ГЛАВА I. ИСТОЧНИКИ

Кроме А.А. Шахматова и М.Д. Приселкова, интерес к московскому летописанию проявили в разное время М.Н. Тихомиров, А.Н. Насонов, Н.Г. Бережков, Д.С. Лихачев, Я.С. Лурье, Г.М. Прохоров, В.А. Плугин, Л.Л. Муравьева и др^[99].

Подлинный текст Тр. до нас не дошел. Считают, что она сгорела в Москве во время пожара 1812 г. Мы знаем о ее существовании от Н.М. Карамзина, который сделал из нее «очень много выписок на протяжении первых пяти томов своего труда»^[100]. Таким образом, в науке долгое время от Тр. оставались лишь эти выписки. Однако ее текст прослеживают по двум другим уцелевшим летописям: Симеоновской^[101] (Далее — Сим.) и Рогожскому летописцу^[102] (Далее - Рог.).

Сим. - литературный памятник конца XV в., дошедший до нас в списке XVI в. Она была введена в научный оборот А.А. Шахматовым в 1900 г. После ее тщательного изучения ученый пришел к выводу, что в пределах 1177-1390 гг. в ней идет текст, близкий к тексту Tp^{[103] [104]}. А после опубликования в 1922 г. Н.П. Лихачевым Рог. (сохранился в рукописи 40-х гг. XV в.) оказалось, что он от 1328 г. и до конца 1412 г. «пользуется тем же источником, что и Симеоновская летопись... Оба текста восходят к общему протографу, причем Рогожский летописец лучше передает этот протограф в смысле изложения, хотя и сокращает его... а Симеоновская передает не

Q

протограф, а последующую его переработку» , которая, по мнению другого исследователя - Я.С. Лурье, была произведена в Твери в 1413 г. и лучше всего сохранилась в Рог^[105].

Реконструкция Тр. по выпискам Н.М. Карамзина и ее наиболее полная общая характеристика была дана крупнейшим исследователем русского летописания, учеником А.А. Шахматова М.Д. Приселковым^{[106] [107]. По его мнению, Тр. летописный свод был составлен на основе собранных митрополитом Киприаном материалов, уже после его смерти, но до приезда следующего владыки - Фотия11 и поэтому является митрополичьим сводом.}

Этот вывод М.Д. Приселкова имеет принципиальное значение, так как отделение митрополичьего летописания от великокняжеского вполне может свидетельствовать об известном переломе в отношениях митрополии к московской великокняжеской власти, наступившем после смерти митрополита Алексия. Исследователь объясняет это обстоятельство теми проблемами, которые начинают занимать высшее духовное лицо, в данном случае - Киприана. «Главною задачею нового митрополита становится поднятие авторитета Империи (Византии. - Н.В.), представителем которой он являлся, среди борющихся и враждующих организмов его весьма обширной митрополии, и Киприан не без успеха пытается возвысить митрополию над противоречивыми интересами отдельных феодальных княжеств ... преследуя, как высшую цель, помощь и поддержку от митрополии всея Руси, находящейся в трудных условиях Византийской империи»^[108].

Так на Руси появляется первый общерусский митрополичий свод. В нем отражен состав митрополии «всея Руси», содержатся некоторые сведения по истории Литвы, подробные записи о церковных делах, особенно о деятельности Киприана.

Троицкий летописный свод начала XV в., промосковский по своим политическим симпатиям, довольно лояльно относится к Василию Дмитриевичу. Однако на важнейшие события его княжения смотрит, по наблюдениям Я.С. Лурье, с весьма узкой точки зрения: с позиций митрополита Киприана^[109], который, как известно, был сторонником сильной церковной власти и, где мог, старался возвысить ее над властью великокняжеской. По мнению М.Д. Приселкова, свод закончен после смерти митрополита, что наложило отпечаток на характер изложения событий. «Киприан, будь он составителем свода 1408 г., - пишет исследователь, - сумел бы найти удовлетворительное решение трудному вопросу композиции общерусского свода без явных симпатий к Москве или к тому или другому княжеству. Но свод ...был составлен после его смерти, и сводчик не справился с этою задачею, ярко выразив свои московские симпатии...»^[110].

Поэтому, по мнению А.А. Шахматова, М.Д. Приселкова и др. исследователей, в 1418 г. в митрополичьей канцелярии составляется новый летописный свод, получивший в науке название «Полихрон Фотия». Он также не дошел до наших дней. Его реконструировали из состава свода 1448 г. с привлечением сокращенного изложения Полихрона в Хронографе и Ростовской владычной летописи XV в. В сокращенном изложении текст «Фо- тиева Полихрона» представлен в Софийской I^[111] (Далее — СІЛ) и Новгородской IV^[112] (Далее - Н4Л) летописях.

Как показали позднейшие исследования, новый свод не содержал иных источников, кроме тех, на основе которых создавался свод 1408 г^[113]. Следовательно, главной целью нового свода стала лишь перестройка предшествующей работы. Были расширены хронологические рамки, однако богатство изложения событий Тр. осталось непревзойденным. Это замечание относится и к позднейшим летописям: Никоновской (Далее — Ник.), Львовской, Воскресенской (Далее — Воскр.). В их основе также лежит Тр.

Впоследствии идея А. Шахматова и М. Приселкова о «Полихроне Фотия 1418 г.» была отвергнута следующим поколением летописеведов. Вызвал разногласия и митрополичий свод 1448 г, излагающий события конца княжения Василия I и послуживший, по мнению А.А. Шахматова, М.Д. Приселкова, Я.С. Лурье и др,. протографом для СІЛ и Н4Л. Позднее ученые отказались от этой точки зрения и предпочли говорить о «новгородскософийском Своде» второй четверти XV в., тоже, очевидно, митрополичьим по своему происхождению.

