ГЛАВА 2. РАЗВИТИЕ ЮРИДИЧЕСКОЙ ТЕХНИКИ B РОССИИ

Целью настоящей главы является выявление закономерностей развития юридической техники в России в периоды существования Древнерусского, Московского государств и Российской империи, а также в советский период.

Необходимость периодизации истории развития отечественной юридической техники очевидна. Можно предложить следующий вариант такой периодизации.

1) . Этап становления оригинальной отечественной традиции юридической техники. Bo временном отношении это был довольно протяженный этап, длившийся около семи столетий (XI - XVII вв.).

2) . Этап активного взаимодействия отечественной и западноевропейской традиций юридической техники (XVIII - нач. XX вв.).

3) . Советский этап развития юридической техники (1917-1991 гг.).

4) . Современный этап развития (с 1991 г. по настоящее время)¹.

Выявление характерных признаков для каждого из этих этапов позволит

обосновать оправданность предложенной здесь классификации.

'Рассмотрению современного состояния российской юридической техники специально посвящена гл. 3 данного исследования.

Этап становления оригинальной отечественной традиции юридической техники. Данный этап включает в себя несколько крупных исторических периодов существования Российского государства - период Киевской Руси, период феодальной раздробленности и период Московского государства.

Во-первых, относительная обособленность Российского государства от западноевропейских социальных (в том числе и юридических) процессов. Историк и правовед XIX столетия К.Д. Кавелин в своей статье "Взгляд на юридический быт древней Руси" писал: "Удивительное дело! Ha одном материке, разделенные несколькими народами, Европа и Россия прожили много веков, чуждаясь друг друга, как будто с умыслом избегая близкого соприкосновения. Европа об нас ничего не знала и знать не хотела; мы ничего не хотели знать об Европе. Были встречи, но редкие, какие-то официальные, недоверчивые, слишком натянутые, чтоб произвести действительное сближение"^[128] До XVIII в. правовая система России испытывала весьма незначительное влияние со стороны правовых систем европейских государств, что не могло не способствовать выработке оригинальных подходов и к юридической технике нормативных актов.

Во-вторых, начиная с XI в. начинаются сложные процессы формирования национального русского языка, которые едва завершились к концу XVII столетия^[129]. Формирование национального языка проходило в условиях взаимовлияния двух существовавших тогда письменных языков: собственно древнерусского (язык народно-литературный) и церковнославянского (язык "высокой" литературы). Именно в результате взаимодействия этих двух языков, как полагают специалисты, к XIV столетию стал оформляться официально-

деловой стиль русского языка - т.н. "приказный язык", язык, при помощи которого "юридическая и административная практика начинает развивать письменную документацию в современном смысле этого слова"^{[130] [131].}

В-третьих, ни один из юридических памятников XI-XII вв. в своем первозданном виде до наших времен не дошел. Договоры первых русских князей с Византией, судебные уставы князя Владимира, Русская правда, иные источники права того периода сохранились лишь в списках, самые ранние из которых датируются XIII-XIV столетиями, а большинство относятся к шестнадцатому- семнадцатому (иногда и восемнадцатому) векам.

Λ

ченный в состав Новгородской кормчей, датируемой 1282 г. Поэтому о языке, следовательно, и о технике древнейших юридических памятников мы можем судить лишь по позднейшим спискам, которые не могли не испытать на себе влияния языка и техники своего времени.

Существует гипотеза (A.A. Шахматов, В. Барнет), согласно которой до начала четырнадцатого столетия собственно письменных юридических источников практически не существовало, право "жило" только в устной форме. "Впоследствии ... лингвистический текст приобрел социальную кодифицирующую функцию и стал определять нормы юридических отношений. Следовательно, принципиальным моментом в развитии языка можно считать изменение природы коммуникации в сфере юридических отношений, воздействие внешних, экстралингвистических факторов на внутренний механизм коммуникации"^[132].

Мы не беремся здесь судить об истинности или ложности этой гипотезы, однако фактом надо признать то, что все древнейшие юридические памятники известны современному исследователю лишь как выраженные позднейшими семиотическими средствами.

Рассмотрим технико-юридические особенности, присущие нормативным актам интересующего нас этапа.

Структура нормативных правовых актов первоначально характеризовалась большой степенью эклектичности. Этот вывод легко подтвердить примером "Краткой редакции" Русской правды (датируется приблизительно 1072 r., но текст сохранился лишь во много более поздних списках) - одного из древнейших юридических памятников. Хотя расположение норм внутри этого акта подчинено определенной логике, но очевидно, что ясных представлений O структурировании нормативного материала внутри акта-документа законодатель в то время еще не имел. Например, условной статьей 37 Русской правды устанавливается наказание лицам, совершившим кражу "чужого пса, или ястреба, или сокола", норма следующей статьи содержит правило о допустимости убийства ночного вора, застигнутого на месте преступления, а ст.

Довольно бессистемно нормы располагаются и в более поздних вариантах Русской правды - "Пространной" и "Сокращенной". Бессистемность эта объясняется, по всей видимости, тем, что при составлении Русской правды одновременно использовались как систематический (тематический), так и хронологический способы изложения нормативного материала^[133].

To же можно сказать и о системе более поздних памятников XIV-XV вв. - Псковской и Новгородской судных грамотах.

Однако уже в Русской правде отдельные нормы имеют свои заголовки ("О татьбе", "О своде" и т.д.). Ряд списков Русской правды снабжен также и преамбулой, точнее сказать, квазипреамбулой, описывающей обстоятельства издания этого акта. B частности, вариант Русской правды, именующийся Правдой Ярославичей (составлена во времена наследников Ярослава Мудрого), имеет следующую преамбулу (в переводе на современный русский язык): "Правда, уставленная для Русской земли, когда собрались князья Изяслав,

Всеволод, Святослав и мужи их Коснячко, Перенег, Никифор Киевлянин, Чу- дин, Микула"^[134].

B квазипреамбуле Псковской судной грамоты уже не только описываются конкретные исторические события, предшествовавшие изданию акта, но и имеется указание на нормативные документы, положенные в его основу, а также на дату принятия акта: "Ся грамота выписана из великаго князя Александровы грамоты и из княж Костянтиновы грамоты и изо всех приписков псковъских пошлин по благословению отец своих попов всех 5 съборов, и священноиноков, и дияконов, и священников и всего Божиа священьства всем Псковом на вечи, в лето 6905-e..."^[135]

Ни Русская правда, ни другие нормативные акты древнейшего периода не знали приемов нумерации структурных единиц текста. B специальном исследовании отмечается: "Никакого деления на статьи, а тем более нумерации статей в списках Русской Правды не имеется.

Первым крупным нормативным правовым актом на Руси, наделенным "полноценной" преамбулой и нумерацией структурных единиц, считается Cy- дебник 1550 г.^[137] Преамбула Судебника не слишком обширна, однако она удовлетворяет всем требованиям, которые предъявляются к преамбуле и в современном учении о юридической технике: не содержит собственно правовых норм, излагает основные цели законодательного акта ("...как судити бояром, и околничим, и дворецким, и казначеем, и дьяком, и всяким приказным людем, и по городом намесником, и по волостем волостелем, и тиуном и всяким судьям"), указывает на обстоятельства издания документа ("Лета 7058 июня царь и великий князь Иван Васильевич всеа Руси [с] своею братьею и з бояры сесь Судебник уложил").

