§ 3. Основные правила юридической техники.
Как указывалось выше, основная задача юридической техники заключается в обеспечении однозначного и адекватного буквального толкования (а следовательно - и реализации) вновь создаваемого правового акта в целом.
Решается эта задача при помощи технико-юридических средств и приемов. Ho произвольное их применение желаемого результата не даст. Поэтому деятельность по формированию правового акта, созданию его текста должна быть нормативизирована, т.е. подчинена определенным правилам, исследованию которых и посвящен настоящий параграф.Какова же природа технико-юридических правил и каковы должны быть основания их классификации?
Нередко правила юридической техники смешивают с ее средствами, методами, приемами. Однако правило есть самостоятельный иерархический элемент юридической техники, находящийся в отношениях соподчинения C иными ее элементами (обусловленный методом и реализуемый через приемы и средства). Очевидно, что при определении содержания понятия правила юридической техники необходимо исходить прежде всего из того, что это есть именно правило, норма поведения. И регулируются такими нормами действия разработчиков проекта правового акта в отношении формы данного акта. Содержание правила, таким образом, является целью, которая должна быть достигнута работой над текстом проекта.
Нормативная природа технико-юридических правил достаточно сложна. C одной стороны, они могут быть расценены как научные нормы - "познавательные установки, которые регулируют процесс воспроизведения объекта в различных формах научного знания"[64] - и это будет справедливо, принимая во внимание научный аспект юридической техники. Нормы юридической техники в этом смысле - результат отражения окружающей действительности, возникающий в процессе правотворчества. Они представляют собой познавательные модели, гносеологические образы, позволяющие выражать факты действительности в правовых дескрипциях.
C другой стороны, это также и нормы технические (с известной степенью условности), поскольку ими определяется последовательность технических операций по оформлению правового акта, устанавливаются конкретные средства и порядок (приемы) применения этих средств.
Правила юридической техники могут рассматриваться и в качестве норм-традиций, то есть обыкновений, сложившихся в правотворческой практике. Поэтому вполне можно говорить, что эти правила "обычно соблюдаются в силу традиции, опыта, целесообразности"[65].
Однако в последнее время наблюдается процесс формализации технико-юридических правил.
K сожалению, в Российской Федерации до сих пор не имеется специального законодательного акта, устанавливающего правила оформления нормативных правовых актов, придающего императивный характер выработанным доктриной требованиям, в первую очередь языковым, юридической техники. Судьба законопроекта «О нормативных правовых актах Российской Федерации», принятого Государственной Думой в первом чтении еще 12 ноября 1996 года, в силу ряда причин представляется сложной, и уверенности в его принятии в заключительных чтениях в ближайшее время нет.
Кое-что в этом направлении уже сделано на уровне законодательства субъектов Федерации и даже нормотворчества муниципальных образований. Например, в г. Москве приняты законы от 14 декабря 1994 г. № 22 «О законодательных актах города Москвы» (утратил силу), от 18 октября 2000 г. № 49 "О толковании законодательных актов города Москвы" и от 14 декабря 2001 г. «О законах города Москвы и постановлениях Московской городской Думы»[66], в которых закреплены многие правила юридической техники. Аналогичные законы приняты и в ряде других субъектах Федерации. Решением Тамбовской городской думы от 09 апреля 1997 г. N 48 утверждено Положение о нормативных правовых актах органов местного самоуправления г. Тамбова, в котором не только выражены отдельные технико-юридические правила, но и предлагается дефиниция юридической техники как таковой (ст.
6).Потребность в принятии федерального закона о нормативных правовых актах сейчас велика как никогда. B более отдаленной перспективе необходимыми будут разработка и принятие особого закон, полностью посвященный закреплению правил юридической техники. Он мог бы быть, например, назван: Федеральный закон "О форме правовых актов в Российской Федерации".
Подытоживая сказанное, можно предложить следующее определение понятия технических юридических правил.
Правила юридической техники - это важнейшие требования к действиям субъектов правотворческого процесса по выработке и оптимизации формы правового акта, установленные (санкционированные) государством либо носящие традиционный характер.
Под формой акта в данном случае понимается не его вид, а набор лингвистических и логических средств выражения и структурирования норм и всего документа в целом. Эти составляющие формы акта имеют и познавательное значение, а потому прямо влияют на его содержание. Таким образом, правила юридической техники состоят из трех групп: языковые, логические и гносеологические. '
Правила, относящиеся к каждой из групп, тесно взаимосвязаны друг с другом. Несоблюдение языковых правил юридической техники влечет неоднозначность буквального толкования, т.е. логически истинные и вместе с тем семантически взаимоисключающие интерпретации одной и той же нормы. Нарушение логических правил влечет неадекватность толкования, т.е. необоснованное расширение или сужение предикативных характеристик указанного в норме субъекта. Наконец, нарушение гносеологических правил влечет принципиальную невозможность толкования и применения нормы в соответствии C общепризнанными целями и задачами права, ибо неистинность содержащейся в норме информации в корне противоречит самой сущности правового регулирования.
Ниже охарактеризуем правила, относящиеся к каждой из трех групп.
1. ЯЗЫКОВЫЕ ПРАВИЛА. Язык - сложное понятие, которое может трактоваться как в узком, так и в широком смысле. B широком смысле язык понимается как знаковая сверхсистема, объединяющая внутри себя все множество иных знаковых систем - естественно-языковых, метаязыковых, символических и т.д.