Первой московской великокняжеской летописью был, полагают, «Летописец великий русский». Он возник в XIV в., и его повествование доведено до смерти Дмитрия Донского. К этому своду продолжало примыкать и позднейшее великокняжеское летописание. О нем упоминает Тр. под 1392 годом.

По мнению М.Д. Приселкова, в 1426 г., после смерти Василия I, в Москве был составлен новый летописец, заканчивавшийся известием о смерти этого великого князя. Основанием для подобного вывода может служить запись под 6940 годом: «Князь великий по отечеству и по де детву искаше стола своего...

Известия «Летописца великого русского» за время от 1390 г. до 1425 г. отражены в редакциях 1472 г.: в Никаноровской^{[114] [115] [116] (Далее - Нкр) и Воло-}

ΛΛ

годско-Пермской (Далее - ВП) летописях и своде 1479 г., а также в редакции XVI в.: в Воскресенской^[117] летописи и в списке Царского летописца^[118], промосковских по своему происхождению.

Но кроме Москвы, которая с XV в. начинает играть главенствующую роль в создании летописей, летописные своды создавались и в других крупных русских центрах. Таковыми являлись Великий Новгород, Псков, Тверь, Нижний Новгород, Суздаль, Ростов, Рязань.

Лучше всего сохранились новгородские, псковские и тверские летописи. Являясь по своему характеру местными хрониками, они в то же время нередко освещали события общерусского значения и степень участия в них главы Московского великого княжества. Последнее обстоятельство особенно важно, так как составить по возможности более полное представле- ниє о деятельности интересующего нас князя можно лишь в том случае, если имеется возможность проанализировать и сравнить отношение к нему не только единомышленников, но и лиц, по воле случая вынужденных следовать в фарватере его политики, а также его политических противников.

Летописание Твери, тесно связанное с общерусской и московской традицией, сохранилось и в Тверском сборнике XVI в^[119]. Он передает тверскую летопись середины XV в. Тверь - давний соперник Москвы в претензиях на Владимирский великокняжеский стол. Поэтому трудно ожидать от местного автора объективной оценки деятельности Василия I.

Ценные сведения по истории московско-новгородских отношений дают новгородские летописи, также критично настроенные в отношении Москвы. Среди них выделяется своим значением Новгородская I летопись^[120] (Далее - НІЛ). Она известна в двух изводах: старшем, доведенном до 1333 г., и младшем, заканчивающимся событиями середины XV в. и представляющем для нас особый интерес. Обращает на себя внимание и Н4Л, включающая в себя и Новгородско-Софийский свод. Новгородские летописцы очень сдержанно отзываются о Василии I. Великий князь пытался распространить свое влияние на Двинскую землю, чему активно сопротивлялся Великий Новгород. Новгородцы пристально следили за состоянием дел на Москве, были в курсе московско-литовских и московско-ордынских отношений и в случае усиления позиций московского князя, как правило, отсылали от себя его наместника и приглашали в качестве такового князя из Литвы. Настроенные явно недоброжелательно, они все же не допускают резких выпадов в адрес Василия Дмитриевича. Ряд летописей XV в., особенно второй его половины (Софийская II и Львовская), почтительно называют его «благоверным и христолюбивым», «благородным и благочестивым»^{[121] [122].}

Псковское летописание отразило раздражение псковичей по поводу внешнеполитической деятельности московских властей конца XIV — начала XV в. Местные летописцы иногда осуждают нежелание Василия Московского противостоять Витовту в наступлении последнего на северозападные русские земли.

Проявили интерес к деятельности Василия I и составителя Русского Хронографа редакции 1512 г. Основное внимание они уделили его ратным делам: походу на Нижний Новгород, на Оку для битвы с Тимуром, брани с Витовтом и т.д . В рассказах об этих событиях летописцы неизменно подчеркивают разумность и «благочестивость» действий московского князя.

Одобрение внешнеполитических акций великого князя Василия I находим и в Никоновской летописи^{[123] [124] - огромном летописном своде первой четверти XVI в., созданном книжниками митрополичьей кафедры. Ее ис- точниковая база разнообразна и колоссальна: она опиралась прежде всего на Сим., Хронографический список Новгородской пятой летописи (Далее - Н5Л), Иоасафовскую летопись[125], Свод 1518 г.[126], Хронограф первоначальной редакции[127] и др. Но известия Ник. носят причудливый, фольклорный характер.}

При работе над темой привлекались и западно-русские летописи^[128]. Они основываются в основном на СІЛ. Исключение составляет Хроника Бы- ховца XVI в., имеющая ряд самостоятельных, но, порой, противоречивых чтений.

При общей оценке характера летописных известий интересующего нас времени обращает на себя внимание, прежде всего их тенденциозность. «Сопоставление между собой параллельных летописных текстов с несомненностью обнаруживает влияние «политических страстей и мирских интересов» на работу летописца. Летопись предназначалась в первую очередь не для потомков, а для современников, и летописные своды использовались в политической борьбе...»^[129].