Соборное Уложение 1649 г. - первая крупная кодификация русского права - явилось революционным событием не только в смысле объема и значимости систематизируемого правового материала, но и в смысле использования технико-юридических методов, правил и приемов. Уложение разделено на 25 глав, причем в самом тексте кодекса используется термин "глава" для обозначения этих рубрикационных единиц. Каждая глава снабжена собственным заголовком. Главы подразделяются на статьи, нумерация которых осуществляется в пределах каждой главы.

B Соборном Уложении используется прием отсылки. Например, ст. 83 гл. X содержит норму следующего содержания: "А будет митрополит, или архиепископ, или епископ, или архимарит, или игумен, или келарь, или казначей, или рядовые старцы обесчестят словом бояр и околничих и думных людей, или столников, или стряпчих, или дворян московских, или гостей, или дьяков, или жильцов, или дворян, или детей боярских городовых ШЕИ иных чинов, кого ни буди, а сыщетца про то допряма, и им по сыску тем людем, кого они обесчестят, платить за бесчестья против их окладов, что кому государева денежного жалованья, а гостем и иных чинов людем по указным статьям, как писано ниже сего"^{[139] [140].}

Преамбула Уложения обширна, содержит информацию об обстоятельствах издания акта, об источниках, положенных в основу Уложения ("ис правил Святых Апостол и Святых Отец, и из градских законов греческих царей, и из старых судебников прежних великих государей, и из указов блаженные памяти

великаго государя, царя и великого князя Михаила Феодоровича всея Русии, и

^

из боярских приговоров..." ), о целях предпринятой кодификации ("...чтобы прежних великих государей, царей и великих князей росийских, и отца его государева, блаженныя памяти великого государя, царя и великаго князя Михаила Феодоровича всея Русии, указы и боярские приговоры на всякие государь- ственные и наземские дела собрать, и те государьские указы и боярские приговоры с старыми судебниками справити. A на которые статьи в прошлых годех, прежних государей в Судебниках указу не положено, и боярских приговоров на те статьи не было, и те бы статьи потому же написати и изложити по его государеву указу общим советом, чтобы Московского государьства всяких чинов людем, от болшаго и до меншаго чину, суд и росправа была во всяких делех всем ровна"^[141]), а также указывает на дату утверждения кодекса.

Текст Уложения завершается объемным списком лиц, "приложивших руку" к документу, то есть в данном случае подписавших его.

Таким образом, Соборное Уложение 1649 г. явилось актом, в котором нашли отражение выработанные многовековой практикой русского законодателя технико-юридические методы, правила, средства и приемы. Анализ последующих актов XVII столетия (например, Новоторгового Устава 1667 г.) позволяют сделать вывод о прецедентном характере юридико-технических решений, использованных при разработке Уложения царя Алексея Михайловича.

Язык законодательных документов рассматриваемого периода отличается рядом особенностей.

Во-первых, это язык, отличный как от церковнославянской, так и от народно-разговорной речи. Это - особый стиль литературного древнерусского языка, получивший наименование приказного (или юридического) языка¹.

Отличительными чертами этого стиля, выработанного приказными дьяками и иными государственными служащими того времени, являются.

1) использование устоявшихся юридических формул (языковых клише), например, «бити челом» (ст. 9 гл. I), «злое умышление» (ст. 2 гл. II ), «сыщется допряма» (ст. 4 гл. II );

2) употребление церковнославянизмов, имеющих нередко форму прямого цитирования стихов Св. Писания - в частности, показательны в этом отношении формулировки, содержащиеся в ст. 1 гл. VII («Больши бо тоя, рече, любве никто же не имать аще кто душю свою положит по братии своей») и ст. 10 гл. XIV («Се бо видев Захария пророк, сходящ серп огнян с небесе на землю...»);

3) с другой стороны, использование терминов обыденного языка, элементов разговорной речи, диалектизмов; примерами этого могут служить такие термины как «бобыли» (ст. 1 гл. XI), «прожиток» (ст. 2 гл. XVII), «воровством воровати» (ст. 36 гл. XXI), «вдругоряд» (ст. 1 гл. XXV) и т.д.

Во-вторых, в древнерусской традиции юридической техники применяется преимущественно конкретный способ закрепления норм права в предложениях. Большинство предложений, составляющих тексты нормативных правовых актов, начинаются со слов "аже", "аще", "а", "а будет" и т.п. (например: «А на ком учнут искать, или кому отвечать атаманы и казаки, и им в судных и во всяких управных делех чинити указ, по суду, и по крепостям и по сыску, до чего доведется. A государевых пошлин на виноватом не имать з двунатцати рублев, а что будет иску сверх двунатцати рублев, и с того иску государевы пошлины с атаманов и с казаков имати по указу. A за бесчестья атаманом и казаком, кто их чем обесчестит, правити против их денежных окладов, а которым идет корм, и тем за бесчестья править по пяти рублев» - ст. 1 гл. XXIV).

Конкретный способ выражения норм может свидетельствовать, во- первых, об их изначально казуистическом происхождении (запись судебных решений, норм обычного права и т.д.), во-вторых, о стремлении законодателя подчеркнуть необходимость применения этих норм в каждом конкретном случае возникновения противоправного состояния.

В-третьих, для текстов актов этого периода характерно преобладание будущего времени, а также инфинитивного и императивного наклонений глаголов. Проиллюстрировать этот тезис можно при помощи следующих примеров:

«А бѵдет которые московских чинов всякие люди, и городовые дворяне, и дети боярские, и иноземцы по мытом и по перевозом и по мостом учнут C собою провозить торговых всяких чинов людей с товары, а про то сыщетца, и тех людей бить кнутом, да на них же взяти мыт и мостовщину и перевоз втрое, и отдать мытовщиком и перевозъщиком и мостовщиком» - ст. 4 гл. IX;

«Будет которой сын или дочь учинит отцу своему или матери смертное убийство, и их за отеческое или за матерне убийство казнити смертию же безо всякия пощады» - ст. 1 гл. XXII.

В-четвертых, для нормативных предложений, составляющих тексты юридических документов того времени, характерен довольно сложный синтаксис, частое использование всевозможных причастных форм. («А будет кто в государеве дворе кого задерет, из дерзости ударит рукою, и такова тут же изымати. и неотпускаючи его про тот его бой сыскати. и сыскав допряма за честь государева двора посадити его в тюрму на месец» - ст. 2 гл. III).

Кроме того, по мере совершенствования законодательной техники все строже начинает соблюдаться правило о выражении каждой нормы права с помощью одного предложения. Bo всяком случае, в Соборном Уложении уже большинство норм выражено посредством одного предложения. При этом B одной статье могло находиться несколько норм, из чего можно сделать вывод, что требование о строгой привязке одной нормы к одной статье законодательной технике рассматриваемого периода еще не было известно.

В-пятых, на протяжении всего этапа формируется национальная юридическая терминология. Так, уже в Русской Правде употребляются термины "суд", "истец", "разбой", "вор", "грабеж", при этом их лексическое значение нередко отличалось от современного. Например, термином "истец" обозначался не только истец в том смысле, в каком понимает его современное процессуальное право, но, в некоторых случаях, и ответчик, и обвинитель¹.

B Псковской судной грамоте появляются термины "пристав", которым обозначалось лицо, уполномоченное производить обыски, и "поличное" ("по- лишное"). Более поздней Новгородской судной грамоте уже знакомы термины "ответчик", "докладчики" (в значении - "судьи высшей инстанции"). Термин "иск" появляется в Судебнике 1550 г. B Соборном Уложении используются термины "договор", "продавец" и др.