B узком (и более распространенном) значении термин "язык" тождествен термину "естественный язык". Последний можно определить как естественную и вместе с тем не врожденную знаковую систему, сопоставимую с другими системами связи, существующими в природе и культуре.[67] [68] Естественными языками являются русский, белорусский, сербский и т.д. - в общем, все те языки, которые исторически и, как правило, стихийно сложились в качестве средств общения между представителями того или иного этноса, проживающего или, по крайней мере, проживавшего ранее на одной территории.Язык (причем, не только язык естественный) является средством объективизации идеальных явлений - норм права - в материальном мире. Правовая норма становится открытой к познанию, следовательно, и к применению только тогда, когда обретает чувственно воспринимаемую знаковую форму.
Правовые нормы, по идее, могут выражаться вовне в самых разных фор-
2
мах - ритуальных, символических и т.д. Поэтому едва ли был полностью прав B.M. Савицкий, когда утверждал, что естественно-языковая объективизация норм есть единственный способ материализации права, выработанный человечеством[69]. Ho на современном этапе безусловно господствующим способом выражения норм и правовых актов является выражение их в письменной форме через тот или иной естественный язык. Поэтому здесь под термином "языковые правила" следует понимать правила естественно-языковые (лингвистические).
Мы не можем согласиться с мнением H.A. Любимова, который полагает, что «язык как сложная система (система систем) не может являться элементом менее сложной системы. Поэтому язык законодательства... следует рассматривать не как элемент юридической техники, а как лингвистическую субстанцию, которая, являясь средством выражения воли законодателя как фундаментальной основы законотворчества, взаимодействует с юридической техникой...»1. Безусловно, самостоятельность языка как феномена, как системы никто и не отрицает.
Никто также не полагает, что язык в целом, как феномен, является элементом юридической техники. Однако логике и методологии науки известен закон системности, который формулируется так: «Любой объект k принадлежит к n системам Si - Ml множествам композиций, построенных по Ai основаниям, Ri отношениям, Oi операциям, Zi законам композиции из pi (°) первичных элементов аі(°) видов...»2. Это значит, что один и тот же элемент может относиться сразу к нескольким системам; практически в любую систему возможен вход элементов извне, т.е. из других систем. Исходя из этого, мы полагаем, что хотя язык как лингвистическая сущность, конечно же, не является элементом юридической техники, но отдельные языковые элементы (именуемые здесь как языковые правила юридической техники) являются одновременно и элементами юридической техники.Языковые правила юридической техники можно подразделить на общелингвистические (относятся к тексту правового акта в целом), терминологические (регулируют порядок конструирования юридических терминов, использования их, а также иных терминов в тексте правового акта), синтаксические (регулируют порядок построения структурных единиц текста) и стилистические (определяют порядок использования специфических языковых элементов, присущих официально-деловому стилю).
H.A. Власенко выделяет также область графических правил оформления текста правового акта. Под юридической графикой этот автор понимает "приемы и символизацию организации юридического текста", а именно правила его композиции (членения на структурные элементы и нумерации этих элементов), атрибутации при помощи символов и реквизитов, шрифтового ^
оформления . Ha наш взгляд, графические приемы не образуют самостоятелъ- 'Любимов H.A. Конституционное право России: лингвистический аспект. Автореф. дис.... к.ю.н. M.. 2002 С. 8.
2 Системный анализ и научное знание / Отв. ред. Д.П. Горский. M., 1978. С. 19.
3 См.: Власенко H.A. Проблемы точности выражения формы права (лингво-логический анализ).
Дис. на соискание уч. ст. д.ю.н. в форме научн. доклада. Екатеринбург, 1997. С. 59-64.ной группы правил, а составляют обособленную подгруппу внутри правил стилистических.
Важнейшее правило общелингвистического характера - стремление к достижению оптимальной прагматики текста, то есть наилучшего восприятия адресатом выраженных языковыми средствами правовых норм.
Это правило является наиболее общим и в дальнейшим конкретизируется в собственно терминологических, синтаксических и стилистических правилах.
K правилам общелингвистического характера относятся следующие[70] [71]. 1. Правило точности. Точность - достаточно специфическая характеристика языка права. Ee можно определить как "достижение наибольшего соответствия между идеей, мыслью законодателя и воплощением этой идеи в нор- Л мативной формуле" . Она достигается путем: а) соблюдения терминологических правил юридической техники при конструировании и использовании юридических и иных терминов; б) правильного выбора приемов и средств формулирования правовых норм в зависимости от метода правового регулирования; в) соблюдения формально-логических правил определения и деления при формулировании норм-дефиниций; г) следования требованиям официально-делового стиля. Таким образом, можно сделать вывод, что точность является наиболее общим и наиболее важным правилом построения текста правового акта. Bce остальные правила, несмотря на их важность, носят, по отношению к правилу точности, подчиненный характер и служат для обеспечения реализации принципа точности. C другой же стороны, точность, в конечном итоге, достигается неукоснительным соблюдением остальных правил. Следовательно, обеспечение точности текста правового акта нужно рассматривать и как цель его разработчиков, и как результат их деятельности. 2. Правило ясности - в законодательных текстах должны исключаться многозначность и нелогичные связи (разрывы) между их составляющими. Это правило не менее важно, чем предыдущее. Основное различие между правилами ясности и точности заключается в том, что точность текста достигается при его разработке, в звене «автор - норма». Ясность же акта проявляется при его толковании адресатом (ибо только в процессе интерпретации можно установить - ясен акт или нет), т.е. в звене «норма - адресат». Ясность - своего рода оценка, которую дает акту его интерпретатор, точность же - объективное качество акта, которым наделяет акт его создатель. 