Однако, несмотря на свою тенденциозность, летописи дают нам вполне добротную фактологическую канву событий интересующей нас эпохи. В них содержатся биографические сведения о Василии I, материалы о его поездках в Орду, дипломатических переговорах, взаимоотношениях с другими русскими великими и удельными князьями, церковью. В определенной степени освещена его деятельность по строительству и оформлению храмов, основные черты и направления внешней политики. Летописные своды содержат также некоторый материал о ближайшем окружении Василия Дмитриевича, о его боярах и порой освещают их деятельность. Однако, по наблюдению Я.С. Лурье, нет ни одной исследовательской работы, в которой описание событий княжения Василия Дмитриевича предварялось бы сколько-нибудь полным анализом летописных сводов, повествующих об этих событиях. Сам ученый предпринимает такую попытку и приходит к выводу о необходимости реконструкции политической истории времени Василия I^[130]

Внутриполитические мероприятия Василия Московского освещены в летописях слабо. Это, несомненно, осложняет решение стоящей перед нами задачи и обязывает в этой части работы обращаться к актовому материалу.

Актовый материал

От княжения Василия Дмитриевича до нас дошло чуть более 30 грамот великого князя, изданных от его имени . Однако актовая база может быть расширена путем привлечения грамот других князей, а также деятелей церкви с упоминанием или ссылкой на интересующего нас князя или на выданные им, но не сохранившиеся грамоты.

По своему характеру и информационной нагрузке все отобранные для анализа грамоты могут быть классифицированы следующим образом:

- духовные грамоты Василия I;

- договорные грамоты, заключенные Василием с другими великими и удельными князьями;

- грамоты текущего управления: жалованные, правые, уставные и др. Среди них особняком стоит Двинская уставная грамота.

Кроме того, имело место обращение к духовным и договорным грамотам или ссылкам на них Дмитрия Донского.

Духовные грамоты великих московских князей - это акты большого политического значения, т.к. касаются не только вопросов передачи движимого и недвижимого имущества наследникам, но и позволяют проследить мероприятия великих московских князей по увеличению владений своего княжества и формированию территории Московского государства.

Первичную информацию об интересующих нас духовных грамотах великого князя Василия Дмитриевича Московского дают исследования В.А. Водова и С.М. Каштанова . Ученые выясняют, где и кем были со- ^{[131] [132] ставлены, при чьем участии, насколько формуляр Василия Дмитриевича совпадает с формуляром грамот его предшественников, степень влияния церкви при их оформлении и т.д.}

В частности С.М. Каштанов, сравнивая завещания Дмитрия Донского, Василия I, великой княгини Софии Витовтовны и Василия II, установил, что на грамотах Дмитрия, Софьи и Василия Темного имеется символическая инвокация в виде креста. Ее нет в трех духовных грамотах Василия Дмитриевича. Исследователь объясняет это ослаблением влияния митрополичьей канцелярии на великокняжескую после смерти Киприана^[133]. Как известно, именно в это время происходит составление первой духовной грамоты Василия Дмитриевича. Но с назначением на русскую митрополию Фотия и его приездом в Москву влияние церкви в деле оформления великокняжеских грамот, на наш взгляд, восстанавливается, причем, не просто восстанавливается, а возрастает. Так, начиная со второго завещания Василия Дмитриевича, в духовные вводится указание на благословение митрополита: “по благословленью отца нашего Фотия, митрополита Киев- скаго и всия Руси”^[134]. До этого подобный оборот в духовные грамоты князей не вставлялся, хотя аналогичный встречается в договорных грамотах Дмитрия Донского.

Далее, отчество великих князей встречается только в интитуляции духовных грамот Ивана Ивановича и Дмитрия Ивановича. Ни до, ни после них оно не употреблялось^[135]. Так, если в духовной Донского читаем: “...се яз, грешный худыи раб божии Дмитрии Иванович...”^[136], то в духовной его сына: “се яз, грешный худыи раб божии Василеи...”^[137] Все эти аспекты свидетельствуют о возрастании роли церкви в оформлении великокняжеских грамот.

Сохранились три духовные грамоты Василия I. Все они, по-видимому, были составлены в великокняжеской канцелярии при участии бояр из ближайшего окружения великого князя. Основная работа по редактированию текстов велась дьяками. Нам известны два имени дьяков времен Василия Дмитриевича: Тимофей Ачкасов и Алексей Стромило^[138].

Составленные грамоты, как правило, подлежали утверждению, т.е. подписывались великим князем или его боярами, или митрополитом и скреплялись печатью^[139]. На лицевой стороне всех духовных грамот Василия I «привешены» княжеские печати, а вторая и третья, кроме того, утверждены и митрополитом Фотием.

По мнению Л.В. Черепнина, первая духовная грамота Василия I была составлена между 16 сентября 1406 г. и до 7 июня 1407 г., т.е. после смерти митрополита Киприана, но до смерти великой княгини Евдокии^[140]. А.А. Зимин конкретизирует эту дату. Он полагает, что, скорее всего, грамоту следует отнести к моменту выступления Василия в поход на Витовта, т.е. 7 сентября 1406 г.; в это время Киприан был уже болен^[141]. Принципиальной разницы между датировкой Л.В. Черепнина и А.А. Зимина нет. Но, думается, предположение последнего автора ближе к истине.

Действительно, духовные грамоты князья составляли, как правило, в экстренных случаях: во время болезни, перед походом, в случае смерти наследника и т.п. Василий Дмитриевич пишет грамоту «в своем смысле, добр, здоров». Поэтому причиной, побудившей его к составлению завещания, вполне могла стать подготовка к военному походу, который и состоялся 7 сентября 1406 г.