Таким образом, значительный пласт отечественной юридической терминологии, употребляемой и сейчас, сформировался именно на первоначальном этапе становления юридической техники на Руси.

Этап активного взаимодействия отечественной и западноевропейской традиций законодательной техники. Начало восемнадцатого столетия знаменуется глобальными изменениями во всей системе социального бытия России. Кардинальным образом меняются государственный, экономический, политический, культурный, бытовой уклады жизни российского общества. Существенные изменения с начала XVIII в. претерпевает и русский язык. По мнению специалистов, именно в этот период начинает формироваться национальный язык, при этом отмечаются процессы бурного проникновения иноязычной лексики, появления новых лексических сфер (научной, промышленной, административной), ломки прежних языковых канонов.¹

Отмеченные процессы не могли не отразиться и на техникоюридической стороне законодательных актов этого периода. B качестве наиболее общих тенденций эволюции юридической техники в петровский период выделим следующие аспекты.

Во-первых, тексты законодательных актов по своей структуре начинают приближаться к современным, т.е. обретают рубрикацию (членение текста, как правило, проводилось по главам и артикулам-статьям) и сквозное цифровое (либо буквенное) обозначение структурных подразделений текста, а также иные необходимые атрибуты (заголовок, преамбула, конфирмационная надпись, подпись). Например, Генеральный регламент 1720 г. подразделялся на несколько небольших глав, каждая из которых была снабжена собственным заголовком (например, глава I имела заголовок "О присяжной должности", глава IV - "О исполнении указов" и т.д.).

Касательно преамбул законодательных текстов, можно говорить о тенденции к их секуляризации. Как уже отмечалось, преамбулы законодательных актов допетровского периода, как правило, носили ярко выраженный сакральный характер, выражали идеи божественного происхождения и освящения верховной власти, соответственно, и "горнего" обоснования соответствующего нормативного акта, содержали в себе цитаты из священного писания. C начала же XVIII в. преамбула начинает осуществлять собственно информативную функцию по отношению к нормативной части акта. Так, преамбула Генерального регламента определяет цели издания этого акта ("ради порядочного управления... и поправления полезной Юстиции и Полиции... такожде ради возможного охранения Своих верных подданных и содержания Своих морских и сухопутных войск в добром состоянии..." и т.д.), называет адресатов закона ("всем в вышеописанных Государственных Коллегиях обретающимся высоким и нижним служителям обще, и каждому особо..."), а также содержит указание о признании недействующим ранее существовавшего нормативного акта с аналогичным предметом регулирования ("сим Генеральным регламентом в известие, и вместо Генеральной инструкции (наказа)...").

Во-вторых, преодолевается казуистичность изложения правовых норм, свойственная прежнему законодательству. Хотя тексты многих норм того периода по-прежнему начинаются с подчинительного союза условия "а" ("А канцелярским служителям... сидеть по все дни и съезжаться за час до судей" - гл. III Генерального регламента; "А комисару подписать под тоюж статьею, своею рукою, что он те денги принял..." - ст. 3 "Плаката о зборе подушном и прочем") или содержат обороты "когда предложение учинено будет", "а буде Президент усмотрит" и т.д., но казуистический способ изложения норм уже не является ни традиционным, ни господствующим.

Bce чаще правовые нормы излагаются в виде, приближенном к современному, а именно при помощи повествовательных предложений с использованием индикативного и, чаще, императивного наклонения глаголов.

Иногда считается, что в законодательстве петровского времени "нормативность предложений чаще всего выражена словосочетанием: "Ежели...,

то..."^{[142] [143] . Видимо, это не совсем так. Анализ некоторых нормативных текстов данного периода (Артикул Воинский, Генеральный регламент, Указ об учреждении губерний и др.) позволяет сделать вывод, что нормативность предложений, содержащих нормы права, чаще всего выражается при помощи модальных слов и оборотов, а также посредством использования императивного наклонения глаголов. Словосочетание же "ежели..., то..." встречается в текстах нормативных актов не очень часто.}

В-третьих, в текстах нормативных актов появляются легальные дефиниции содержащихся в них понятий. Довольно показательным примером здесь может служить, в частности, ст. 23 Артикула Воинского, в которой устанавливается правило, что "никто отнюдь не дерзает онаго бить или грабить, или вредить оному, которой от его Величества, от фелтмаршалов, или генералов, охранительной лист и салвогвардию имеет, кто б он ни был, приятель или неприятель ..." B этой же статье дается определение ("толкование") понятия "салвог- вардии": "Двоякия салвогвардии суть: (1) состоит в залогах, когда един или многие солдаты даны бывают, для охранения от всяких насильств и обид; (2) состоит на писме, которая попрошению дается, дабы все в помянутом охранительном листе упомянутыя вещи и особы, которыя под охранение государя приняты, от всех насильств свободны были".

В-четвертых, кардинальным образом меняется и язык нормативных актов. "Язык законодательных актов петровского времени характерен сочетани-

Λ

ем старых слов с новыми иностранными, потоком вливавшихся в тексты" . Радикальные преобразования в экономической, социальной, культурной, духовной сферах жизни российского общества потребовали адекватного выражения новых явлений в русской речи вообще, а в текстах нормативных актов в особенности. Поскольку петровские преобразования в основном осуществлялись сообразно западноевропейской модели социального развития, то и терминология законов заимствовалась во многом из западноевропейской политической и юридической лексики. Как отмечал исследователь русского монархизма Л.А. Тихомиров, "Петр Великий... стал, не колеблясь, на почву подражания Европе во всем - в образе жизни, в костюме, даже в языке, не остановился перед переносом к нам учреждений, буквально списанных с шведских"^{[144] [145] [146].}

Язык отечественного законодательства обязан петровскому времени появлением, точнее сказать, заимствованием из ряда европейских языков большого числа терминов, выражающих новые правовые понятия. B качестве примеров таковых можно назвать, в частности, термины "регламент" (впервые в русском языке употреблен Ф. Прокоповичем, заимствован из французского "

л

reglement" через польское "reglament" ), "процент" (впервые употреблен в

Морском уставе 1724 r., происходит от итальянского коммерческого выраже-

^

ния "per cento" ), "инструкция" (термин известен с 1703 r., заимствован из латинского "institutio" через польское "instytucja"^[147]) и др. Некоторые термины, известные в русском языке ранее, но употреблявшиеся нечасто в силу нераспространенности самих явлений, которые эти термины обозначали, в эпоху Петра I получили большую распространенность и стали активно использоваться в текстах нормативных правовых актов. Так произошло, например, с термином "офицер" - в русском языке он известен с 1683 г.^[148], но широкое распространение в языке нормативных актов получил именно с петровских времен.

Одновременно дальнейшее законодательное закрепление и развитие получает российская юридическая терминология. B частности, в императорском Указе от 23.03. 1714 г. «О порядке наследования в движимых и недвижимых имуществах» "широко используются такие термины как "имение", "движимые вещи", "недвижимые вещи", "наследник", "подати", "государственные дохо-

ды". B Артикуле воинском употребляется, в том числе, термин "жалоба" (впрочем, этот термин известен еще и Соборному Уложению - см. ст. 7 гл. XIV), а также широко используется термин "вред", известный еще в старославянском языке (в значениях "нарыв", "рана"), но в качестве правового в допетровском законодательстве практически не употреблявшийся (например, в Соборном Уложении он используется лишь однажды, в составе сложного корня слова "душевредство").

