[24. В ЧЕМ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ТАК НАЗЫВАЕМОЕ ИСКУССТВО ИО ОТНОШЕНИЮ К ЖИЗНИ?]

Опять-таки стоики 66 говорят, что душевные блага являются некоторыми искусствами (te^vai), а именно, добродетелями; искусством же они называют систему отточенных восприятий б7, восприятия же возникают в руководящем начале.

Вследствие сказанного раньше нет и природного зла, ибо то, что одним кажется злым, другие преследуют как благо, вроде, например, распутства, несправедливости, корыстолюбия, невоздержности и тому подобного. Отсюда, если все природное таково, чтобы одинаково двигать (возбуждать) всех, а так называемое зло движет не всех одинаково, то ничто не является злым по природе.

Точно так же нет ничего по природе безразличного ш вследствие разногласия о безразличном. Стоики, например, говорят, что из безразличных вещей одни «выдвигаются вперед», другие «отодвинуты назад», третьи «и не выдвинуты, и не отодвинуты» б9; выдвинуты те, которые имеют достаточную ценность, как здоровье или богатство; отодвинуты те, которые не имеют достаточной ценности, как бедность или болезнь; не выдвинуты и не отодвинуты такие, как, например, протягивание и сгибание пальца.

Таким образом, если кто назовет храбрость предметом, по природе заслуживающим стремления из-за того, что львы по природе, видимо1 склонны к храбрости, и также быки, например, и некоторые люди, и петухи, то мы говорим, что если основываться на этом, то и трусость будет предметом, заслуживающим по природе стремления, так как олени, зайцы и очень многие другие животные по природе склонны к ней. И огромное большинство людей оказываются трусливыми: ведь редко кто предает себя смерти за родину (так как удерживается слабостью) или же, увлеченный духовным порывом, решается совершить другой пылкий поступок, огромная толпа людей уклоняется от всего подобного. Вследствие

этого и эпикурейцы считают, будто они доказали, что наслаждение заслуживает но природе стремления 60; они говорят, что животные с минуты рождения, будучи еще не извращенными, стремятся к наслаждению и укло-

няются от боли. Но и против них можно сказать, что способное создать зло не может быть по природе благом. Наслаждение же способно создать зло, ибо к каждому наслаждению прикреплена боль, которая, по их мнению, есть зло по природе 61. Так, например, наслаждается и пьяпица, насыщаясь вином, и обжора, насыщаясь пищей, и сластолюбец, переходя меру в служении Афродите; но эти вещи способны создать также бедность и болезни, которые, по их мнению, являются болью

и злом.

ливость и презирают наслаждение. Равным образом и тех, которые считают природным благом добродетельную жизнь, можно опровергнуть тем, что некоторые мудрецы выбирают жизнь в наслаждении 62, так что из их разногласия опровергается утверждение, что то или иное является благом по природе.

Может быть, не будет неуместным, кроме этого, установить вкратце и в частности предположение о [вещах] постыдных и непостыдных, запрещенных и не таковых, а также о законах, обычаях, благочестии по отношению к богамх почитании умерших и тому подобном. Ибо и

в таком случае мы найдем большое разногласие о том, что надо делать и чего нет 63. Например, у нас считается ПОСТЫДНЫМ И Даже, более ТОГО, ПрОТИВОЗаКОННЫМ І99

мужеложство; у германцев же, говорят, оно не постыдно, но считается одной из обычных вещей. Говорят, однако, что и у фивян оно в древности не считалось постыдным, и Мерион Критский 64 был назван так для обозначения критского обычая, и некоторые сводят к этому пламен-ную дружбу Ахилла с Патроклом 6б. И что же удиви-тельного, если и кинические философы, и ученики 200 Зенопа Китайского, и Клеанфа, и Хрисиппа 66 призпают это безразличным? И открытое совокупление с женщиной у нас считается постыдным, а у некоторых из индийцев признается непостыдным; по крайней мере они безразлично производят такие совокупления открыто, что мы знаем и о философе Кратете. Но и блуд женщин у нас постыден и порицаем, у многих же из египтян 201 прославляется; говорят, что те женщины, которые имеют сношения с очень многими мужчинами, носят и украшение на щиколотке как знак своей гордости67.