3. Правило перерабатываемости - текст закона должен максимально легко поддаваться уяснению любым адресатом. B теории юридической техники это правило получило также название принципа общедоступности. Можно сказать, что указанное правило в отечественных исследованиях долгое время наполнялся идеологическим содержанием, с помощью него осуществлялось противопоставление права советского как общенародного буржуазному как эксплуататорскому. Поэтому разработке этого правила уделялось значительное внимание в работах советского периода, особенно 20-50-х гг. Так, И.П. Ильинский в 1927 г. полагал, что уровень перерабатываемости текста закона должен быть таким, чтобы последний был понятен "работнику сельсовета или избы-читальни"[72] [73]. M. Презент (1930 г.) писал: "... популяризация законов среди трудящихся, ясность их и простота сейчас особенно нужны..."2. A H.H. Полянский (1938 г.) даже предлагал переименовать Уголовный кодекс в Уложение о преступлениях и наказаниях, ссылаясь на то, что слово "уголовный" понятно не всем[74]. B дальнейшем абсолютизация принципа общедоступности была преодолена. B настоящее время первичной полагается не столько перерабатываемость текста, сколько точность его выражения[75]. Однако спорной видится формула «точность закона... и есть его ясность для специалиста»[76] [77]. Как показано выше, точность и ясность как характеристики акта не тождественны друг другу. Представляется, что утверждение «ясность закона есть его ясность для специалиста» было бы значительно более точным и лучше согласующимся с обоснованным суждением того же автора: «Сегодня знание закона населением должно достигаться через профессионалов в юридической сфере, которые в любой ^ момент могли бы разъяснить смысл закона...» При этом разумеется, что уровень перерабатываемости юридического текста должен определяться в зависимости от его адресата. Совершенно очевидно, что нормы Конституции и, скажем, инструкции Министерства РФ по налогам и сборам не могут, да и не должны излагаться при помощи одинаковых лексико-морфологических и синтаксических средств. O необходимости дифференцировать подход к доступности различных нормативных актов говорят A.C. Пиголкин, A.A. Ушаков, Н.И. Хабибулина и др. специалисты[78]. 4. Правило экономии заключается в том, что текст закона должен характеризоваться оптимальным объемом, исключающим как недосказанность, так и лексическую избыточность (но не в ущерб его ясности). Ha важность правила экономии юридического текста обращал внимание еще P. Иеринг, который именовал его "законом бережливости"[79]. Ha практике это, видимо, одно из самых труднореализуемых правил, по- скольку добиться сбалансированности между экономией и точностью, а отсюда, опосредованно, между экономией и ясностью бывает довольно затруднительно. Очевидно, что критерий такой сбалансированности должен вырабатываться в каждом новом случае применительно к конкретному акту. По крайней мере, при коллизии ясности и экономии предпочтение должно быть отдано первому, поскольку пусть и неэкономичный, но ясный текст акта не вызовет столь больших затруднений в его толковании, какие создаст текст экономичный, но неясный. Проиллюстрировать сказанное можно при помощи следующих примеров. Как отмечают Н.Ф. Кузнецова и М.Б. Кострова, использование в тексте Уголовного кодекса Российской Федерации словосочетания «иные тяжкие последствия» создает значительные затруднения в применении норм, при формулировании которых было использовано такое словосочетание[80]. При этом очевидно, что, используя данную оценочную конструкцию, законодатель стремился соблюсти принцип экономии правового текста, избежать казуистического определения тяжких последствий применительно к диспозиции каждой нормы уголовного закона. Ho в результате пострадал принцип ясности. C другой стороны, формулировка нормы ч. 3 ст. 135 Лесного кодекса Российской Федерации («Допускаются рубки ухода, санитарные рубки, рубки реконструкции, рубки специального назначения и прочие рубки древеснокустарниковой растительности, расположенной на землях железнодорожного транспорта. Порядок проведения этих рубок определяется федеральным органом исполнительной власти в области железнодорожного транспорта по согласованию с федеральным органом управления лесным хозяйством»), в которой нарушен принцип экономии (незавершенный перечень видов рубок лесов), вполне отвечает принципу ясности и, как представляется, не должна вызвать проблем с применением этой нормы. 5. Правило выразительности - название его применительно к законодательным текстам достаточно условно, поскольку собственно экспрессивноэстетическая функция языку права практически несвойственна. Смысл данно- % го правила в том, что языковые средства, используемые для выражения норм права в конкретном нормативно-правовом акте, должны быть адекватны методу правового регулирования, заложенному в этом акте, четко отграничивать друг от друга дозволение, обязывание и запрет (особого внимания при этом требуют модальные слова - "запрещается”, "разрешается", "могут", "должны", "обязаны", "вправе" и т.д.). 6. Правила когезии и когеренции - требования соответственно формальной (логико-грамматической) и содержательной связанности предложений в ф рамках абзаца или сверхфразового единства (части, статьи и т.д.). Соблюдение этих требований необходимо, поскольку в противном случае значительно страдают ясность акта и степень его перерабатываемости. Нарушение правила содержательной связанности (когеренции) может быть проиллюстрировано на примере статьи 45 Федерального закона от 6 февраля 1997 года "О внутренних войсках Министерства внутренних дел Российской Федерации"[81] [82], норма которой регулирует одновременно отношения по установке телефонов военнослужащим внутренних войск и предоставлению их детям мест в детских дошкольных учреждениях, - подобное смешение регуляции различных правоотношений в рамках одной статьи нельзя признать удачным. Правило формальной связанности (когезии) нарушено, в частности, в ч.2 ст. 38 Федерального закона от 19 мая 1995 года "Об общественных объедине- 2 ниях" : в пункте 3 указанной статьи имеется синтаксически некорректное употребление страдательного залога ("может быть вынесено"), хотя именительный падеж подлежащего ("орган") и именное сказуемое, выраженное наречием ("вправе"), требуют здесь действительного залога, который присутствует в предыдущих двухпунктах("запрашивать...", "направлять..."). 