4

*

В-пятых, к рассматриваемой эпохе относятся одни из самых ранних в истории отечественного законодательства примеров правового регулирования технико-юридических и законотворческих процессов.

B частности, глава IV Генерального регламента имела заголовок "О исполнении указов" и содержала нормы, которыми регулировался порядок исполнения императорских и сенатских указов в государственных коллегиях. Генеральный регламент различал две основных формы таких указов - письменные и "словесные" (устные). Согласно регламенту, письменные указы, в отличие от устных, издавались по наиболее важным вопросам общественной жизни; был установлен и предельный срок исполнения письменных указов - "не более недели времени, ежели скорее нельзя".

B главе XII Указа от 27.04 1722 г. "О должности Сената" говорилось: "В Сенате никакое дело исполнено быти надлежит словесно, но все письменно, понеже Сенату в таких важных поведениях вельми нужно иметь всякое опасение и осторожность, дабы наш интерес ни в чем не повредить, и того ради всем членам не прийти к тяжкому ответствованию, також и нам ни в чем бы сумнительно быти могло"¹.

При Петре I предпринимаются и попытки систематизации законодательства в форме его кодификации. B 1700 г. была учреждена т.н. "Палата об уложении", состоящая из лиц, находящихся на государственной службе, в задачу ' Российское законодательство X-XX вв.: в 9 т. T.4. Законодательство периода становления абсолютизма / Отв. ред. А.Г. Маньков. M., 1986. С. 193.

которой вменялось пересмотреть и исправить Соборное Уложение. K середине 1701 г. "Новоуложенная книга" была составлена, однако Петр результатами проведенных работ остался недоволен, и кодекс утвержден не был. По мнению C.B. Юшкова, причин на то было две: во-первых, разработчики нового кодекса охватили далеко не весь правовой материал, нуждавшийся в систематизации, во-вторых, "трудно было кодифицировать законодательство, поскольку в этот период все еще происходила существенная перестройка"^[149]. Палата проработала до июля 1703 r., когда официально была распущена. B 1714 г. работала новая кодификационная комиссия, но результаты ее деятельности снова не получили утверждения. Следующая комиссия начала свою работу в 1720 r., но из-за смерти Петра I не завершила ее.

Попытки кодификации законодательства в XVIII в. предпринимались неоднократно и после смерти Петра. Известны кодификационные комиссии Петра II (1728 r.), Анны Иоанновны (1730 r.), Елизаветы Петровны (1741 r.). "Неудача каждой из перечисленных комиссий объясняется разными причинами: плохим руководством, неясностью задач, неудовлетворительным составом комиссий и т.д. Ho неудача в значительной степени предопределялась тем, что план и основные принципы, положенные в основу работ комиссии, постоянно менялись... Словом, каждая комиссия должна была начинать дело сначала"^[150]. He увенчались успехом и кодификационные работы эпохи Екатерины II, начавшиеся 14 декабря 1766 г. созывом Кодификационной комиссии, избранной на основе принципа сословного представительства, и завершившиеся 17 декабря 1768 г. роспуском этой комиссии (формальная причина - начало войны с Турцией). Впрочем, хотя Кодификационная комиссия не выполнила главной своей задачи, а именно не создала текста нового Уложения, на основании ее наработок была издана 21 апреля 1785 г. Жалованная грамота российскому дворянству ("Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства").

B XIX в. законодательные акты по своим языковым и структурным характеристикам в значительной степени приблизились к современным. Отличительными технико-юридическими чертами большинства законодательных актов девятнадцатого столетия следует признать следующие:

а) сложная структура крупных законодательных актов (например, Уложение о наказаниях уголовных и исправительных от 15.08.1845 r., насчитывающее в целом 2224 статьи, подразделялось на двенадцать разделов, которые, в свою очередь, структурировались из глав, а эти последние - из отделений, включавших собственно статьи; статьи нумеровались по сквозному принципу по всему тексту документа, главы же имели самостоятельную нумерацию в пределах каждого из разделов);

б) обязательное наличие заголовка - как к акту в целом, так и к его отдельным рубрикационным единицам - разделам и главам, а иногда и к отделениям (отделам) - в частности, свои заголовки, наряду с разделами и главами, имеют отделы Высочайше утвержденного местного положения о поземельном устройстве крестьян, водворенных на помещичьих землях, в губерниях: Киевской, Подольской и Волынской 1861 r.;

в) широкое использование приемов примечания и отсылки в текстах нормативных актов;

г) использование в конструкциях нормативных предложений преимущественно настоящего времени и индикативного наклонения;

д) тенденция к выражению каждой правовой нормы одним предложением.

B XIX в. оформляется как самостоятельная отрасль отечественного правового знания учение о юридической технике. Безусловно, труды зарубежных ученых в области законодательной техники были известны и интересны российским юристам и ранее (об этом свидетельствует хотя бы факт издания на

русском языке первого тома собрания сочинений И. Бентама уже в 1805 r.), но самостоятельные труды российских правоведов в данной сфере появляются лишь в начале позапрошлого столетия.

Одной из первых работ, в которой непосредственно разрабатываются вопросы юридической техники, следует считать книгу Л.А. Цветаева "Начертание теории законов", изданную в 1816 г. По мнению Л.А. Цветаева, основным критерием качества закона является его "доброта". Доброта же закона может быть внутренней или внешней. Под внутренней добротой понимается соответствие законов идеалам "чистой нравственности" и "правам естественным", а также религиозным заповедям; внешняя же доброта "состоит в том, чтоб они были полны и написаны приличным, кратким и ясным штилем, расположены в пристойном и удобном порядке"^{[151] [152]. Кроме того, необходимо, "чтоб законы хорошо были разделены на параграфы и перечислены (т.е. снабжены}

л

нумерацией рубрикационных единиц - Б. ¹I.)..." .

B 1819 г. в Москве издается работа П. Соколова "Систематическое руководство к познанию российского практического законоведения".

Очевидно, интерес к проблемам юридической техники среди российских ученых в начале XIX в. был вызван подготовительными мероприятиями по кодификации законодательства, проводимыми M.M. Сперанским под влиянием идей И. Бентама.

B конце XIX - начале XX столетий снова отмечается всплеск интереса к учению о юридической технике. B 1890 г. в Санкт-Петербурге выходит в свет работа B.B. Богишича "О технических терминах в законодательстве", позже появляются книги Л.Е. Виноградова "Правовое творчество" (M., 1905 r.), А.И. Новикова "Как должны писаться законы" (Ростов-на-Дону, 1907 r.), Ф.П. Будкевича "Законодательная ошибка и ее следствия" (Варшава, 1908 r.), A.A. Кролика "Идеи законодательного творчества и закономерного развития права в

новейшей юриспруденции" (СПб., 1913 r.), M.A. Унковского "О неясности законодательства как общественном бедствии и о ближайших путях к ее устранению" (СПб., 1913 r.), Д.Г. Гремяченского "Как составляются законы" (M., 1917 г.) и ряд других произведений. Кроме того, на русский язык переводятся отдельные произведения крупнейших зарубежных специалистов в данной области (И. Бентам, P. Иеринг, Ф. Жени).