Интересны рассуждения исследователей по вопросу о составлении второй духовной грамоты Василия I. Л.В. Черепнин предлагает датировать ее июлем 1417 г. В это время у великого князя умирает сын Иван, который должен был наследовать отцу согласно первому завещанию. Поэтому возникла настоятельная потребность в составлении нового, уже на имя второго сына - Василия Васильевича^[142]. Эту точку зрения также оспаривает А.А. Зимин. По его мнению, грамота могла быть составлена не ранее конца 1419 - начала 1420 г. При этом ученый исходит из осложнившихся отношений между Москвой и Нижним Новгородом. Из Москвы бегут нижегородские князья Иван и Данило Борисовичи. В Орде они получили ярлык на свои «отчинные» владения, в результате чего Суздальско-Нижегородская земля «отложилась» от Москвы. Василий Дмитриевич, желая сохранить зависимость Нижнего Новгорода от Москвы, выдает свою дочь Василису за Александра Ивановича Суздальского, а после его смерти - вторично — за другого нижегородского князя Александра - сына Данилы Борисовича. А это, по мнению А.А. Зимина, могло произойти на рубеже 1419-1420 гг^[143].

Вопрос о датировке второй духовной грамоты московского великого князя интересовал и И.Б. Грекова. Он привлек обширный фактический материал по истории Северо-Восточной Руси 20-х гг. XV в. и пришел к выводу о возможности новой датировки второй духовной грамоты Василия I. Его рассуждения сводятся к следующему: «1417-1423 гг. не были тем временем, когда могло состояться предоставление ярлыка нижегородскому князю и могло произойти составление «второй духовной грамоты» Василия I. Мы считаем возможным, - пишет ученый, - датировать передачу ярлыка на Нижний Новгород князю Даниилу 1424 г. и вместе с тем признаем этот год наиболее вероятной датой составления интересующей нас грамоты. Это был тот год, когда... Улуг Мухаммед временно распространил свою власть на Волжские «улусы» Орды, когда Нижний Новгород оказался отделенным от Московского государства, когда между Москвой и Вильно уже существовали оформленные союзные отношения (об этом речь шла в грамоте марта 1423 г.) и их оставалось еще раз подтвердить, когда конфликты князя Василия I с князем Константином были забыты или отодвинуты на второй план (в рассматриваемой грамоте имя князя Константина уже фигурирует)... Если наш главный вывод правилен, то так называемая «вторая» духовная грамота Василия I должна стать «третьей грамотой», а «третья» духовная грамота «займет место второй»^[144].

Таким образом, видим, что единого мнения по данному вопросу в науке пока не существует. Но наиболее убедительной нам представляется точка зрения И.Б. Грекова, относившего составление второй духовной грамоты Василия I ко времени более позднему, чем это делали Л.В. Черепнин (около июля 1417 г.) и А.А. Зимин (конец 1419 - начало 1420 гг.). В самом деле, то обстоятельство, что в грамоте фигурирует имя Константина Дмитриевича, долгое время находившегося в ссоре с великим князем (Константин «не въсхоте сътвори воли его»^[145] - признать Василия Васильевича старшим братом и будущим наследником великокняжеского престола, а потому отъехал в 1419 г. в Новгород) и вернувшегося «на Москву» только в 1421 г., уже не позволяет датировать ее ранее 1421 г. И.Б. Греков упустил из виду и еще одну немаловажную деталь: в числе послухов при составлении грамоты присутствовал сын серпуховского князя Владимира Андреевича Ярослав Владимирович^[146]. Как свидетельствуют летописцы, он в 14141415 гг. бежал в Литву и «приеха из Литвы», как и Константин, в 1421 г^[147]. Следовательно, нижней границей составления «второй духовной грамоты» Василия Дмитриевича может быть принят 1421 г. И.Б. Греков датирует ее

1424 г.

При этом «вторая» и «третья» грамоты меняются местами. Думается, такая перестановка грамот вполне оправдана. И вот почему.

В «третьей» духовной грамоте, датируемой мартом 1423 г. (имеется пометка на списке - Н.В.), великий князь благословляет сына своего, князя Василия «своими примыслы, Новым городом Нижним»^[148]. В так называемой же «второй духовной грамоте» о Нижнем Новгороде говорится как о земле, временно «отложившейся» от Москвы: «А оже ми даст бог Новгород Нижнии, и яз и Новым городом Нижним благословляю сына своего, князя Василья»^[149]. Летописи в разделе до 1423 г. не содержат никаких известий о том, что отношения между Москвой и Нижним Новгородом ухудшились или, более того, между ними произошел разрыв. Зато под

1425 г. в Никоновской летописи после сообщения о смерти Василия I идет запись: “Князь же Юрии Дмитриевич слышавъ идущу на него силу многу з братаничемъ его съ великимъ княземъ Висальемъ и з братьего его Дмитриевичи, и побеже в Новгородъ Нижний, и сяде там со всеми людми своими..."^[150] Видимо, бегство Юрия в Нижегородские земли не было случайным. По всей вероятности, он надеялся найти здесь понимание и поддержку. А это было возможно только при условии разрыва отношений между Москвой и Нижним Новгородом. Таким образом, есть некоторые основания предполагать, что так называемая «вторая духовная грамота» была составлена позже 1421 г. и может рассматриваться по времени составления как третья. В пользу этого свидетельствует, на наш взгляд, и еще одно наблюдение над текстами грамот.

В «третьей» духовной грамоте (март 1423 г.) отсутствует имя Константина Дмитриевича, хотя перечислены остальные братья, а относительно благословения Василия Васильевича великим княжением неуверенно сказано: «А даст бог сыну моему великое княжение, ино и яз сына своего благословляю...»^[151]. Грамота составлялась, очевидно, в то время, когда ссора великого князя с Константином еще не была улажена, и Василий не мог рассчитывать на поддержку всех братьев, передавая великое княжение по своей смерти не Юрию Дмитриевичу, а своему сыну.