ПОСТЫДНО ДЛЯ МуЖЧИНЫ НОСИТЬ СерЬГИ; у Некоторых ЖЄ 203

варваров, как, например, и у сирийцев, — это признак благородства; некоторые же, распространяя признак благородства, прокалывают ноздри детей и привешивают к ним серебряные или золотые кольца, чего у нас никто не сделал бы; также здесь никто не надел бы пестро 204 окрашенного и длинного до ног платья, хотя это, постыдное для нас, считается у персов весьма благопристойным. И когда у сицилийского тиранна Дионисия философам Платону и Аристиппу прислали такое платье^ Платон вернул его обратно, сказав:

Не мог бы я надеть женскую одеясду,

Я, родившийся мужчиной,

А Аристипп принял платье, говоря:

Ведь и в вакхических плясках

Не развратится разумная жена Таким образом, и среди мудрецов одному казалось

одно и то же непостыдным, а другому постыдным. У нас считается непозволительным жениться на родной матери или сестре. Персы же, и более всего те из них, которые, как кажется, упражняются в мудрости, именно маги, женятся на матерях. И египтяне берут в жены сестер; так же говорит и поэт:

Зевс на Олимпе воззвал к златотронной сестре

и супруге 71.

Но и Зенон Китийский говорит, что нет ничего недопустимого в том, чтобы тереться телом о тело матери, так же как не скажут, что позорно тереть рукой какую- нибудь другую часть ее тела 72. И Хрисипп в сочинении «О государстве» учит, что и отец может порождать детей от дочери, и мать от сына, и брат от сестры 73. Платон же вообще объявил, что женщины должны быть

общими74. Также и проклятый разврат самоосквернения Зенон 75 не отвергает, да и другие, как мы видим, прибегают к этому злу, как к известного рода благу.

Также у нас запрещено вкушать человеческое мясо, у всех же варварских народов это безразлично.

ное? 77 И осквернять человеческой кровью алтарь бога у большинства из нас запрещено; лаконяне же подвергаются мучительному бичеванию у алтаря Орфо- сийской Артемиды ради того, чтобы широкая струя крови текла на алтарь богини. Но некоторые и Кроносу приносят в жертву человека так же, как скифы Артемиде чужеземцев 78; нам же кажется, что мы пятнаем

святыню убийством человека. Прелюбодеев у пас карает закон, для некоторых же народов безразлично сходиться с чужими женами 79. И некоторые из философов считают безразличной связь с чужой женой 80. У нас закон велит, чтобы отцы пользовались заботой

детей, скифы же убивают тех отцов, кто перешел за шестидесятилетний возраст. Да и что тут удивительного, если Кронос серпом оскопил отца, а Зевс сверг Кроноса в Тартар, Афина же с Герой и Посейдоном попытались

связать отца? 81 Но и Кронос решил уничтожить своих собственных детей, и Солон дал афинянам закон «о неосуждаемых»л по которому он разрешил каждому

убивать своего собственного ребенка. У нас же законы запрещают убивать детей. И римские законодатели повелевают, чтобы дети были подчиненными и рабами отцов и чтобы имущество детей принадлежало не детям, а отцам, пока дети не достигнут свободы, наподобие купленных за деньги [рабов]; у других же это отвергнуто как нечто тираническое. Существует закон, чтобы карать убийц; борцы же, убивая, часто достигают 212 даже почета. Но законы запрещают также ударять свободных людей, атлеты же, ударяя свободных мужей, а часто и убивая, удостаиваются почестей и венков. Закон у нас велит каждому жить с одной женщиной, у фракийцев же и гетулов (это ливийский народ) 82 213 каждый живет со многими женщинами. Также разбойничество у нас незаконно и несправедливо, а у большин- 214 ства варваров оно не считается недопустимым. Говорят, киликийцы 83 считали его даже славным, так что погибшие в разбое у них считаются достойными почести.