Особого внимания заслуживают труды профессора Новороссийского Императорского университета, юриста и экономиста Василия Даниловича Каткова ("К анализу основных понятий юриспруденции", Харьков, 1903 r.; "Кое-что о критике в юриспруденции", Одесса, 1909 г; "Jurisprudentiae novum organon. Реформированная общим языковедением логика и юриспруденция", Одесса, 1913 г.) и петербургского профессора уголовного права Петра Ивановича Люблинского ("Техника, толкование и казуистика уголовного кодекса", Петроград, 1917 г.) - наиболее фундаментальные и полные работы по проблемам юридической техники отечественных дореволюционных исследователей.

B XIX столетии развивается и нормативно-правовое регулирование реализации приемов и средств юридической техники. Прежде всего это касалось правил издания нормативных правовых актов на территориях Российской Империи, пользующихся особым статусом - Великого Княжества Финляндского и Царства Польского. B частности, в п. 2 Высочайшего постановления от 19.07. 1891 г. "О некоторых изменениях порядка производства дел и замещения должностей в высших правительственных учреждениях Великого Княжества Финляндского" содержалось следующее правило: "Министру Статс-Секретарю препровождать Генерал-Губернатору края тексты Высочайших Постановлений, а также законопроектов и предложений Сейму, на русском только языке. Равным образом и Генерал-Губернатор сообщает таковые Финляндскому Сенату на русском же языке. Точно так же на русском языке поступают к Генерал-Губернатору все отзывы и представления Финляндского Сената. Переводы подлинных текстов на шведский и финский языки, равно как и переводы пред- ставлений и отзывов Сената на русский язык, возложить, по распоряжению Сената, на ответственных присяжных переводчиков. Всеподданнейшие представления Финляндского Сейма переводятся тем же порядком на русский язык"^[153].

B 1913 г. особым совещанием членов Государственной Канцелярии и Канцелярии Государственной Думы были разработаны Правила изложения законопроектов - первый нормативный акт, целиком посвященный приданию обязательного характера правилам юридической техники^[154]. Правила состоят из 5 разделов (I - "Общие положения", II - "Положения, касающиеся законопроектов финансового и штатного характера", III - "Правила грамматические и стилистические", IV - "Сокращения наименований отдельных частей Свода Законов, различных видов узаконений и сборников их", V - "Особое постановление"), включающих в себя 40 пунктов, которыми разрешались практически все технико-юридические вопросы, возникающие в процессе законотворчества. B частности, были закреплены правила составления заголовков (пп. 3, 25), использования примечаний и приложений (п. 6 и 7), формулирования "вступительных слов", т.е. преамбул (п. 8), употребления ссылок (пп. 15-22) и т.д.

Таким образом, к моменту революции 1917 г. Россия подошла с весьма значительными практическими и доктринальными достижениями в области юридической (включая законодательную) техники.

Юридическая техника советского периода. C момента своего зарождения советская юридическая техника сочетала в себе две тенденции: с одной стороны, сохранялась преемственность с прежней традицией, с другой, формировался принципиально новый подход к технике нормативных актов, при котором, как это уже отмечалось в § 3 гл. 1 настоящего исследования, на первое место выдвигалось требование общедоступности, максимальной перераба- тываемости текстов нормативных документов. Обе из этих тенденций с самого начала находились в диалектических отношениях единства и борьбы, что наиболее отчетливо видно на примерах законодательных актов первых лет Советской власти.

B этом отношении показательна Конституция РСФСР 1918 г. Первые два раздела Основного закона - инкорпорированная в текст Конституции "Декларация прав трудящегося и эксплоатируемого народа" (разд. 1) и "Общие положения Конституции Российской Социалистической Федеративной Советской Республики" (разд. 2) - изобилуют нормами-декларациями, нормами-целями, характеризуются широким использованием общественно-политической терминологии, отсутствием экспрессивной нейтральности. Например, ст. 9 Конституции РСФСР имеет следующую формулировку: "Основная задача рассчитанной на настоящий переходный момент Конституции Российской Социалистической Федеративной Советской Республики заключается в установлении диктатуры городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства в виде мощной Всероссийской Советской власти в целях полного подавления буржуазии, уничтожения эксплоатации человека человеком и водворения социализма, при котором не будет ни деления на классы, ни государственной власти". B текстах других статей первых двух разделов употребляются, в частности, такие словосочетания, как "беспощадное подавление эксплоататоров" (ст. 3), "когти финансового капитала" (ст. 4) и т.д.

Однако в последующих разделах Конституции ("Конструкция Советской власти", "Активное и пассивное избирательное право", "Бюджетное право", "О гербе и флаге Российской Социалистической Федеративной Советской Республики") использования декларативных норм, а также коннотированной терминологии практически не наблюдается. Напротив, в этих разделах отмечается довольно тщательное соблюдение правил законодательной техники, использование устоявшейся юридической терминологии ("налоги", "бюджет", "повинности", "кассация", "казначейство", "общая и частная амнистия" и np.), применение технико-юридических приемов примечания и отсылки, употребление

речевых клише официально-делового стиля дореволюционного периода ("протокол за подписью членов избирательной комиссии", "за отсутствием такового", "коим ко дню выборов исполнилось восемнадцать лет" и т.д.).^{[155] [156]}

B дальнейшем эта тенденция сосуществования "двух начал" в советской традиции юридической техники сохранялась. Наиболее рельефно она видна на примерах нормативных правовых актов первых трех-четырех лет существования Советской власти. B частности, в Постановлении ВЦИК от 29.05. 1918 г. "О переходе к всеобщей мобилизации рабочих и беднейших крестьян в Рабо-

л

че-крестьянскую Красную армию" говорилось: "... переход от добровольческой армии ко всеобщей мобилизации рабочих и беднейших крестьян повелительно диктуется всем положением страны, как для борьбы за хлеб, так и для отражения обнаглевшей... контрреволюции".

Co временем тенденция к декларативности нормативного содержания текста законодательного акта начала постепенно преодолеваться. Так, в первой Конституции CCCP 1924 г. политические декларации сосредоточены практически только в разделе 1 этого Основного закона, который представляет собою инкорпорированную в текст Конституции Декларацию об образовании CCCP и играет роль своеобразной преамбулы к остальным конституционным положениям. Раздел 1 Конституции CCCP 1924 г. собственно никаких норм не содержит, при этом последующие разделы Конституции не содержат в себе лозунгов или деклараций.

Следует отметить, что из всех конституций советского периода наиболее свободной от декларативности следует признать Конституцию CCCP 1936 г. (и соответствующие ей Основные законы союзных и автономных республик). Данная Конституция вообще лишена преамбулы, а количество политически коннотированных терминов в ней сведено до минимума. Можно предположить, что это обстоятельство обуславливалось официальной идеологией того периода.

B соответствии с идеологическими установками второй половины 30-х гг. "в связи с победой социализма во всех отраслях народного хозяйства, ликвидацией эксплоататорских классов, коренным изменением рабочего класса, класса крестьян и интеллигенции, укреплением дружбы и братского сотрудничества народов в системе единого союзного государства назрела необходимость серьезного шага вперед в развитии советской конституции"¹. Реализуя не только регулятивную, но и идеологическую функцию, новый Основной закон призван был подчеркнуть ту степень единства общества, при которой насущной потребности включения в Конституцию декларативных и лозунговых положений попросту не существовало. He случайно И.В. Сталин в своем выступлении на VIII чрезвычайном Съезде Советов CCCP подчеркнул эту характеристику Конституции, определив ее как "... исторический документ, трактующий просто и сжато, почти в протокольном стиле, о фактах победы социализма в СССР... "².

