профессиональная лексика или специальный словарь

(словарь какой-либо профессии, специальности, промысла и т. д.).

§ б. Как это будет показано ниже (см. §§ 11—13), происхождение диалектов связано с большей или меньшей разобщенностью их носителей в прошлом.

определенную цзыковую реальность. Он обрадует сложную систему, в состав которой входят все его разновидности.

Следует считать в корне неправильной индивидуалистическую и идеалистическую концепцию, характерную для младограмматиков, согласно которой языковой реальностью является лишь язык индивида, а язык даже самого маленького коллектива и, следовательно, всякий диалект, не говоря об общем национальном языке, объявляется фикцией, создаваемой в уме ученого абстракцией, а не реально существующим явлением *. Язык индивидуума, конечно, есть реальность, и притом не только физическая (акустическая), физиологическая, психологическая, но также и социальная, поскольку нет людей, живущих изолированно друг от друга, вне общества, вне человеческого коллектива: язык индивида является поэтому определенным представителем, типичным примером языка коллектива (т. е. диалекта в широком смысле слова). Таким образом, диалект представляет собой несомненную языковую реальность.

Но если диалект является безусловной языковой реальностью, то в какой мере можно принять за языковую реальность систему национального языка вместе со всеми диалектными разновидностями? Этот вопрос также разрешается не абстрактно, а с учетом конкретноисторических условий: одно дело, если мы имеем в виду диалекты и общий письменный язык эпохи феодализма разных периодов, другое дело -і- современные диалекты и соответствующий литературный язык.

В далеком прошлом, в эпоху формирования диалектов непосредственное языковое общение между представителями разных диалектов не имело такого значения, как в позднейшие эпохи: диалекты и развивались нередко именно вследствие обособления соответствующих групп населения. Однако уже в эпоху капитализма в связи с ростом промышленных центров и торговли, в связи с проникновением капиталистических отношений в деревню языковое общение между носителями разных диалектов значительно расширяется. Особенно расширяется оно в эпоху социализма. В Советской стране в отличие от капиталистического мира трудовой народ объединен единством идеологии, социалистическим мировоззрением. Поэтому утрата диалектных черт происходит у нас с особой силой и приобретает новое качество. Наши стройки сталинских пятилеток [3]

являются местом, где происходит широкое междиалектное общение. Книга и газета, радио, звуковое кино, распространяя социалистическую культуру, в то же время приобщают носителей диалектов к литературному языку. Школа также является местом встречи разных диалектов. Все это приводит к известному двуязычию носителей современных русских диалектов: наряду с местным диалектом, они в той или иной степени владеют и литературным языком, хотя бы пассивно: узнают формы литературного языка, которые являются для них своего рода образцом.

В процессе междиалектного общения, а также общения между носителями диалектов и литературного языка неуклонно стираются диалектные черты и вчерашние носители диалектов постепенно овладевают важнейшими нормами литературного языка.

Применительно к описанным условиям современный русский язык в целом, включая его диалектные разновидности, представляет собой определенную реальность не только в структурно-языковом отношении, но также и как явление культурно-историческое, т.

§ 6. Создатель нового учения о языке акад. Н. Я. Марр всегда указывал, что изучение живых языков и их диалектов дает исследователю весьма важные данные для воссоздания их исторического развития. Это положение он относил не только к бесписьменным языкам, для которых данные живых диалектов являются единственным источником исторического изучения, но также и к древнеписьменным языкам, так как древние письменные памятники не всегда отражают более архаический языковый строй, чем тот, который сохранился в живом употреблении. Так, например,акад. Н. Я- Марр указывал, что современные армянские диалекты в ряде отношений находятся на более древней стадии развития, чем та, которая отразилась в письменных памятниках армянского языка, зафиксированного, как известно, в многочисленных памятниках высокой древности.

Значение русской диалектологии как научной дисциплины и определяется прежде всего тем, что современные диалекты рядом с показаниями письменных памятников прошлого представляют собой два основных источника для построения истории языка. Одни ученые преимущественное значение придавали показаниям письменных памятников (например, акад. А. И. Соболевский), другие, — напротив, данным современных говоров (например, акад. А. А. Шахматов), но никогда не возникало сомнения в том, что именно эти два источника являются основными для истории языка.