Константин, как уже отмечалось, вернулся в Москву в 1421 г. Тогда же «приеха из Литвы» и Ярослав Владимирович, сын Владимира Андреевича Серпуховского^[152]. Если предположить, что Ярослав прибыл «на Москву» раньше Константина (к сожалению, летописи таких данных не содержат. — Н.В.), то получится, что так называемая «третья духовная грамота» Василия I была составлена не в 1423 г., а в 1421г.,· после возвращения к великому московскому князю Ярослава, но до возвращения Константина. И эта грамота становится второй по времени своего возникновения. А составление так называемой «второй духовной грамоты» относим к 1421-1425 гг., и она становится третьей духовной грамотой великого князя.

В обеих грамотах (второй и третьей) великий князь Московский поручает «свою семью и наследника, своему брату и тестю, великому князю Ви- товту»^[153]. Это распоряжение требовало ознакомления литовского князя с текстом завещания. Данное поручение было возложено на митрополита Фотия и исполнено им в 1423 г^[154]. К сожалению, не представляется возможным определить, какую именно грамоту (вторую или третью) возил Фотий к Витовту.

Не имеется также никаких известий относительно представления Василием I своего духовного завещания хану. Более того, в летописях между 1421-1424 гг. совершенно отсутствуют какие-либо сообщения о поездках русских людей в Орду. Это позволило Л.В. Черепнину предположить, что Василий Дмитриевич «отступил от старого обычая посылать княжеские духовные на утверждение хана»^[155].

Кроме духовных грамот Василия Дмитриевича мы привлекали к работе также духовные его отца (о них разговор особый в основном тексте диссертации. - Н.В.), дяди - серпуховского князя Владимира Андреевича (грамота составлена около 1401-1402 гг.) и жены - великой княгини Софии Витовтовны (по мнению Л.В. Черепнина, грамота написана в июне-июле 1451 г.)^[156]. Все они позволяют составить представление о том, как в процессе объединения русских земель удельные князья теряют свои привилегии: право распоряжения своими владениями, командования местным ополчением, право суда и сбора доходов; теряют даже внешние признаки былой самостоятельности^[157].

Ценный материал в плане раскрытия темы содержит и другая группа грамот - договоры великих и удельных князей.

Известны и введены в научный оборот шесть докончаний Василия Дмитриевича: четыре его докончания с удельными князьями московского дома — Юрием Дмитриевичем Галицким, Андреем Дмитриевичем Можайским, Петром Дмитриевичем Дмитровским, Владимиром Андреевичем Серпуховским — и два докончания с великими князьями: Федором Ольго- вичем Рязанским и Михаилом Александровичем Тверским.

Договоры Василия Дмитриевича с серпуховско-боровским князем Владимиром Андреевичем от января 1390 г. и 1401-1402 гг. рисуют интересные политические мероприятия московского правительства по расширению территории Московского княжества; дают представление о ближайших задачах, которые ставил перед собой великий князь в тот или иной период своего княжения; отражают степень политического значения и авторитета Владимира как удельного князя эпохи Василия I; содержат сведения о распределении политических и военных функций между обоими князьями и пр.

Очень бедны документы, характеризующие отношения великого князя Василия Дмитриевича с другими князьями московского дома. Сохранились договоры Василия с братьями Андреем' и Петром от 1401-1402 гг. и докончание с Юрием от 1390 г. Причем, договор с Юрием остался неоформленным. Нет никаких его следов в московском великокняжеском архиве. По мнению Л.В. Черепнина, он вышел из канцелярии галицкого князя и не был утвержден старшим Дмитриевичем, поскольку Юрий признал в нем право на великое княжение лишь за Василием I, но не за его детьми^[158].

Целью составления договоров Василия с двумя другими братьями явилась необходимость в подтверждении их права на наследственное владение своими уделами. Эти документы находятся в тесной взаимосвязи с вышеупомянутым докончанием 1401-1402 гг/ Василия I с Владимиром Андреевичем, в котором великий князь нарушает обещание, данное братьям.

Можно указать на существование еще одного договора Василия «с меньшою братьею, со князем Ондреем»; ссылка на него имеется в Описи архива Посольского приказа за 1626 г^[159]. К сожалению подробных сведений об этом документе привести мы не можем.

В конце XIV- начале XV в. Василием Дмитриевичем были заключены еще две докончальные грамоты: в 1396 г. с великим тверским князем Михаилом Александровичем и 25 ноября 1402 г. - с Федором Ольговичем Рязанским. Кроме того, та же Опись 1626 г. называет копию еще одного договора московского князя с рязанским князем Иваном Федоровичем. Л.В. Черепнин датирует его 1417 г^[160].

В основе договора от 25 ноября 1402 г. лежит текст соглашения московско-рязанской грамоты 80-х гг. XIV в. В новую грамоту были внесены некоторые дополнения и изменения, вызванные исторической ситуацией начала XV в. В договоре 1402 г. получило яркое отражение стремление великого московского князя втянуть рязанско-ордынские и рязанско-литовские связи в орбиту своего влияния и таким образом подчинить Рязань своим планам.