Напротив, в Конституции CCCP 1977 г. (и аналогичным ей Основным законам союзных и автономных республик) законодатель возвратился к широкому использованию идеологически коннотированной терминологии, к приему снабжения Конституции обширной преамбулой, в которой содержались положения лозунгового типа. Объяснение такому повороту (с точки зрения юридической техники, безусловно, регрессивного характера) можно найти в записке ЦК КПСС о разработке проекта Конституции СССР, относящейся к началу 60-х гг. B документе, в частности, говорится: «В свое время Сталин, обосновывая проект Конституции 1936 r., говорил о коренном различии между Конституцией и Программой партии, что Конституция отражает то, что добыто и завоевано, а программы провозглашают то, что

¹ История государства и права СССР. Ч. II. История советского государства и права / Под ред. А.И. Денисова. M.. 1947. С. 181.

² Цит. по: История государства и права CCCP / Под ред. А.И. Денисова. Ч. II. С. 187.

но, а программы провозглашают то, что предстоит сделать. Этот взгляд нельзя признать правильным. Между Конституцией Советского государства и Программой КПСС не может и не должно быть такого разрыва. Фиксируя достигнутые народом завоевания, Конституция одновременно должна показывать и перспективу развития социалистического общества и государства к бесклассовому коммунистическому обществу»^{[157] [158].}

*

*

*

Очевидно, что сосуществование отмеченных тенденций объяснялось доктринальным подходом к понятию закона, утвердившемуся в советской правовой науке. Закон (а в особенности - Основной закон, Конституция) расценивался не только как собственно юридический, но и как идеологический документ, призванный не только устанавливать, изменять, отменять нормы права, но и, будучи непосредственным выразителем воли господствующего класса, отражать определенные идеи философско-идеологического характера. Известно, что такой подход к проблеме формы и содержания нормативного акта в социалистическом государстве был сформулирован еще В.И. Лениным. "В 1919 году В.И. Ленин охарактеризовал декреты Советской власти как ее призывы к массам, как инструкции, зовущие к массовому практическому делу. В.И. Ленин признавал, что в декретах, изданных в условиях гражданской войны, было много такого, что в то время не могло быть осуществлено; однако

декреты учили миллионы людей, прислушивавшихся к голосу Советской вла-

2

сти, делать практические шаги в строительстве новой жизни" . Позже обоснование необходимости идеологической и пропагандистской коннотированно- сти законов получило свое дальнейшее развитие в работах многих теоретиков государства и права, специалистов по государственному праву и советскому строительству. Возникло (в рамках науки советского государственного права) учение о «правовых состояниях» - особого вида «правоотношениях», возникающих в результате действия деклараций и принципов, содержащихся в текстах нормативных актов, являющихся источниками государственного (конституционного) права^{[159] [160].}

Вообще же, некоторые современные авторы, анализируя законодательство Китая, доказывают (очевидно, справедливо), что смешение в одном документе юридических предписаний и политико-идологических деклараций - есть черта, присущая в целом социалистическому праву². Пользуясь терминологией юридической компаративистики, можно сказать, что такого рода смешение представляет собою стилевое отличие социалистической правовой системы. K аналогичному выводу приходят и крупные немецкие специалисты по сравнительному правоведению К. Цвайгерт и X. Кётц^[161].

Так, Постановление Верховного Совета РСФСР от 26.10.1960 г. "О состоянии и мерах по улучшению культурного обслуживания сельского населения РСФСР"^[162] показывает, что в тексте документа имеется семь прямых ссылок на разного рода партийные документы фешения XX и XXI съездов КПСС, декабрьского (1959 г.) Пленума ЦК КПСС), а также на выступления H.C. Хрущева.

При этом необходимо отметить, что в отечественном учении о юридической технике начиная с 60-х гг. XX века все более последовательно начинает утверждаться принцип недопустимости использования декларативных, лозунговых норм, положений политико-идеологического характера и коннотиро- ванной терминологии в текущем законодательстве, в иных нормативных правовых актах более низкой юридической силы. Появляются призывы дифференцировать использование тех или иных лексико-стилистических средств языка правовых актов в зависимости от предмета регулирования конкретного акта и сферы его действия по кругу лиц. Например, в 1967 г. A.A. Ушаков писал: "Чем ближе содержание того или иного закона к темам, идеям, проблемам повседневной жизни, тем язык закона проще, непринужденнее, ближе к разговорному языку. И, наоборот, чем дальше его содержание от тем повседневной жизни, от ее злободневных вопросов, тем сложнее становится закон"^[163]. B этот же период некоторые отечественные исследователи (A.C. Пиголкин) впервые выступают с критикой в адрес установок на чрезмерное упрощение языка нормативных актов, имевших место в 20-30-х гг.^[164] Можно констатировать, что со второй половины 50-х гг. прошлого столетия тенденция к перегруженности советских нормативных и, в частности, законодательных актов идеологической, политической и иной коннотированной лексикой постепенно идет на убыль. Роль общественно-политического вектора конкретного законодательного акта все чаще играет его преамбула.

K особенностям преамбул многих законодательных актов CCCP и союзных республик 50-80-х гг. следует отнести, во-первых, их обширность, во- вторых, насыщенность общественно-политической лексикой, в-третьих, стиль изложения, стоящий ближе к публицистическому, а иногда и научному, нежели официально-деловому.

B частности, Конституция CCCP 1977 r., в отличие от предшествовавшей ей Конституции 1936 r., снабжена обширной преамбулой, начинающейся словами: "Великая Октябрьская социалистическая революция, совершенная рабочими и крестьянами России под руководством Коммунистической партии во главе с В.И. Лениным, свергла власть капиталистов и помещиков, разбила оковы угнетения, установила диктатуру пролетариата и создала Советское государство - государство нового типа...". B преамбуле Основ законодательства Союза CCP и союзных республик "О народном образовании" (утверждены За-

коном CCCP от 19.07.1973 г.^[165]), в частности, говорилось: "На современном этапе важнейшее значение приобретают повышение качества обучения и воспитания, формирование коммунистического мировоззрения, коренное улучшение подготовки молодого поколения к труду, постепенное введение в стране всеобщего профессионального образования...". B преамбуле Закона CCCP от ф 20.09. 1972 г. "О статусе депутатов Советов депутатов трудящихся"^[166] содержа

лось следующее утверждение: "Быть депутатом - высокая честь и большая ответственность. Народ возлагает на депутатов важные государственные и общественные обязанности. Долг депутатов отдавать все силы и знания делу строительства коммунизма, всемерно способствовать дальнейшему укреплению союза рабочего класса и колхозного крестьянства, дружбы и братства народов CCCP...". Показателен и пример Закона CCCP от 31.03. 1958 г. "О дальнейшем развитии колхозного строя и реорганизации машинно-тракторных станций"^[167], ^ преамбула которого по объему превосходит нормативную часть более чем в

двараза. C другой стороны, большое количество законодательных актов рассматриваемого периода вообще не имело преамбул либо преамбулы их содержали только указание на цель принятия данного акта или ссылку на нормативный документ более высокой юридической силы, во исполнение которого был принят предваряемый преамбулой акт.