Известно высказывание акад. А. А. Шахматова о том, что „письменные памятники не всегда дают надежный материал для определения звукового состава минувших эпох... Главный источник, откуда извлекается надежнейший и важнейший материал для исторической грамматики^—это, конечно, современные живые говоры*. Действительно, письменная традиция не всегда позволяла проявиться особенностям живого языка писца: эта традиция обычно создавалась применительно к более раннему периоду развития данного говора

по сравнению с говором писца; она нередко приходила на данную территорию из другого места, т. е. создавалась не только в более ранний период, но и применительно к другому говору по сравнению с говором писца; наконец, письменные памятники по своему содержанию, характеру, по своим жанрам обычно бывали таковы, что они не могли отразить одинаково все стороны языка, все его богатство; естественно, что более слабо они отражают черты разговорного живого языка и при этом особенно скупо — язык народных масс, так как письменный литературный язык был достоянием лишь образованных кругов господствующего класса и, по преимуществу, духовенства.

Все это делает показания современных говоров первостепенным источником истории русского языка.

В одних случаях преимущественное значение имеют показания современных говоров (например, для исторической фонетики), в других — наряду с ними не менее важное значение приобретают данные письменных памятников (например, для исторической морфологии). При этом и в пределах отдельных сторон языка для истории разных явлений тот и другой источник имеет неодинаковое значение: одни вопросы исторической фонетики решаются по преимуществу на основе данных современных говоров (например, история аканья, изменения е в о), для других — наряду с ними важное значение приобретают показания письменных памятников (например, история ль) ; последние имеют важнейшее значение для изучения многих фонетических процессов прошлого (например, для истории редуцированных ъ, ь). Для исторической морфологии показания письменных памятников в общем имеют, пожалуй, большее значение, чем для исторической фонетики. Например, изучая современные русские говоры и даже шире — восточнославянские языки в их говорах, трудно восстановить для их прошлого наличие аориста или имперфекта, поскольку от них остались самые ничтожные реликты, между тем письменные памятники с очевидностью свидетельствуют об этом. Однако и для исторической морфологии, в особенности для процессов более поздних эпох, современные говоры дают весьма важный, а иногда и единственный материал, так как письменные памятники в силу особенностей их содержания и жанра не отражают многочисленных новообразований, например, в области именных и глагольных форм, которыми изобилуют местные говоры. Синтаксис языка письменных памятников в общем особенно традиционен и потому в него сравнительно слабо проникают характерные черты синтаксиса живого языка. Лишь в отдельных жанрах письменных памятников более широко отражаются особенности синтаксиса живого-языка (ср., например, прямую речь и диалоги в летописи, для более поздних эпох „пыточные речи* — протоколы допросов, представляющие собою по существу записи прямой речи).

лексикологии весьма важны; однако все же далеко не все стороны лексики — в силу характера письменных памятников, их содержания, социальной и жанровой ограниченности — отражаются в этих последних. Поэтому как для исторического синтаксиса, так и для исторической лексикологии данные современных говоров сохраняют свое весьма важное значение.

Таким образом, для одних сторон языка оказывается более важным один из названных источников, для других—другой. Точно так же для разных периодов истории данного языка приобретает преимущественное значение то один, то другой из этих источников. Но не будет ошибкой сказать, что история языка наиболее надежные выводы делает на основе перекрестного изучения, взаимного контроля данных современных говоров и показаний письменных памятников прошлого. Именно таковы основные достижения и открытия не только акад. А. А. Шахматова, который придавал преимущественное значение данным современных говоров, но и акад. А. И. Соболевского, отводившего им меньшую роль, а также его талантливого ученика Л. Л. Васильева.