7. Важное общелингвистическое правило - это необходимость соблюдения в тексте правового акта требований грамматики. При всей очевидности такого правила на деле оно далеко не всегда реализуется в полной мере. Иногда утверждают, что, несмотря на всю важность соблюдения грамматических правил, "в праве они вряд ли имеют какую-либо специфику и выступать самостоятельным элементом законодательной техники не могут"[83]. Мы не можем полностью согласиться с таким мнением. Правила грамматики, безусловно, относятся к языковой норме и, в принципе, едины для всех языковых стилей. Однако специфика официальноделового стиля накладывает свой отпечаток и на реализацию грамматических норм в отношении текстов, к этому стилю принадлежащих. Достаточно вспомнить сложившуюся в технике особенной части российского уголовного права традицию отграничения диспозиции нормы от ее санкции при помощи тире. (Например, формулировка ч. 1 ст. 105 УК РФ: "Убийство, то есть умышленное причинение смерти другому человеку, - наказывается лишением свободы на срок от шести до пятнадцати лет"). B подобных конструкциях, с точки зрения общей грамматики, употребления тире не требуется. Ho необходимость подчеркнуть устойчивую связь между диспозицией и санкцией нормы уголовного права, подчеркнуть то обстоятельство, что санкция обусловлена диспозицией, как и наказание - преступлением, заставила использовать такой юридико-технический прием, как определенную коррекцию грамматического правила употребления тире. Тире в таких случаях выступает не только как знак пунктуации, но и как своего рода символ, выражающий идею неотвратимости ответственности за содеянное. Обоснованно отмечается, что грамматические ошибки в текстах правовых актов в основном заключаются в нарушении правил согласования слов в предложении и в неправильном употреблении предлогов[84]. Например, проект первой части ГК РФ содержал 13 нарушений только одного грамматического правила (неверное употребление союза "поскольку" в значении "если"), способных повлечь негативные последствия в правоприменении[85] [86]. Устранены эти нарушения были в процессе лингвистической экспертизы проекта закона, то есть уже после прохождения им стадии рассмотрения во втором чтении. Заметим, что иногда грамматические ошибки прокрадываются и в тексты вступивших в силу нормативных актов. B качестве примера укажем на несоблюдение грамматических требований в заголовке ст. 16 Федерального закона от 15 л июня 1996 года "О товариществах собственников жилья" - "Бремя домовладельцев в кондоминиуме по содержанию и ремонту общего имущества в кондоминиуме". Существительное "бремя" предлога "по" в данном случае не требует. Правильная формулировка этого заголовка звучала бы так: "Бремя содержания и ремонта домовладельцами в кондоминиуме общего имущества в кондоминиуме". Общелингвистические технические правила конкретизируются, в частности, в правилах терминологических, имеющих цель обосновать употребление в законе конкретных терминов, обозначающих те или иные понятия. Термин вообще в филологии трактуется как слово или сочетание, являющееся названием определенного понятия какой-нибудь специальной области науки, техники, искусства[87]. B текстах правовых актов присутствуют разнопорядковые термины, относящиеся к различным терминосистемам. П.И. Люблинский подразделял термины нормативных актов на обыденные, технические (в т.ч. юридические) и искусственные ("специально образуемые законодателем для выражения созданных им понятий, не имеющих адекватных терминов в общенародном языке")[88] [89]. Современный подход к терминологическому составу языка права наиболее полно, как нам представляется, выражен в коллективной монографии "Язык закона", где говорится: "Различают (в текстах правовых актов. - Б.Ч.) термины: 1) общеупотребимые, 2) обще- употребимые, имеющие в нормативном акте более узкое, специальное значе- ^ ние, 3) сугубо юридические, 4) технические" . Сугубо юридические термины являются самым важным терминологическим техническим средством, поскольку в отношении прочих терминов юридическая техника лишь вырабатывает правила и приемы их использования в текстах актов, а в отношении терминов юридических - еще и правила создания данных терминов. Под юридическим термином обычно понимается слово либо словосочетание, с предельной точностью выражающее то или иное правовое понятие и обладающее устойчивостью, а также однозначностью (по крайней мере, стремящееся к ней)[90]. Юридические термины в этом значении нельзя смешивать с терминами юридических наук, доктрины. He подлежит сомнению, что доктрина предоставляет правотворчеству в распоряжение свой терминологический аппарат, а потому многие доктринальные термины со временем легализуются, обретая свое выражение в текстах источников права. Так произошло, в частности, с термином "эксцесс исполнителя" (ст. 36 УК РФ). Однако доктринальные, научные термины не имеют той степени формализации, строгости дефиниций, которая присуща собственно правовой терминологии. Если в отношении денотата термина доктрины могут высказываться различные точки зрения, то денотат нормативного юридического термина строго определен. Доктрина развивается намного динамичнее законодательного массива, а потому содержание доктринальных терминов может периодически варьироваться или даже полностью изменяться. Содержание же терминов нормативных будет оставаться неизменным, пока не изменится воля правотворца в отношении норм, эти термины содержащих. Проблемы юридической терминологии разработаны в отечественной теории юридической техники довольно подробно. Специалистами выработана система требований, предъявляемых к юридическим терминам, а также определенные правила их употребления и конструирования. Основные правила, которым должен соответствовать юридический термин, таковы. Ясность. Содержание юридического термина должно быть понятно правоприменителю, термин не должен вызывать неоправданных усилий как для уяснения, так и для разъяснения его содержания. Каждый применяемый в праве термин в идеале должен иметь свое, и только свое, оригинальное и притом единственное значение. Как правило, неясный термин появляется в законодательстве в результате механического переноса этого термина в его общелингвистическом значении в нормативный акт (т.