Об эпическом

Поскольку поэту, как уже говорилось, присуще смотреть сверху, подымаясь надо всем, вплоть до собственных страданий, обращаемых им в объекты, поэзия, естественно, влечется этим своим над мирным могуществом к возвышенному; не существует, следовательно, поэзии шутливой.

Возраст, всеобщее непостоянство, бренность, воспоминание, руины, смерть — вот темы поэзии, и такими они пребудут всегда; нетрудно заметить, что, чем отчаянней, чем безнадежней по своему характеру тема, тем упорнее ищет поэт крепкий ритм, своего рода струны, способные выдержать напор. Не подлежит сомнению, что самая непосредственная и самая поразительная реакция человека на самый сильный страх — это война. Первую и самую древнюю поэму создал воин на марше, следовательно, эпопея — это прежде всего совместное действие, тягчайшее и безнадежное. Древнейшая поэзия взяла свой ритм у этого неумолимого шага, она была послушна одному закону: дать человеку ощутить страх, любовь, жалость, но для того лишь, чтобы тут же совладать с этими чувствами; вот почему эпический ритм не ждет. Вот почему эпопея приемлет только редкие передышки, и шаг ее неизменно ровен; в этом же причина того, что эпопея подражательная, которая хочет нравиться, всегда падает так низко. Тут необходима неустрашимая простота. Впрочем, ни один поэт не поглощен самим собой до такой степени, как полагают, ни до такой, как полагает он сам.

У нас последнее время была возможность заметить, что описания, цель которых — ужаснуть, часто быот мимо, да и добейся они своего, толку будет мало, потому что страх и гнев не умозрительные объекты, а нечто внутри нас. Тут весь секрет искусств, в особенности самых волнующих,— в реальной жалости и тем более в реальном гневе человек пе находит утешенья.