...Иль без дела скитаетесь всюду

Взад и вперед, как разбойники вольные? 84

А если бы грабеж считался позорным, то Нестор не припялбы их так ласково из подозрения, как бы они не оказались приблизительно таковыми. Но и воровство у нас считается несправедливым и противозаконным; те 215 же, которые называют Гермеса самым вороватым богом, достигают того, что оно не считается несправедливым, ибо как бог мог бы быть дурным? Некоторые же говорят, что и лаконяне наказывали воров не за то, что они украли, а за то, что были пойманы с поличным. Но у многих по закону наказывается также и трус, и бро- 216 сивший щит; поэтому и лаконянка, давая щит идущему на войну сыну, сказала: «либо с ним, дитя, либо на нем». Архилох же, как бы хвастаясь перед нами тем, что он бежал, бросив щит, говорит в стихотворениях о самом себе: «Какой-нибудь житель Саоса хвастливо украшается теперь щитом, который я оставил, невольно, непорочным, в кустарнике; сам же я избежал смертного конца» 86.

А амазонки 86 даже делали хромыми родившихся 217 у них мальчиков, чтобы они не могли сделать ничего мужественного, войной же они занимались сами, тогда

как у нас считается прекрасный противоположное. И Матерь богов 87 допускает к себе оскопленных; а богиня не судила бы так, если бы по природе было дурно не быть мужественным. Таким образом, вопросы

справедливого, несправедливого и прекрасного в мужественности содержат в себе большое разноречие.

Но большими разногласиями наполнен и вопрос о благочестии и почитании богов. Многие говорят, что боги существуют; другие, как последователи Диагора Мелийского, Феодора и Крития Афинского 88, говорят, что они пе существуют. Из тех, кто высказывается за существование богов, одни признают отечественных богов, другие — приобретенных в догматических уче- пиях; Аристотель, например, говорил80, что бог — нечто бестелесное и граница неба; по учению стоиков, ои — дух, проникающий и через уродливое 90; по Эпи- куру, он — человекообразен 91; по Ксенофану, он — шар, ничего не испытывающий 92. Далее, одни говорят, что бог заботится о нас; другие — что нет. Эпикур,

папример, утверждает, что божество счастливо и нетленно, не имеет само забот и не доставляет другим 93. Поэтому и в общежитии одни признают одного бога, другие же многих и различных по виду, так что они подходят даже к воззрениям египтян, почитающих богов с песьими мордами и в виде ястребов, быков, крокодилов и мало ли чего другого 94. Поэтому и во-

просы о жертвах и почитании богов заключает в себе вообще большое разноречие; то, что в одних священнодействиях признается святым, в других таковым не считается. Если бы было что-нибудь по природе святое или несвятое, то этого разногласия нельзя было бы допустить. Так, например, Серапису никто ие может принести в жертву поросенка, Гераклу же и Асклепию приносят. Изиде непозволительно приносить в жертву барана, а для так называемой Матери богов и для других богов оп является приятной жертвой. Кроносу

приносят в жертву человека, что у огромного большинства людей считается нечестивым. В Александрии Гору приносят в жертву кошку, а Фетиде — таракана; у нас этого никто бы не сделал. Лошадь — приятная жертва Посейдону, а для Аполлона, особенно Диди- мейского, это — ненавистное животное. Коз благочестиво приносят в жертву Артемиде, но не Асклепию95.

Я мог бы сказать и об очень многом другом., подобном

этому, но оставляю, стремясь к краткости. Если бы, таким образом, какая-нибудь жертва была бы по при-роде святой и несвятой, то она одинаково признавалась бы таковой у всех.