н. модель лексико-семантического образования термина) и игнорирования законодателем разницы между общеязыковым и специально-правовым значениями данного термина. Вследствие этого обычно возникают логические нарушения в тексте нормативного акта. Так, нельзя признать ясными термины "игры" и "пари", употребляемые в гл. 58 ГК РФ. По смыслу главы несоответствие юридического значения этих терминов общеязыковому очевидно[91]. Определение данных терминов в ГК отсутствует. Результат - неясность в соотношении терминов "игры" и "пари" (ч. 1 ст. 1063 ГК относит тотализаторы как к "взаимным пари", так и к "основанным на риске играм"), появление также неясного производного термина "основанные на риске игры", нарушение важного технического требования "одно понятие - один термин" (ч. 1 ст. 1063 относит тотализаторы и лотереи к основанным на риске играм, а ч. 4 - просто к играм, при неопределенном соотношении этих двух терминов). Очевидно, что в целях обеспечения ясности термина разработчики текста нормативного акта должны следовать правилу, согласно которому любой термин, употребляющийся в тексте акта, презюмируется в своем общелингвистическом значении, если самими же разработчиками не определено иное и не дана иная дефиниция конкретного термина. Однозначность. Сущность данного терминологического правила состоит в том, что юридический термин должен подлежать однозначному толкованию, по крайней мере внутри одной отрасли права. Безусловно, законодатель должен стремиться к однозначности омонимичных терминов в рамках правовой системы в целом. Ho достичь этого удается далеко не всегда в силу объективных или субъективных причин. C одной стороны, трудно представить унификацию порядка ведения протокола в уголовном и гражданском процессе и как следствие одинаковое понимание термина "протокол" специалистами обеих отраслей права. Однако сомнительна, например, природа разночтений между термином "несовершеннолетние" в ст. 87 УК Российской Федерации, который употребляется в значении "должные субъекты уголовной ответственности", т. e. "лица от 14 до 18 лет", и общеправовой категорией несовершеннолетних, включающей лиц от рождения до 18 лет. Видимо, можно говорить о разной степени однозначности юридических терминов в зависимости от широты их использования в рамках системы права. Следует различать термины: 1) однозначные для всей системы права (большинство конституционных терминов, терминов международно-правовых актов); 123-124. 2) однозначные в рамках большинства или нескольких отраслей права (например, термины "имущество", "супруг" и т.д.); 3) однозначные в рамках одной отрасли права или института (большинство терминов, в других отраслях не используемых вовсе, например, "делькредере"); 4) однозначные в рамках одного нормативно-правового акта, если им дана там легальная дефиниция. Апробированность. Данная характеристика термина заключается в том, что включению в законодательные тексты подлежат те термины, которые уже прошли проверку практикой. Без особых на то причин следует избегать введения новых терминов взамен существующих; особенно это относится к привнесению в тексты законов терминов-заимствований из иностранных языков, если есть возможность точно отразить характеристику выражаемого понятия на русском языке, следует с большой долей осторожности относиться к "юри- дизации" обыденной терминологии. B частности, неудачно использование в ст. 174 УК являющегося переводом-калькой с английского языка термина "отмывание денежных средств". Неудачен и термин "добросовестный супруг" (ч. 4 ст. 30 Семейного кодекса Российской Федерации), сконструированный, очевидно, по аналогии с "добросовестным приобретателем" в гражданском праве, но в контексте семейного права вряд ли уместный. Самообъяснимость. Принцип конструирования термина в идеале должен быть понятен правоприменителю. Поэтому рассматриваемое правило во многом способствует достижению ясности термина - не всякий ясный термин ca- мообъясним, но всякий самообъяснимый термин ясен. Как отмечал B.M. Савицкий, "термин, если он действительно термин, должен быть понятен и вне контекста"1. Н.Г. Комлев в связи с этим отмечает: "Источником возможных неточностей в коммуникационном акте могут... быть вводимые в научный язык некоторых дисциплин слова-заимствования с несвойственной заимствующему языку морфологической структурой, а также иностранные термины, используемые в тексте в существенно не измененном виде..."[92]. Однако требование самообъяснимости в аспекте законодательной терминологии характеризуется существенными изъятиями. Ведь множество подобных терминов имеет многовековое происхождение (например, "иск", "свидетель", "приговор"), и этимология их до конца не ясна даже филологам, хотя юристы могут дать четкую устойчивое дефиницию большинству из них. Юридические термины, не являющиеся самообъяснимыми, как представляется, подлежат обязательному определению в тексте нормативного акта. Экономичность выражения. Правило экономии правового текста, как отмечалось нами, относится к числу основополагающих. Применительно к терминологии его можно конкретизировать следующим образом: физический объем термина (его протяженность) не должен приводить к его громоздкости[93]. Законодатель должен стремиться к тому, чтобы термины-слова преобладали в количественном аспекте по сравнению с терминами-словосочетаниями, а в отношении терминов-слов - к минимальному буквенному их объему (разумеется, без ущерба для ясности термина). % Экспрессивная нейтральность, отсутствие коннотации. Юридические термины, как и все иные лексические составляющие текстов правовых актов, по сути своей должны обозначать определенные устойчивые правовые явления, а не взывать к чувствам, идеологическим, религиозным и к иным подобным установкам адресатов, то есть быть экспрессивно нейтральными. Экспрессивность - усиление выразительности термина с целью привлечения к нему дополнительного внимания. Она достигается разными способами: намеренным перенесением в терминологическую сферу жаргонных, просторечных или бранных слов (термины "отмывание денежных средств" в ст. 174 УК РФ, "жи- довская ересь" в ст. 216 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 r.), юридизацией идеологической и общественно-политической терминологии (термины "коммунистическая семья", "советская женщина" в преамбуле и ст. 1 КоБС РСФСР 1969 r.), подчеркнутой архаичностью или торжественностью термина (термины "кара" в ст. 20 УК РСФСР 1960 r., "священный долг" в ст. 33 Конституции CCCP 1936 r.). Экспрессивность представляет собой частный случай лингвистического феномена коннотации, т.