Очевидно, что наличие или отсутствие у нормативного акта преамбулы, а также содержание и объемы преамбулы зависели от общественной значимости конкретного документа, регулируемых им отношений и круга лиц, которому он - прямо или косвенно - был адресован. Некоторые крайне важные для * государственного и общественного устройства законодательные акты преам

булами наделены не были, поскольку фактически адресовались не всем и каждому, а лишь тем сравнительно немногим лицам, которые непосредственно участвовали в регулируемых такими актами отношениях и в дополнительных разъяснениях относительно целей принятия акта не нуждались. По-видимому, в силу этих обстоятельств, преамбулы отсутствовали у таких значимых актов как Указа Президиума Верховного Совета CCCP от 13.03. 1954 г. "Об образовании Комитета государственной безопасности при Совете Министров CCCP"^{[168] [169]}, Постановления Верховного Совета CCCP от 25.07.1974 г. "Об утвер-

ждении регламента заседания Верховного Совета СССР" ; Закона CCCP от 30.10.1959 г. "О бюджетных правах Союза CCP и союзных республик"^{[170] [171] и т.д. Данное предположение подтверждается и доктриной советского периода, "...важно снабжать нормативные акты преамбулой, особенно в тех случаях, когда акт касается широкого круга субъектов права, регулирует наиболее общие вопросы государственной, хозяйственной или культурной жизни нашей}

tt4

страны... .

По мере деидеологизации общественной жизни в CCCP (вторая пол. 80-х - 1991 гг.) преамбулы нормативных актов постепенно утрачивают свои идеологическую и агитационную функции, их положения сосредоточиваются преимущественно на целях принятия конкретного закона и предмете его регулирования. B частности, Закон CCCP от 03.07.1991 г. № 2295-1 "О порядке перемены гражданами CCCP фамилий, имен и отчеств" в качестве преамбулы содержит всего одну фразу: "В целях расширения гражданских прав, установления гарантий их эффективного осуществления, а также учитывая многочисленные обращения граждан по вопросу перемены фамилий, имен и отчеств, Верховный Совет Союза Советских Социалистических Республик постановляет:.."^[172]. Характерной технико-юридической чертой законодательства Советского периода следует признать прием воспроизведения нормативных предписаний, содержащихся в одном акте, в тексте другого акта меньшей юридической силы¹.

Этот прием применялся законодателем в случаях:

- инкорпорации одного нормативного акта в текст другого (например, воспроизведение текстов Декларации и Договора об образовании CCCP в тексте Конституции CCCP 1924 r.);

- принятия союзными или автономными республиками собственных нормативных актов на основании нормативных актов Союза CCP (так, диспозиция ст. 71 УК РСФСР 1960 r., которой устанавливалась ответственность за "пропаганду войны, в какой бы форме она ни велась", фактически воспроизводит норму, содержащуюся в ст. 1 Закона CCCP от 12.03. 1951 г. "О защите ми-

2

pa" : "Считать, что пропаганда войны, в какой бы форме она ни велась, ...является ... тягчайшим преступлением против человечества");

- принятия (издания) подзаконного нормативного акта на основании законодательного акта либо законодательного акта на основании Конституции (в частности, ст. 1 Закона CCCP от 19.08.1938 г. "О гражданстве Союза Советских Социалистических Республик"³ целиком воспроизводит положения ст. 21 Конституции CCCP 1936 r.).

Чрезмерное увлечение приемом воспроизведения нормативных положений приводило нередко к перегруженности законодательных актов, к семантической и лексической избыточности многих документов. Поэтому многие исследователи призывали к необходимости сокращения случаев прямого и буквального воспроизведения текстов одних положений в текстах других, заменяя их отсылочными и бланкетными нормами. Например, A.C. Пиголкин в 1968 г. отмечал: "Требование краткости... диктует необходимость максимально сокращать неоправданные повторения отдельных фраз и целых норматив- ' См.: Законодательнаятехника/Подред. Ю.А. Тихомирова. С. 233.

² См.: Ведомости Верховного Совета СССР. 1951. № 5.

³ См.: Там же. 1938. № 11.

ных предписаний, сформулированных как в том же нормативном акте, так и в других"^[173].

♦

*

*

K сожалению, законодательство советского периода характеризуется не- доработанностью проблемы аутентичных определений понятий, используемых в том или ином законе. Конечно, нормы-дефиниции существовали, и их было не мало. С.И. Перетерский выделял четыре основных приема определений понятий в тексте законов: 1) помещение определения в примечании; 2) помещение определения в основной текст статьи с приведением определяемого термина в скобках; 3) помещения определения в виде вводного предложения, присоединенного к термину посредством слов "то есть"; 4) развернутое определение, представляющее самостоятельное предложение и занимающее отдельную часть статьи^{[174] [175]. B настоящее время оптимальным признается именно четвертый способ, когда основные термины, употребленные в тексте законодательного акта, дефинируются с помощью развернутых определений, помещенных в отдельную статью. Законодатель советского периода использовал преимущественно три первых способа. Четвертый способ в своем завершенном виде был использован, пожалуй, только в УПК РСФСР 1960 r., в котором содержится ст. 34 - "Разъяснения некоторых наименований, содержащихся в настоящем Кодексе", посвященная аутентичному определению ключевых понятий уголовно-процессуального права ("суд", "кассационная инстанция", "следователь", "приговор" и т.д.).}

K технико-юридическим недочетам многих нормативных актов рассматриваемого периода следует отнести и помещение нормативных и ненормативных положений в текст одного документа. Справедливо мнение, согласно которому в законодательных актах наиболее высокой юридической силы - Кон-

л

ституции и текущих законах подобное смешение не встречалось . Ho оно наблюдалось в нормативных актах более низкой юридической силы - например, в постановлениях Верховных Советов разных уровней, актах союзного и республиканских Совминов и т.д. B качестве примера можно рассмотреть Постановление Верховного Совета CCCP от 10.04.1990 г. № 1420-1 "О неотложных мерах по улучшению положения женщин, охране материнства и детства, укреплению семьи"^[176], в котором наряду с положениями нормативного характера (об определении размера государственного пособия по уходу за ребенком, о льготах для детей-сирот) содержатся и положения правоприменительного характера, конкретные поручения Совету Министров СССР, республиканским Совми- нам, ВЦСПС о мерах по реализации данного Постановления.

Распространенность указанной ошибки породила широкую отрицательную практику издания акта, содержащего одну-две правовые нормы среди множественных положений ненормативного характера. Такие акты в целом, как правило, не воспринимались издавшими их органами как нормативные и не подвергались учету в данном качестве, что значительно затрудняло их использование.

Заголовки законодательных и иных нормативных актов периода существования CCCP можно подразделить на несколько категорий, в зависимости от предмета регулирования акта, предваряемого соответствующим заголовком^[177]: 1) заголовки актов, регулирующих определенную сферу общественных отношений целиком или практически целиком (Закон CCCP "О государственном нотариате", Положение "О Верховном Суде СССР" и т.д.), 2) заголовки актов, которыми устанавливается или изменяется какая-либо процедура (такие заголовки содержат в себе обороты "О порядке...", "Об изменении порядка..."), 3) заголовки актов, которыми предусматриваются мероприятия, направленные на улучшение ситуации, сложившейся в той или иной сфере общественной или хозяйственной жизни ("Об улучшении...", "О развитии...", "О дальнейшем

улучшении...", "О ситуации..." и т.д.), 4) заголовки актов об утверждении, введении в действие или отмене, прекращении действия, изменении каких- либо других актов.