Договор старшего сына Донского с Михаилом Александровичем представляет собой список второй половины XV в. Анализ его текста позволяет проследить изменение статуса великого тверского князя в системе русских княжеств в связи с усилением самостоятельности Твери при Василии L

Других договорных грамот Василия Дмитриевича с князьями иных княжеств не имеется или не сохранилось. Правда, существует ссылка на копию докончания московского великого князя с князем Дмитрием Семеновичем Тарусским, которую Л.В. Черепнин считает возможным датировать 1401-1402 гг. Однако, что-либо об этой грамоте сообщить затруднительно.

Опись 1626 г. ссылается еще на одну недошедшую до нас договорную грамоту Василия 1-е Великим Новгородом. На ее существование указывают и летописцы. Причем, указывают дважды: под 1399 г. («послаша Ho- вогородцы послы к великому князю... и взяша с великим князем мир по старине»^[161]) и под 1424 г. («князь великий Василий целовал Новугороду

Великому на том, что ему отступитися их вотчины Бежицкаго Верха до Волока да Волотцких мест, а Наугородци целовали великому князю, что им княжчин всех отступитися где ни есть»^[162]). Исходя из этого, В.А. Водов предположил, что договор мог быть заключен в 1399 г., либо в 1424 г^[163]. Но летописцы под 1399 г. и 1424 г. повествуют о двух совершенно разных событиях, каждое из которых могло иметь своим следствием заключение отдельного договора. Поэтому, на наш взгляд, речь должна идти о составлении не одной, а двух грамот: грамоты 1399 г. и грамоты 1424 г.

Для получения более полных сведений о личности Василия I и его политических шагах к анализу привлекались документы, составленные от имени других лиц - современников московского князя, а также грамоты его предшественников и потомков. C одной стороны, это договоры Великого Новгорода и Пскова, подписанные ими с Литовским орденом соответственно в 1421 г. и 1417 г. Обе грамоты вскрывают характер взаимоотношений Василия Московского с Псковом и Новгородом. C другой стороны, это ряд докончаний Дмитрия Ивановича Донского, Василия III и Ивана III, заключенные ими в разное время с серпуховско-боровскими, галицко- звенигородскими, можайскими, углицкими и верейско-белозерскими удельными князьями московского дома, а также с великими князьями тверскими и рязанскими^[164].

Духовные и договорные грамоты Василия I являются ценнейшим историческим источником для изучения социально-экономических отношений, внутренней и внешней политики Московского княжества в конце XIV- первой четверти XV в. .

Особую группу источников составили акты текущего управления: жалованные, указные, уставные, данные и др. грамоты. До нас дошло 24 таких акта, составленных от имени Василия I и отредактированных в его канцелярии: 9 из них было пожаловано Троице - Сергиеву монастырю, 1 — митрополичьему Нижегородско-Благовещенскому монастырю, 1— Успенскому на Воинове горе и 1 - Спасо-Евфимиеву монастырю. Кроме того, имеются сведения о великокняжеских пожалованиях Симонову и Горицкому монастырям^[165].

При Василии I льготы и пожалования давались также и частным лицам — светским и духовным землевладельцам. Так, имеется грамота от 30 января 1424 г., предоставляющая податной и судебный иммунитет на запустевшие земли в Осецком стану Костромского уезда Ивану Кафтыреву^[166]. Две грамоты Василия Дмитриевича упоминает Опись Посольского приказа 1626 г.: «жалованную грамоту великой княгине Марье на слободку Чагощу и грамоту правую, что судил князь великий Василий Дмитриевич Ивана Федоровича с Иваном с Хоробровым»^[167].

Большой интерес представляют также грамоты, выданные великим князем митрополиту Фотию: жалованная грамота 1410-1425 гг. о запрещении посторонним людям ездить непошлым путем (без уплаты пошлины) через митрополичью слободку Караш Ростовского уезда^[168]; 1421г. — «о дозволении купить в Тальше волостную Яковлевскую деревню, с тем, чтобы она тянула судом и пошлинами к митрополиту»^[169]; жалованная, льготная и несудимая грамота, датируемая февралем 1425 г., на села Андреевское и Мартемьяновское, во Владимирском уезде^[170]. '

Перечисленные выше грамоты Василия I, а также 29 грамот его потомков с упоминанием и ссылкой на грамоты Василия Дмитриевича, свидетельства Описи Посольского приказа 1626 г. отражают в определенной степени политику интересующего нас князя по отношению к светским и духовным землевладельцам; содержат сведения о практике раздачи земельных владений и санкционировании их приобретений, о развитии податного и судебного иммунитетов в Московском княжестве при Василии I. Наличие же на некоторых грамотах боярских подписей позволяет выявить круг лиц - приближенных великого князя, и-судить о порядке делопроизводства в великокняжеской канцелярии^[171].

Среди других грамот этой группы особое место занимает «Уставная грамота Василия Двинской земле»^[172]. Поэтому есть смысл охарактеризовать ее отдельно.

Одни исследователи относят ее к 1397 г., «когда Двина «задалась» за Московского великого князя» (М.Ф. Владимирский-Буданов, А.А. Шахматов, Л.В. Черепнин), другие - к 1398 г., когда на Двину был послан великокняжеский наместник Федор Ростовский (Н.Р. Загоскин, М.П. Мрочек - Дроздовский). Есть все основания полагать, что перед тем, как приступить к составлению уставной грамоты Двинской земле, или во время этого составления, правительство Василия Дмитриевича ознакомилось с местными порядками и взаимоотношениями, существующими в социальной структуре двинского общества, и постаралось приспособить к ним свое управление^[173]. Так, например, внешне грамота обращена ко всему населению Двин- ской земли: «Се яз, князь великий... пожаловал есмь бояр своих двинских, также сотского и всех черных людей Двинские земли»^{[174] [175] [176]. А также указана возможность назначения наместниками местных бояр: «Коли кого пожалую своих бояр... или кого пожалую наместничеством из двинских бо-}

79

яр...» .