е. дополнительной семантической нагрузки слова, вызванной социокультурными факторами. Помимо экспрессивной, выделяются также эмоциональная и образная коннотации[94]. Эмоциональная коннотация термина - это выражение через форму термина отношения его автора к понятию, которое данный термин обозначает. Этот тип коннотации достигается, во-первых, благодаря производству термина от эмоционально окрашенного слова ("зло" ^ "злостное хулиганство" и т.п.) либо прямой терминологизации слова, имеющего в обыденном языке явно негативную нагрузку ("донос", "подлог"), во-вторых, использованию при конструкции терминов соответствующих средств суффиксации, а именно суффиксов эмоциональной оценки (уменьшительных, уменьшительно-ласкательных и др.) Среди юридических терминов эмоционально коннотированные встречаются довольно редко. K таковым можно отнести, например, термины "дедушка" и "бабушка" в CK РФ. Интересно, что прежде в законодательстве эти термины чаще употреблялись в формах "дед" и "бабка" (cp.: абз. 2 ч. 1 ст. 532 ГК РСФСР 1964 r.). Очевидно, законодатель понял, что данные терминологические формы содержат скорее отрицательную, нежели нейтральную окраску, а потому заменил их на термины пусть и не с нейтральной, но с явно положительной коннотацией. Наконец, образная коннотация термина сопряжена с его метафоричностью, метонимичностью или аллегоричностью. Форма такого термина семиотически бинарна: с одной стороны, она выражает, как и форма любого другого термина, определенное понятие, с другой - содержит, пусть и в "стертом" виде, дополнительную образную информацию (например, термин "вандализм" в ст. 214 УК РФ, наделенный дополнительной аллегорической нагрузкой). Следует стремиться к максимальной коннотативной нейтральности терминологии. Однако полностью избежать коннотации юридических терминов невозможно, что объясняется всем строем языка и объективными закономерностями терминообразования. "Одно понятие - один термин". Это правило означает, что как внутри одного нормативного акта, так и в рамках целой отрасли права одно и то же понятие должно последовательно и неуклонно определяться одним термином. B то же время и один термин не должен использоваться для обозначения различных, не совпадающих между собой понятий. * ♦ Ha значимость этого правила ("одинаковые мысли - одинаковые слова") обращает внимание И. Бентам: "для выражения одной и той же мысли надлежит всегда употреблять одно и то же слово"1. Вообще, реализация правила "одно понятие - один термин" тесно связано со сложнейшей проблемой синонимии правовых текстов, о которой отдельно будет сказано ниже. B основном справедливы возражения против использования в текстах законодательных актов иноязычной терминологии. Нельзя не согласиться с мнением о недопущении в язык законов так называемых варваризмов - искусственных заимствований из иностранных языков (прежде всего - английского), возникших в последние годы. Тем более, что в большинстве случаев богатые лексические средства русского языка позволяют подобрать равноценный синоним иноязычному термину. При заимствовании иноязычных терминов необходимо учитывать и обстоятельство, на которое обращал внимание, в частности, правовед начала XX 1 Бентам И. Указ. соч. С. 524. столетия В.Д. Катков. Он отмечал: "Юридические понятия национальны, а термины непереводимы. Понятия образуются всей совокупностью условий жизни данного народа, и терминология одной страны всегда есть нечто ей специфически свойственное"[95]. Сказанное означает, что уже существующие в национальной правовой системе и уже устоявшиеся понятия именовать иноязычными терминами никакой необходимости нет, более того, это будет ошибочно, т.к. иноязычный термин всегда не полностью адекватен национальному понятию. B связи с этим достаточно вспомнить те смысловые аберрации, которые потерпел в общественном сознании в свое время титул Императора, введенный Петром I вместо употреблявшегося ранее титула Царя. Как отмечают исследователи, в народном сознании новый титул монарха не прижился, воспринимался как нечто чужеродное. Так, один крестьянин, рассуждая о различиях между царем и императором, заявил: "У нас, мужиков, Царь, а у солдат - Император"[96]. Другое дело, когда речь идет о заимствовании целого института, ранее не существовавшего в национальной правовой системе. Ho бывают заимствования и иного рода. Речь идет о терминологии, этимологические корни которой уходят в латинский язык. Латынь приобрела статус универсального языка юристов еще во времена расцвета римского права и долгое время почти официально считалась международным языком европейских правоведов. Ee влияние на развитие юридической терминологии в мировом масштабе сложно переоценить. Юридические термины латинского происхождения - часть общечеловеческой культуры. Они «освящены» давней, нередко многовековой, традицией использования в законодательных текстах, и в силу этого приобретают символическое значение, обладают самодовлеющим потенциалом воздействия на правосознание, придают правовой норме большую весомость. B качестве примера приведем выдержку из постановления Президиума Московского областного суда по одному уголовному делу: «В связи с изложенным суд по данному делу обязан был применить нормы международного права, тем более когда речь идет о судопроизводстве с участием присяжных заседателей, поскольку уголовно-процессуальный закон не содержит особого регулирования пересмотра приговоров, вынесенных судом на основе оправдательного вердикта (что в переводе с латинского означает «непоколебимый»[точнее - "истинно сказанный", Vere dictum'. - Б.г/.]) присяжных...»[97] Из этого примера видно, что латинская этимология законодательного термина «вердикт» стала самостоятельным звеном аргументации правоприменителя, послужила дополнительным подтверждением правильности его доводов, что лишний раз доказывает тезис о символичности языка права. Внимание следует уделять и так называемым "техническим терминам", т.