Подобное тому можно найти в богопочитании и при-менительно к образу жизни людей. В самом деле, иудей 223 или египетский жрец 96 предпочел бы умереть, чем съесть свинину, ливиец же считает среди самых недозволенных вещей вкушенье бараньего мяса, некоторые же из сирийцев — голубя, другие — жертвенных животных. Рыбу в некоторых священнодействиях позволительно есть, в других — запрещено. Среди тех, кто считается мудрецами у египтян, одни считают нечестивым есть голову животного 97, другие — лопатку, третьи — ногу, четвертые — еще что-нибудь. Никто из тех, КТО приносит В Пелусии 98 жертву Касийскому 224 Зевсу, не взял бы себе луковицы, точно так же как жрец ливийской Афродиты не стал бы есть чеснок. В некоторых священнодействиях воздерживаются от обыкновенной мяты, в других — от душистой мяты, в третьих — от сельдерея. Некоторые же говорят, что они скорее могут есть головы отцов, чем бобы Но для других это безразлично. Мы считаем нечестивым есть собачье мясо, у 225 фракийцев же некоторые, как говорят, едят собак. Может быть, и у эллинов это было обычпым; почему и Диокл, исходя из правил Асклепиадов, велит давать некоторым больным мясо щенят 10°. Некоторые же, как я сказал, безразлично едят и человеческое мясо, что у нас признается нечестивым. Но если бы вопросы почитания богов И недозволенного были бы природными, 226 то мнение о них было бы одинаково у всех.

Подобное этому надо сказать и о почитании усопших. Одни прячут мертвых в землю и сплошь покрывают их, считая нечестивым показывать их солнцу; египтяне же бальзамируют их, вынув внутренности, и держат у себя над землей. У эфиопов те, которые едят рыбу, 227 бросают их в озера, чтобы их пожрали рыбы; гиркан- цы 101 же дают их в пищу собакам, а некоторые из индийцев — коршунам. Троглодиты102, говорят, выносят умершего на какой-нибудь холм и, привязав ему голову к ногам, бросают в него со смехом камни; потом, когда засыплют его брошенными камнями, уходят. Некоторые же варвары поедают перешедших за шестидесятилетний 228 возраст^ принеся их в жертву, умерших же в молодости

прячут в землю. Некоторые же сжигают умерших; среди этих одни берут и хранят кости 103; другие, не заботясь, оставляют их брошенными. Персы 104, говорят, сажают на кол умерших и бальзамируют содой, а потом стягивают ремнями. Мы также видим, как сильно иные

скорбят по умершим. И саму смерть одни признают страшной и избегаемой, другие же нет. Еврипид, например, говорит 105:

Кто знает, не есть ли жизнь смерть?

И не называется ли смертью жизнь там внизу?

Также и Эпикур говорит ш: «смерть ничто для нас, ибо разрушенное бесчувственно; то же, что бесчувственно, ничто для нас». Говорят и то, что если мы состоим из души и тела, а смерть есть разрушение души и тела, то, когда мы существуем, нет смерти (ибо мы не разрушаемся); когда же есть смерть, мы не существуем, ибо от того, что нет состава души и тела, не существуем и мы. Гераклит же говорит 107, что и жизнь, и смерть

существуют и тогда, когда мы живем, и тогда, когда мы умерли, ибо, когда мы живем, мертвы наши души и схоронены в нас; когда же мы умираем, оживают и живут души. Некоторые же полагают, что для нас лучше умереть, чем жить. Например, Еврипид говорит: «Нам надлежало бы собраться и плакать вокруг новорожденного, который идет навстречу стольким бедствиям, и радоваться над тем, кто умер, успокоившись от печалей, и провожать его радостными словами» 108.

То же мнение высказано и в следующем: «Самое лучшее прежде всего для жителей земли не быть рожденными, никогда не видеть лучей горячего солнца, для рожденного же как можно скорее бежать к вратам Аида и лежать обильно покрытым землей» 109. Мы знаем и рассказ о Клеобисе и Битопе, который упоминает

Геродот в рассуждении об Аргивской жрице по. Рассказывают также, что некоторые среди фракийцев плачут, сидя вокруг новорожденного1И. Таким образом, и смерть не может быть причислена к страшному по природе, как и жизнь — к прекрасному по природе. И из упомянутого раньше ничто не является по природе таким или иным, а все лишь признано таковым, и притом по отношению к чему-нибудь.

Тот же способ доказательств можно перенести и на каждое из остального, чего мы не излагали теперь

ради краткости рассуждения. Если же мы по поводу некоторых вещей не можем сразу указать противоречие, то надо сказать, что у некоторых не известных нам народов может существовать разногласие и по поводу них. Так, если бы мы не знали, например, египетского обы- 231 чая жениться на сестрах, то мы бы неправильно утверждали, что у всех общепризнано, что не должно жениться на сестрах; точно так же и по поводу тех вещей, в которых противоречия не бросаются нам в глаза, не следует утверждать, что в них нет разногласия, ибо возможно, как я сказал, что у некоторых народов, из неизвестных нам, разногласие о них существует.