Действовала Двинская Уставная грамота очень короткое время — пока Двинская земля принадлежала Москве, но значение ее огромно. Грамота фактически открывает историю законодательства Московского государства, поскольку является первой известной исторической науке попыткой обобщения действовавших в Московском княжестве норм и правил и применения их на только что присоединенной территории.

В целом, Двинская Уставная грамота отражает борьбу между Новгородом и Москвой конца XIV в. Непосредственное же назначение данной грамоты заключалось в привлечении путем союза с двинским боярством на сторону Московского князя Заволочья — стратегически и экономически важного для Москвы Новгородского владения. Присоединение Двины к Москве было проведено в определенных формах традиционного права: через заключение уставной грамоты, которая, по замечанию Л.В. Черепнина, «оформила политический договор между Двинской землей... и Василием

Дмитриевичем московским о подчинении... с одной стороны, и защите... C

- 80 другой» .

Взаимоотношения великокняжеской власти и митрополичьей кафедры в период собирания земель и формирования Московского государства определяют памятники церковной юрисдикции. В пределах рассматриваемого периода это, прежде всего, Уставная грамота великого князя Василия Дмитриевича и митрополита Киприана о церковных людях, датируемая 28

О *

июня 1404 г грамота, заключенная Василием с тем же митрополитом 12

декабря 1402 г. и подтверждающая княжеские уставы и сочинения в защиту прав и привилегий церкви ; аналогичная грамота от 26 июня 1419 г., заключенная великим московским князем и митрополитом Фотием . C деятельностью Киприана и Фотия на Руси связывают составление и еще одного памятника церковной юрисдикции - «Правосудия митрополичья»^{[177] [178] [179] [180]. Его датировка затруднена. Дело в том, что данный документ был вызван к жизни сложными взаимоотношениями митрополичьей кафедры с новгородцами, которые настаивали на своей исключительной подсудности местному архиепископу. Вопрос о митрополичьем суде в Новгороде не был урегулирован при Киприане, им пришлось заниматься и Фотию. «Поэтому почва для создания «Правосудья митрополичья», - заключает исследователь И.А. Голубцов, готовивший к публикации этот памятник, - была одинаково налицо как при Киприане, так и при Фотии»[181] [182]. В связи с новгородскими событиями следует упомянуть настольную грамоту Киприана новгородскому архиепископу Иоанну «О подсудимости ему духовенства,}

п/

неприкосновенности Софийских отчин и пошлинах церковных» .

В этих грамотах фиксируется судебный и податной иммунитет митрополичьего дома, показана организация управления церковными землями, разграничена сфера церковного и великокняжеского влияния.

Эпистолярная публицистика

К данному виду источников относятся послания настоятелей монастырей великому князю Василию Дмитриевичу, послания Киприана и Фотия своей пастве, послания и переписка между высшими церковными чинами и великим московским князем.

Важным источником по изучению взаимоотношений Василия I с церковью являются четыре грамоты константинопольского патриарха Антониа, отправленные им в русскую митрополию в 1393 г.: 1) великому князю Василию Дмитриевичу с известием о мерах, принятых против непокорных митрополиту новгородцев и с укоризною за неуважение к патриарху и царю ; 2) новгородцам с увещеванием подчиниться митрополиту Киевскому и всея Руси^{[183] [184]; 3) суздальскому архиепископу Евфросину с известием, что патриаршие послы разберут его спор с митрополитом о Нижнем Новгороде и Городце[185]; 4) митрополиту Киприану[186].}

Очень любопытные сведения о взаимоотношениях церковной и светской власти на Руси конца XIV- начала XV в. содержит духовная грамота митрополита Киприана, составленная 12 сентября 1406 г.^[187], а также ряд его прижизненных грамот^[188].

Очень информативны документы, имеющие отношение к деятельности Фотия. Это и его поучения великому князю Василию Дмитриевичу о неприкосновенности церковных имуществ^[189], и послание «князем и священническому и иноческому чину»,^[190] и послания во Псков, призванные укрепить на северо-западе не только митрополичью власть, но и великокняжескую^[191], и ряд посланий и грамот настоятелям монастырей^[192]. Обращают

также на себя внимание два письма митрополиту Фотию. Одно отправлено в 1415 г. литовскими епископами: они отказываются признать над собой его власть^{96 [193] [194]. Второе представляет собой грамоту константинопольского патриарха Иосифа II о Григории Цамблаке .}

Наконец, поучительно послание Василию I, составленное между 13991402 гг. игуменом Кириллом Белозерским, с призывом о примирении с суздальскими князьями^[195].

К разряду эпистолярной публицистики относятся Степенная и родословные книги. В Степенной книге, составленной в третьей четверти XVI в., сообщаются биографические сведения о Василии Московском. Здесь его называют «благородным и царскоименитым, самодержавным», «правдивым», «благоверным и православным»^[196]. .Это, пожалуй, самая восторженная оценка, данная Василию Дмитриевичу древнерусскими книжниками. Также интересны новые родословные книги XVI в., опубликованные сотрудниками Института истории СССР АН СССР^[197]. Они позволяют проследить родословия удельных князей московских, суздальских и нижегородских, получить сведения о ближайшем окружении Дмитрия Донского и его преемников (Василия I и Василия II). Выявив круг сподвижников Василия I, можно судить о степени его приверженности политическому курсу отца.

