IV ВОЗРОЖДЕНИЕ ИРРАЦИОНАЛИЗМА

И все же фактом является то, что 70-е годы ознаменованы эволюцией битничества в сторону восточного мистицизма и неоанархизма. Упоминавшийся уже роман Джека Керуака «Бродяги дхармы», опубликованный в 1958 году, явился предзнаменованием перехода от поисков успокоения в чувственном экстазе и житейской безответственности к одиноким исканиям мистической истины в пустынных горах Калифорнии.

325

жизненного аскетизма. Они штудировали учение дзэн-буддизма и находили удовлетворение в сознательном отказе от житейских утех, отказе, который «не вытекает из слабости, а является результатом душевной силы». Сотни юных выпускников колледжей и университетов отправлялись скитаться в одиночку по горам и пустыням Калифорнии, странного края с шестнадцатимиллионным населением, 80 процентов которого живет в двух городах-гигантах. Там, отвернувшись от общественной жизни, они предавались раздумьям над «философией жизненного ада». Это движение все больше теряет свой социальный радикализм, погружаясь в буддийские мотивы или сближаясь с неоромантическими идеями бродяжничества, которые явились как бы отражением чаяний Германа Гессе. При этом концентрируется внимание на абстрактных рассуждениях о сути человеческой личности, о силе непокоренного духа и о неповторимости индивида.

С течением времени битники становятся просто анархиствующими поэтами, провозглашающими лозунг: «К черту все это!» Они ведь не являются группой с определенной идеологией и программой, а представляют собой неорганизованную кучку нигилистов и экстремистов, действующих в различных сферах жизни. Лоренс Ла Фаве [1] пытается как-то систематизировать их тенденции. Битник — это в области религии приверженец дзэн-буддизма, в философии — экзистенциалист, в области искусства — опровергатель всех приня-

1 La Fave L.

326

тых конструктивно-композиционных принципов, в области политики — анархист, в сфере интимных эротических отношений — сторонник свободной любви. Таким образом, битники — это и антиконформисты, и крайние реакционеры одновременно. Они подчеркивают прежде всего нереальность дел мира сего, дел, которые не только лишены человеческих пропорций, но и потеряли, по их мнению, всякий смысл и уже не только парадоксальны, но и абсурдны. «Чувства и реакции также стали ирреальными. Полная дезорганизация!..» — восклицает Гинсберг [1]. А когда уже обвинена в абсурдности вся совокупность проблем общественной жизни, то поэзия становится для битников единственным оплотом индивидуализма, подлинности и автономии. На общественном форуме молодые ростки собственной чуткости, личные способности, связи, даже улыбки, изящество и очарование чахнут от убийственного разглагольствования и раздумий о деньгах. «Киноболтовня, — пишет Аллен Гинсберг, — болтовня радиопередач, болтовня иллюстрированных изданий, болтовня газет, болтовня школ, болтовня политиков, болтовня судей, болтовня общественных деятелей этого племени, целиком поглощенного борьбой за власть над всем земным шаром...»

1 Ginsberg A. Back to the Wall. — Times Literary Supplement, 6. VIII, 1964.

Аллен Гинсберг заявляет со всей серьезностью: «Поэзия есть возрождение индивидуальной восприимчивости с помощью индивидуализированной поэтики, индивидуальное выражение нонконформизма — это одно несомненно». А вот начало поэмы Гинсберга «Америка»:

327

Америка, я отдал тебе все, и теперь я пустое место.

Америка двух долларов и двадцати семи центов

17 января, 1956.

Я схожу с ума.

Америка, когда мы кончим эту человеческую войну?

Убирайся со своей атомной бомбой.

Мне нехорошо, не приставай ко мне.

Я не стану писать стихи, пока не буду в здравом уме [1].

1 Ginsberg A. How) and other poems. San Francisco, 1959, p. 31.

Гинсберг страстно выражает чувства разочарования и отчаяния своего поколения, его изолированность, растерянность и идейную слепоту, ведущую к мистике.

Ярче всего это выражено в его лучшем произведении — поэме «Вой». В последние годы то, что стояло у колыбели битничества — сознание преступности пугающего и воюющего мира, — встает во главу угла, приняв форму сознания атомной угрозы. Об этом очень убедительно пишет Джеймс Ф. Скотт, чьи высказывания мы уже приводили: «Войны и военный психоз, не способствующие распространению слащавого идеализма, сыграли существенную роль в громком «Нет!», бросаемом писателями-битниками. Кроме того, совре-

328

менная международная обстановка, в особенности же угроза атомного всесожжения, придали битническому отрицанию его решительно молодежный характер. Чудовищная перспектива адской бомбы помогла битникам занять мятежную, но безответственную позицию» [1]. Поскольку старшее поколение дало человечеству Хиросиму, битники считают, что имеют право — как собачка из стихотворения Лоренса Ферлингетти — рассматривать любой символ авторитета как очередное дерево, у которого можно задрать лапу. Поскольку людям все еще приходится жить под угрозой атомной гибели, битники снимают с себя всякую заботу о политических и общественных делах.

1 Scott J. F. Beat Literature and the American Tenn Cult. — American Quarterly, summer 1962.

Подобно Рэю Смиту из романа Керуака «Бродяги дхармы», они увидели на небе мистические слова, провозглашающие «Невозможность Существования Чего-Либо». И приняв это утверждение за абсолютную мудрость, они не испытывают потребности достичь умственной зрелости. Таким образом, порожденная всей атмосферой американской культуры душевная тревога, сопутствующая определенной исторической обстановке, придала ценностям явно отрицательную тональность, чтобы в конце концов превратить их в догму, враждебную как эстетической, так и интеллектуальной зрелости.

329

Борясь в своих субъективных намерениях за право сохранять высшие человеческие ценности, борясь за вещи, для свершения которых нужны душевная сила и мужество зрелого человека, барды битников противопоставили холодному миру бизнеса лишь свою ранимость, присущую незрелой юности. Этот бунт не имел положительного общественного значения, все его достоинство состояло в выявлении того, что буржуазный мир гниет изнутри, что он неспособен создать новые нравственные ценности, новую конструктивную модель жизни.

Художники-битники, воспевавшие стихийные демонстрации молодежи, стали составной частью большого движения протеста против американской социальной и нравственной действительности. Они явились симптомом растущего общественного недовольства. Его провозвестниками.