Таким образом, скептик, видя такое большое проти- 235 воречие в вещах, воздерживается от суждения о том, что является по природе благом и злом и что вообще надо делать или не делать; он устраняется и тут от опрометчивости догматиков, но следует жизненному наблюдению, не выдвигая догм, и поэтому остается невозмутимым в вещах, требующих мнения; а испытывая принуждение, он умеряет свои страсти, ибо к претерпеваниям он так же чувствителен, как любой чело- 2зо век, но он соблюдает меру, так как не высказывает мнения, что испытываемое им дурно по природе. В самом деле, высказывать нечто такое, как мнение, хуже даже, чем само испытывание; так, иногда те, кто находится под ножом [у врача] или испытывает что-либо другое подобное112, переносят это, а стоящие вокруг теряют сознание, составив себе о происходящем мнение, что это — страдание. Кто же предположил, будто что- нибудь по природе является благом или злом или таким 237 вообще, что его надо делать или не делать, тот испытывает разного рода смущение. Когда с ним случается то, что он признает по природе дурным, он воображает, что мучается; а как только он овладеет тем, что ему кажется благом, он впадает в необычное смущение вследствие гордости и страха потерять его, остерегаясь, как бы не очутиться опять в том, что он признает по природе злым, ибо тех, кто говорит, что благо нетеря- емош, мы заставим замолчать, поскольку разногла- гзз сия здесь создают затруднения. Вследствие этого мы заключаем: если то, что способно причинить зло, есть зло и должно быть избегаемо, а убеждение, что одно по природе благо, а другое — зло, причиняет смущение, то дурным и избегаемым является предположение и

убеждение, что что-нибудь по природе является дурным или хорошим.

Этого достаточно сказать в настоящее время о благеЛ зле и безразличном,

125. СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ИСКУССТВО ПО ОТНОШЕНИЮ К ЖИЗНИ?]

23» Из сказанного раньше ясно, что пе может быть и никакого искусства по отношению к жизни114. Ибо если есть такое искусство, то оно занимается рассмотрением блага, зла и безразличного. Стало быть, если всего этого не существует, то пе существует и искусства по отношению к жизни. И, кроме того, если все догматики не признают согласно одного искусства по отношению к жизни, но одни предполагают одно, другие — другое, то они впадают в противоречие и подходят под рассуждение о противоречии, которое я исследовал

в том, что было нами сказано о благе115. Допустим даже, что все признали бы предположительно одно жизненное искусство, как, например, прославленную рассудительность (сррбутузк;), которая хотя и грезится стоикам, да все же кажется много убедительнее других; но и в этом случае тем не менее последуют бессмысленности. Ибо если рассудительность — добродетель, а добродетелью обладает только мудрец, то стоики, не будучи мудрыми11в, не будут иметь искусства в отношении к жизни. Вообще, судя по их учению, искусство не может

существовать, и поэтому не будет и искусства по отношению к жизни, поскольку дело идет о том, что они говорят. Ведь они считают 117, что искусство есть система восприятий, восприятие же есть согласие с постигающим представлением. Но постигающее представление ненаходимо, ибо и каждое представление невоспри- нимаемо, и нельзя узнать, каково постигающее представление среди представлений, поскольку мы не можем судить просто каждым представлением, какое из них является постигающим, а какое пет; а с другой стороны, мы нуждаемся в постигающем представлении, для того чтобы узнать, каково постигающее представление, и впадаем, таким образом, в бесконечность, требуя для узнавания представления, принятого как постигающее, другого постигающего представления. Поэтому-то и стоики поступают неправильно в изложении понятия

постигающего представления 118; они называют постига- 242 ющим представлением то, которое произошло от существующего, а существующим они называют то, что способно возбуждать постигающее представление, и, таким образом, они впадают в затруднительный троп взаимной доказуемости. Итак, для того, чтобы было искусство по отношению к жизни, нужно, чтобы раньше было [вообще] искусство, а для того, чтобы существовало искусство, нужно, чтобы раньше существовало восприятие, а чтобы существовало восприятие, нужно воспринять согласие с постигающим представлением; постигающее же представление нельзя найти, нельзя найти поэтому и искусство по отношению к жизни.