Эти и некоторые другие документы позволяют в определенной степени изучить окружение московского великого князя конца XIV- первой четверти XV в., его отношение к константинопольской патриархии, ее ставлен-

никам на Руси - митрополитам Киприану и Фотию, установить, насколько совпадали политические линии этих исторических персонажей, и, кроме того, проливают свет на некоторые черты политики Василия I в отношении вновь присоединенной Нижегородской земли.

Литературные произведения

Определенная оценка Василия Дмитриевича как политического и государственного деятеля содержится в литературных памятниках средневековой Руси: в «Сказании о Вавилоне граде», «Задонщине», «Повести о Темир-Аксаке»^[198].

Исторические сочинения авторов XVI - XIX вв.

Определенный интерес представляют «Записки о Московии», сделанные австрийским дипломатом Сигизмундом Герберштейном^[199], долгое время жившим в Москве, лично знакомым со многими представителями двора Василия III и общавшимся как с приверженцами, так и с политическими противниками великого князя. С. Гербер штейн чрезвычайно интересовался памятниками русской письмености: ему переводили летописи, Судебник 1497 г. и др. материалы. В результате послу австрийского эрцгерцога Фердинанда удалось собрать и записать разнообразную информацию о внутренней и внешней политике Русского государства, экономическом развитии и быте входивших в него народов, а также общественной мысли и культуре. Материалы, собранные С. Герберштейном, были опубликованы на Западе в XVI в., в начале XX столетия они были переведены на русский язык, а в 1988 г. выдержали еще одно издание, отредактированное и исправленное А.В. Назаренко. Однако к “Запискам о Московии” подходить следует осторожно, помятуя о том, что обильная информация не всегда в них объективно изложена. Поэтому сообщения С. Герберштейна необходимо сверять с летописями.

Некоторые интересные известия, проливающие свет на обстоятельства княжения Василия I, сохранились в исторических сочинениях XVIII века. Среди них - «История Российская» В.Н. Татищева^[200], М.М. Щербатова^[201] и «Записки касательно Российской истории» императрицы Екатерины II^[202]. Правда, к первым двум авторам в исторической науке отношение непростое; их труды стали предметом специальных исследований и споров. Менее изучены исторические сочинения Екатерины И. В данном исследовании «Записки» привлекались как дополнительный источник, имея ввиду их неоригинальный характер: Екатерина опиралась на труд В.Н. Татищева и различные летописные памятники, в том числе западнорусские летописи и Ник. в каком-то не дошедшем до нас списке. C этим материалом императрица обращалась достаточно вольно, поэтому ее сообщения следует уточнять по более достоверным источникам. ·'

Данный разряд источников представлен и сочинением А.Ф. Малиновского «Обозрение Москвы»^[203]. Автор с 1778 г. состоял на службе в Коллежском архиве. В его распоряжении оказался уникальный материал: остатки Московского великокняжеского архива, Царского архива и Архива Посольского приказа. Рассказанные им «происшествия при великом князе Василии I» представляют определенный интерес.

О положении дел в Золотой Орде в конце XIV- начале XV в. рассказывают арабские, персидские и турецкие источники, собранные российским востоковедом Владимиром Густавовичем Тизенгаузеном^[204]. Представленные ученым материалы помогают лучше понять обстоятельства войны золотоордынского хана Тохтамыша с выдающимся полководцем и правите- лем Тимуром. Известно, что сын Донского Василий был причастен к этим событиям. Правда, среднеазиатских средневековых книжников - авторов данных «рассказов», мало интересовала внутренняя жизнь Золотой Орды, ее отношения с Русью, и уж вовсе никакого внимания они не проявили к личности Василия I, но зато сообщили некоторые сведения о золотоордынских правителях и «великолепном» Тимуре. Обращение к материалам, собранным В.Г. Тизенгаузеном, оказывается весьма полезным и позволяет почувствовать атмосферу, в которой действовали интересующие нас исторические персонажи.

Нумизматические материалы

В качестве исторических источников были привлечены также материалы нумизматических исследований, особенно Г.А. Федорова-Давыдова^[205]. Ученый предложил свою периодизацию чеканки Василия I, а, основываясь на сравнительном анализе надписей на ордынской стороне монет, уточнил характер взаимоотношений московского великого княжества с Ордой^[206].

Интересный материал дают наблюдения над типами русских легенд и сюжетов на монетах Москвы эпохи Василия I, отражающих притязания на верховенство в Русской земле московского князя, обладателя прерогатив Владимирского великого княжества^[207].

Нумизматические материалы, изученные Г.А. Федоровым-Давыдовым, позволяют остановиться на целом ряде аспектов княжения Василия Дмитриевича Московского: определить его основные политические задачи; понять, как и насколько полно они решались в тот или иной период его княжения; проследить, как складывались взаимоотношения Москвы с Ордой; изучить степень влияния ордынского чекана на состояние денежных дел в

Москве; охарактеризовать состояние торговли в Московском великом княжестве при Василии I.

Кроме того, монеты дают некоторый дополнительный материал для понимания взаимоотношений между представителями московского великокняжеского дома. В связи с этим значение результатов вышеупомянутых исследований трудно переоценить.

Выявленный круг источников позволяет в общих чертах составить научную биографию великого князя Московского конца XIV— первой четверти XV в. Василия I Дмитриевича, раскрыть его возможные сильные и слабые стороны как политика. Однако источники совершенно не содержат сведений о личных качествах этого человека: его портрете, чертах характера, привязанностях и привычках. А это заведомо обедняет наше представление о нем, как о личности.