Заголовки большинства законодательных актов, принимавшихся в СССР, соответствовали требованиям информативности и лаконичности. Однако заголовки некоторых документов были чересчур громоздкими, объемными, что подвергалось заслуженной критике со стороны ученых-юристов. Следует здесь заметить, что еще Правила изложения законопроектов 1913 г. предостерегали от чрезмерно объемных заголовков нормативных актов. B п. 3 данных Правил говорилось: "В заголовках законопроектов излагать в возможно ясном, но кратком виде существо законопроектов, упоминая преимущественно о вновь вводимых мерах, а не об отменяемых".

Язык и терминология законодательных актов советского периода находились в состоянии постепенного и неуклонного совершенствования, эволюционируя при этом в сторону усложнения. Сложность используемой в тексте нормативного акта терминологии зависела от юридической силы каждого конкретного акта, предмета его регулирования и сферы действия по кругу лиц. Терминология правовых актов заимствовалась из нескольких источников: во- первых, собственно юридические термины, издавна употребляющиеся в языке правовых документов ("иск", "прокурор" "кассация" и т.д.), во-вторых, термины правовой доктрины, переносимые разработчиками в действующее законодательство (например, термин "делькредере" в ч. 2 ст. 411 ГК РСФСР 1964 г.), в-третьих, термины, образованные от производственных жаргонизмов ("пошив", "посев", "вентилирование" и т.п.^[178]), в-четвертых, т.н. "технические термины", т.е. заимствованные из терминологических систем иных, неюридических наук (например, термин "эпизоотия" в ст. 101 КоАП РСФСР), в- четвертых, термины иностранного происхождения, включаемые в терминологический аппарат советских правовых актов в случаях возникновения какого- либо нового института права, ранее неизвестного советской правовой системе (например, термин "лизинговые операции" в п. "м" ч. 1 ст. 5 Закона РСФСР от 02.12. 1990 г. "О банках и банковской деятельности в РСФСР"^[179]).

Законодатель советского периода стремился придерживаться современных ему норм литературной письменной речи. Однако иногда в текстах законодательных актов использовались отдельные лексические элементы просторечия ("промотание" [в значении: "растрата"], "просушка" и т.д.) и, напротив, высокой поэтической речи ("тяготы и лишения военной службы", "свято и нерушимо соблюдать советские законы" и т.д.).

Синтаксис законодательных текстов советского периода был довольно сложным. По данным B.B. Мартыненко, проанализировавшего тексты конституционного законодательства CCCP на предмет выявления характерных особенностей модально-временной организации предложений, простые неосложненные предложения составляют в этих текстах 45% от общего числа конструкций; моносубъектные полипредикативные предложения на основе сочинительной связи составляют 17,2%, предложения с инфинитивными оборотами - 10,4%, сложноподчиненные - 8,9%, бессоюзные сложные - 9,1%, усложненные сложные - 8,l%^[180]. Таким образом, простые предложения составляют менее половины от общего количества синтаксических конструкций, употребляемых в текстах законодательных актов.

Нередко следствием усложненности синтаксической организации предложений было ухудшение их прагматических свойств, неоправданное увеличение объема пропозиционных конструкций. Так, П. Верховский еще в 1929 г. выступил с критикой синтаксической конструкции одной из правовых норм (§ 1 Постановления ВЦИК и CHK РСФСР от 14.11. 1927 г. "О мерах содействия рабочему движению"), текст которой состоял из 99 слов^[181].

По мере совершенствования юридической техники советский законодатель все чаще стал обращаться к приему парцелляции, когда одна правовая норма выражается при помощи не одного, а нескольких предложений в границах одной рубрикационной единицы текста. Например, в большинстве текстов Основ законодательства Союза CCP и республик и республиканских кодексов, принятых в период второй масштабной кодификации отечественного законодательства в 60-70-х гг., прием парцелляции практикуется весьма активно, за счет чего удается добиться положительного прагматического эффекта. Так, в ст. 155 Кодекса о браке и семье РСФСР 1969 г. говорилось: «Супруг, желающий, чтобы ему была присвоена добрачная фамилия, должен заявить об этом в органах записи актов гражданского состояния при регистрации расторжения брака. O присвоении супругу добрачной фамилии органы записи актов гражданского состояния производят соответствующую запись».

B советский период развития законодательства появляется (в основном, на уровне подзаконного нормотворчества) ряд актов, которыми устанавливались отдельные правила и приемы технико-юридического характера, а также порядок опубликования, вступления в силу нормативных актов. K числу таких актов следует отнести следующие:

Постановление ВЦИК РСФСР 1923 г. "О порядке изменения кодексов, утвержденных ВЦИК"^{[182] [183];}

Постановление ВЦИК и CHK РСФСР от 20.09.1926 г. "О порядке внесе-

^

ния вопросов в верховные органы Союза ССР" ;

Постановление ЦИК и CHK CCCP от 08.05.1929 г. "О порядке издания ведомственных распоряжений по применению постановлений ЦИК, CHK CCCP и CTO"^{[184] [185]};

Постановление ВЦИК и CHK РСФСР от 29.07.1929 г. "О работе по ко-

2

дификации законодательства РСФСР" ,

Ш а также ряд других актов.

C сожалением следует констатировать, что в советский период так и не была решена задача принятия "закона о законах", т.е. законодательного акта, которым бы особо регулировался порядок разработки и оформления нормативных актов, хотя среди правоведов необходимость принятия такого закона уже в то время была отмечена неоднократно.

Необходимость законодательного урегулирования правотворческого процесса в высших органах государственной власти была тем более очевид- ^ ной, что цель повышения роли закона как акта высшей юридической силы и

прямого действия, регулярно и обоснованно обсуждавшаяся в литературе, вряд ли достижима без существенного повышения качества формы законодательных актов. Поэтому предложения об унификации и придании обязательного характера основным правилам законодательной техники начали высказываться отечественными специалистами (в частности, Д.А. Керимовым, A.C. Пиголки- ным, C.B. Полениной, Ю.А. Тихомировым) еще в 60-х гг. XX столетия, тем более, что во многих социалистических странах (Болгария, ВНР, ПНР и др.), не говоря уже о странах Запада, акты подобного содержания имелись.

Подводя итоги сказанному в настоящей главе, сформулируем краткие выводы.

B истории отечественной юридической техники выделяются четыре основных этапа, обусловленных объективными процессами развития отечественного государства и права, иными факторами базисного и надстроечного характера.

Российской юридической технике, рассматриваемой в историческом ракурсе, в целом свойственна не революционная, а эволюционная парадигма развития. Каждый из последующих этапов вбирал в себя элементы предыдущего, совершенствуя их. Отличительной особенностью отечественной юридической техники следует считать принцип преемственности использования техникоюридических элементов.

Используемые отечественным законодателем технико-юридические элементы обнаруживают устойчивую тенденцию к усложнению, несмотря на предпринимавшиеся иногда попытки их искусственного упрощения. При этом внимание, уделяемое при законотворчестве проблемам юридической техники и качества формы акта, находится в прямой зависимости от господствующего представления о роли права в регулировании общественных отношений в рамках существующей формы государства.

Российская технико-юридическая традиция характеризуется оригинальностью. Испытывая, безусловно, порой довольно значительное влияние технико-юридических традиций стран (особенно на втором и третьем этапах), она неизменно базировалась на уникальном национальном опыте. B свою очередь, отечественная традиция юридической техники оказала существенное влияние на формирование технико-юридической школы в постсоветских государствах.