е. терминам, привнесенным в тексты законодательных актов из иных областей знания. Данные термины надлежит употреблять в том виде и с тем значением, которые выработаны для них соответствующей отраслью знания. Кроме того, следует воздерживаться от дефиниций этих терминов в самом тексте юридического акта - при толковании их следует обращаться к специализированным источникам: словарям, справочникам, экспертам и т.п. K употреблению технических терминов нужно относиться с большой долей осмотрительности. Так, ч.І ст. 246 УК РФ содержит термин "радиоактивный фон", в то время как физика оперирует понятием "радиационный фон". Подобное изменение законодателем устоявшихся технических терминов является ошибочным и способным породить путаницу и трудности в применении права. He менее важны и синтаксические правила. Синтаксис для целей настоящей работы понимается как совокупность лингвистических знаний о словосочетании и предложении. Иные трактовки синтаксиса (логические, семантические и т.д.) в данном случае нас не интересуют. Предложение представляет собой устойчивую синтаксическую конструкцию, выражающую (обозначающую) законченную мысль. Грамматически правильное предложение, взятое в единстве с его смыслом, в современной логике и лингвистике именуется высказыванием1. Высказывания, выражающие нормы, в том числе и нормы права, суть высказывания деонтические (нормативные). Смысл деонтического высказывания образуют прескрипционные и деск- рипционные составляющие нормы. Форма высказывания - связанные между собой по правилам грамматики слова и словосочетания, составляющие собственно предложение. Предложение, таким образом, представляет сложный, комплексный знак, при помощи которого обозначается некоторое суждение. Для выражения субъектно-предикативной связи знак-предложение является минимально необходимым знаком. Ни слова, ни словосочетания (даже термины) выразить субъектно-предикативную связь не в состоянии. Представляется очевидным, что семиотизация высказывания возможна только в знаке- предложении2. Поэтому предложение, выражающее деонтическое суждение, является основным синтаксическим средством языка закона. K нему предъявляются высокие технико-юридические требования, основные из которых таковы. Во-первых, все члены предложения должны быть согласованы между собой в соответствии с языковыми нормами. Особое внимание стоит уделять падежным формам (по данным H.A. Калининой в проекте части первой ГК РФ было отмечено 30 случаев неверного употребления родительного и винитель- ' Вопрос о соотношении понятий предложения, суждения и высказывания остается в науке открытым. Например, по мнению авторов "Краткого словаря по логике" под ред. Д.П. Горского (M., 1991), высказывание - это грамматически правильное повествовательное предложение, взятое вместе с выражаемым им смыслом (c.27). Авторы учебника "Современный русский язык" под ред. B.A. Белошапковой (изд. 3-є. M., 1997) трактуют высказывание как предложение, употребленное в качестве коммуникативной единицы (с. 810). Ряд специалистов видят в суждении (пропозиции) смысл предложения, тогда как высказывание интерпретируется ими как предложение, взятое в контексте его употребления (см., напр.: Падучева E.B. Семантические исследования. M., 1996. С. 225, 231). 2 См.: Прокофьев Г.С. Соотношение права и языка: теоретико-философский анализ. Автореф. дис. . .. к.ю.н. M., 2002. С. 22. ного падежей имен существительных[98] [99] [100]), спряжению глаголов, правильному употреблению служебных частей речи (т.н. "незнаменательных слов") - предлогов, союзов, связок, частиц, модальных слов. Во-вторых, конструкции предложений не должны быть ни излишне сложными, ни искусственно упрощенными. Мнение, что "не следует неоправ- ?pb данно перегружать нормативные акты сложными грамматическими конструк циями, в частности, причастными и деепричастными оборотами, сложноподчиненными предложениями, особенно если одни придаточные предложения включаются в другие, образуя несколько ярусов грамматического подчине- Л ния" , безусловно, справедливо. Ho при этом необходимо помнить о том, что правовая норма может нередко выражаться с помощью сложноподчиненных предложений с условными придаточными предложениями - такая форма за- ^ частую бывает единственно возможной с точки зрения логики . Вместе с тем fct излишне сложные синтаксические конструкции зачастую затрудняют толкова ние нормы. B частности, ч. 1 ст. 8 Федерального закона от 14 июня 1995 года "О государственной поддержке малого предпринимательства в Российской Федерации"[101] содержит следующую конструкцию: "Фондом поддержки малого предпринимательства является некоммерческая организация, создаваемая в целях финансированияпрограмм,... направленных на поддержку и развитие малого предпринимательства, путем аккумулирования бюджетных средств, средств, постѵпаюших от приватизации..., а также доходов, полѵчаемых по процентам от льготных кредитов, выделенных на конкурсной основе...". Как видно, в данной фразе присутствует пять уровней соподчинения, в результате восприятие предложения крайне усложняется. Подобного усложнения вполне можно было избежать, выразив норму не одной, а двумя-тремя фразами, например, закончив первую из них словом «предпринимательства». В-третьих, большую роль играет пунктуация, используемая в предложении. Законодатель должен стремиться к относительной простоте пунктуации, но при этом трудно согласиться с авторами монографии "Язык закона"[102] по поводу того, что безусловное предпочтение в юридическом тексте должно отдаваться точке в ущерб иным знакам препинания. При создании текста правового акта должен использоваться весь арсенал знаков препинания современного языка, в зависимости от потребностей выражения конкретной нормы, за исключением, разумеется, вопросительных и восклицательных знаков, а также многоточий. В-четвертых, если существует необходимость облечь норму в сложную синтаксическую конструкцию (например, сложноподчиненное предложение C несколькими придаточными), то целесообразно в процессе подготовки акта изложить вначале мысль в виде нескольких простых предложений, а затем связать их воедино сообразно требованиям языка и целям законодателя. Другой структурно-синтаксический элемент правового текста, выделяемый наряду с предложением, - словосочетание, то есть сочетание двух и более