Ценность показаний современных говоров для истории языка связана со специфическими особенностями развития говоров по сравнению с литературным языком. Литературный язык, скованный традицией письма, вообще изменяется медленнее, чем живые говоры. С другой стороны, в литературном языке как правило избегаются узко местные, диалектные формы. Поэтому письменный язык вообще единообразнее устного, в нем меньше как архаизмов живого языка, так и новообразований, широко бытующих в последнем. Напротив, живые говоры, для которых отсутствовала письменная традиция, развивались, так сказать, более естественно. Развиваясь в прошлом более или менее обособленно друг от друга, они, с одной стороны, нередко сохраняют различные архаизмы, давно утратившиеся в литературном языке; с другой стороны, переживают большое количество новообразований, не проникающих в литературный язык в силу большого влияния на него традиции.

Так, например, в ряде говоров сохраняется б (о закрытое) под ударением в отличие от о (о открытого): скбт, кбт, ёвбр, но год, ход, вор; глуббко, но дубок, с'олб, но с'олом (или с’алй, но с’илом), ворбна, сорбка и т. д. Оказывается, что б произносится на месте старого о под восходящим ударением, а о — на месте старого о под нисходящим ударением, а также на месте о из ъ. В ряде русских говоров на месте ѣ под ударением перед твердой согласной произносится звук, отличный от е —ё (е закрытое) или не: л'6с,с’6но, с’ёро] м'ёсто или л'иес, с'иено и т. д. В некоторых с-в-р[4] говорах сохранилась старая форма им. п. ед. ч. мати, причем по говорам она отличается от вин. п. ед. ч., также сохранившего старую форму матерь (пришла мата, но видел матерь). Среди ю-в-р говоров, а

в особенности рязанских, распространена весьма архаическая форма им. п. ед. ч. свякрй. На западе jo-в-р территории встречаются архаические формы дат. и местн. пп. мн. ч. типа гостём, гостёх, лошадём, лошадёх, представляющие собой продолжение (с фонети- ческимц изменениями) старых форм гостьмъ, гостьхъ.

По русским говорам встречаются наречия осенесь, ночесь, представляющие собой старую спайку форм вин. п. ед. ч. от осень, ночь с постпозитивным местоимением сь (осень-\-сь, ночь-\- сь), сохранившуюся лишь с фонетическими изменениями (б в сильном положении изменился в е, а в слабом положении исчез, оставив после себя мягкость предшествующей согласной; ср. рядом летось, зи- мусь). Архаизмом является наречие намедни, восходящее к сочетанию ономъ дьни (с рядом фонетических изменений) и представляющее собой весьма архаическую конструкцию с местным падежом без предлога.

С другой стороны, часто те же говоры представляют и многочисленные новообразования, также чуждые литературному языку, но важные для истории языка. ’Так, например, в значительной части с-в-р говоров а между мягкими согласными под ударением изменилось в е (п’єшз’ет’, гр'ез', вз'ёл'и, пом'ёл’и; ср. п’ат', з'ат’, гр'аз’, вз’йл’и, пом’йл’и); во многих с-в-р говорах в тех же условиях развилось и на месте старого ѣ (c'lljym, с'йм’о, в’йт’ор, м'йс'ец’; ср. с'ёіут, с’ём’а, в'ёт'ор, м'ёс'ец’). Многим ю-в-р говорам свойственны новые формы им. п. мн. ч. на-а от слов женского рода — лошадя, деревня, яблоня, матеря и др. В тех же говорах от некоторых из этих слов встречаются формы вин. п. ед. ч. на -у (лбшад’у, мйт'ер'у), и вин. п. ед. ч. на -ей (-яи) или -jyj (.абшад’а}, Aduiad’jyj; 7р'йз'а], ~ip’d3’jyj). По говорам форма род. п. мн. ч. на -ов широко распространяется на слова женского 'рода: ягодов, свадьбов, старушков и т. д. Во многих говорах вместо п’еч’дии ст’ер’ежбш встречаются более новые формы п'ек'ёш, спіер'ег'ёш\ п’ек’бш, ст'ер'ег'дш\ п'екбш, ст’ер’егдіи; вместо купл’у, ношу, молочу встречаются новообразования куп'у, нбс'у, молбт’у.

Таким образом, значение диалектов для истории языка заключается в том, что в отличие от литературного языка они, наряду с архаизмами иногда весьма большой древности, заключают в себе также большое количество новообразований: те и другие служат важным материалом для построения исторической грамматики.