Говорят еще и следующее. Каждое искусство кажется 243 воспринимаемым из представленных им собственных творений; в искусстве же по отношению к жизни нет никакого собственного творения, ибо то, что кто-нибудь мог бы назвать его творением, оказывается общим и для необразованных людей, как, например, почитание родителей, возвращение залога и все остальное. Значит, не существует искусства по отношению к жизни. Также и из того, что то или иное кажется сказанным или сделанным рассудительным [человеком] в рассудительном настроении (как говорят некоторые), мы не узнаем, что это дело рассудительности. Ибо само рассудительное настроение невосприемлемо, не являясь ни само по 244 себе просто, ІІИ в своих делах, ибо последние являются общими и для необразованных. Говорить же, что мы воспринимаем того, кто обладает искусством по отношению к жизни, по размеренному постоянству его поступков, могут те, которые крикливо возносят человеческую природу и больше хвастают, чем говорят истинное: «Таков ведь разум людей, обитателей земли, каков день, посылаемый отцом богов и людей» ш.

Остается сказать о том, будто искусство по отно- 245 шению к жизни воспринимается из тех творений, которые пишутся в книгах. Из них я для примера приведу немного, так как они многочисленны и похожи друг на друга. Так, например, глава их учения, Зенон 120, в рассуждениях о воспитании детей говорит много подобного и, между прочим, следующее: «Входить в любовную связь с детьми нужно не больше и не меньше, чем с не детьми^ и с женщинами не меньше^ чем с мужчинами.

Ибо детям приличествует и подобает пе другое, чем не детям, и женщинам [не другое], чем мужчинам, но одно и то же». По поводу же почитания родителей

24G тот же человек говорит применительно к жизни Иокасты и Эдипа, что нет ничего страшного в том, чтобы сойтись с матерью 121. «Если бы она была больна и он помог бы ей, растирая руками ту или иную часть ее тела, то не было бы ничего постыдного; если же он радует ее, врачуя другую часть тела, и успокаивает этим ее страдания, и порождает от матери благородных детей, то неужели это постыдно?» С этим соглашается и Хрисипп; он говорит в «Государстве»: «Мне кажется, что эти вещи должны быть совершены, так как и теперь они не считаются дурными по обычаю многих, а именно чтобы и мать рождала детей от сына, и отец от дочери, и едино-

247утробный брат от единоутробной сестры» 122. И в той же книге вслед за тем он предлагает нам и людоедство, говоря: «Если от живого человека отрежут какую- пибудь часть, годную для пищи, то ее не надо ни погре-бать, ни бросать попусту, но издержать так, чтобы из наших частей произошла другая часть» 123. В рассуж-

дении же о нравственной обязанности он определенно говорит по поводу погребения родителей: «Когда умирают родители, то нужно делать самые простые похороны, так как нам нет никакого дела до тела, как и до ногтей или зубов, или волос, и мы не нуждаемся ни в какой такой заботе и внимании. Поэтому, если мясо годно, [пусть] употребят его в пищу; точно так же, если отрезаны собственные части, например нога, следует употребить в пищу ее и тому подобное; а то, что негодно, либо [пусть] оставят, похоронив, либо сожгут и развеют пепел, или, бросив подальше, не будут заботиться о нем так же, как о ногте или волосах»124. Весьма много

есть и подобного этому, о чем говорят философы, но чего они не посмели бы провести [в жизни], разве только если жили бы в государстве киклопов или лестриго- нов 125. Если же ничего из этого они не проводят [в жизни], а то, что они делают, у них общее с необразованными, то в таком случае нет никакого собственного творения у тех, кто подозревается как владеющий ис-кусством по отношению к жизни. Если, таким образом, искусства непременно должны быть восприняты из собственных творений, а мы не видим никакого собственного творения у так называемого искусства по

отношению к жизни, то это последнее не воспринимается. Поэтому никто и не может утверждать о нем, что оно существует.