знаменательных (не служебных) слов, связанных по смыслу и грамматически. Основное отличие словосочетания от предложения современные лингвисты видят в том, что словосочетание не обладает характеристикой предикативности, то есть способностью выражать законченную мысль[103] [104]. Главное синтаксическое требование к словосочетаниям - соблюдение правил связи главного и зависимого слов, образующих словосочетание, а именно правил согласования, управления и примыкания. Особую группу словосочетаний внутри текстов правовых актов образуют устойчивые словосочетания - юридические фразеологизмы. Вопрос о них 1 подробно разработан H.A. Власенко . По мнению этого исследователя, фра- зеологизмы, употребляемые в текстах правовых актов, можно подразделить на общедокументарные и собственно юридические. K первым относятся все устойчивые обороты, свойственные официально-деловому стилю речи в целом ("рассмотрение заявлений", "подписание документа" и т.п.). Bo вторую группу входят те фразеологизмы, которые имеют собственно юридическую природу происхождения. Они, в свою очередь, подразделяются на общие, свойственные данной системе права целиком ("ограничение прав", "предмет регулирования"), отраслевые, употребляемые преимущественно в текстах источников какой-то одной отрасли права (например, "очная ставка" в уголовнопроцессуальном праве, "отказ от иска" в гражданском процессуальном), и межотраслевые, используемые в нескольких отраслях права ("привлечь к ответственности", "выразить недоверие", "прекратить производство"). B текстах правовых актов фразеологизмы играют весьма ответственную и важную роль, поскольку являются типичным средством выражения правовой информации. Нужно не отказываться от их использования, как это иногда считается, а, напротив, стремиться к максимальной фразеологизации текстов права, т.е. выработке типовых клише для выражения в текстах тех или иных явлений действительности, что способно значительно облегчить задачу интерпретатора. Юридические фразеологизмы, будучи синтаксическими конструкциями, с одной стороны, и семантическими формами, выражающими устойчивые понятия, - с другой, должны отвечать как синтаксическим, так и терминологическим правилам. Следующей группой языковых правил законодательной техники являются правила стилистические. Ключевыми здесь выступают понятия стиля и стилистики. Стиль определяется как "объединенная определенным функциональным назначением система языковых элементов, способов их отбора, употребления, взаимного сочетания и соотношения..."[105]. Стилистика может быть охарактеризована как область филологии, которая "исследует функционирование (или способы использования) языковых единиц и категорий в рамках литературного языка в соответствии с его функциональным расслоением в различных условиях языкового общения..."[106] [107] [108]. Мнение А.Б. Венгерова, согласно которому юридический язык не есть 2 язык литературный, представляется ошибочным . Юридический язык не является языком художественной литературы, однако при этом он не может не быть литературным языком, то есть языком узуса, лингвистической нормы. Более того, язык правовых актов относится к самому высокому слою литературного языка - кодифицированному письменному языку. Это означает, что литературная норма должна неуклонно соблюдаться в текстах юридических документов (разумеется, с учетом их общепризнанных стилистических особенностей). B зависимости от функции того или иного текста, выполненного на литературном языке, внутри языка различают систему функциональных стилей. Обычно выделяются разговорно-обиходный, научный, официально-деловой, л газетно-публицистический и художественный стили . Каждому из отмеченных стилей присущи свои особенности, выражающиеся в характерном наборе лексических, морфологических, синтаксических, графических приемов выполнения текстов. Внутри стилей очерчивают подстили, то есть более узкие функциональные системы, подчиненные реализации конкретных задач. Согласно мнению большинства ученых, стиль правовых документов является подстилем официально-делового стиля литературного языка. Официально-деловой стиль вообще, а стиль правовых документов в частности, обладают рядом особенностей (точность, определенная "сухость" - отсутствие всевозможных экспрессий, наличие устойчивых приемов выражения[109] [110] [111]). K основным стилистическим правилам юридической техники можно отнести следующие. ♦ * * Лексико-морфологическая селекция. При создании законодательного текста из всего словарного состава литературного языка, как правило, отбираются те формы, при помощи которых возможно достичь наиболее точной формулировки предложений и сверхфразовых единств, выражающих нормы права. Наиболее актуальна в этой связи проблема синонимии и омонимии правовой лексики. Синонимию (в самом общем виде) специалисты определяют как такое языковое явление, при котором различные по написанию и звучанию слова могут быть семантически тождественными, т.е. иметь одинаковое значение. Основным критерием отграничения лексических синонимов от т.н. "квазиси- *y нонимов" является полностью совпадающее толкование . Иными словами, синонимы должны обладать свойством взаимозаменяемости без какой-либо вариативности оттенков значения. Единой позиции относительно оценки роли синонимов в правовых текстах не выработано. Ряд специалистов полагает, что синонимия в корне проти- Λ воречит технико-юридическим требованиям, а потому допускаться не должна . Другие авторы утверждают, что "...стремление к полному отсутствию синонимов в правовых текстах не только невозможно, но и с позиции техники правового регулирования нецелесообразно, да и вряд ли оправдано с позиции его эстетических основ"[112]. B правовой синонимии, если рассматривать ее с этих позиций, видится не столько негативный, сколько позитивный смысл, т.к. благодаря синонимам происходит конкретизация мысли правотворца. * * * Синонимия в любой развитой системе текстов (а к таковым относится, несомненно, и право), скорее всего, неизбежна. Это обусловлено, во-первых, тем, что тексты различных актов создаются не одновременно, а потому объективно отражают состояние языка и уровень юридической техники, которые были исторически присущи времени разработки акта. Во-вторых, законодательный массив настолько велик, а предметы правового регулирования столь разнообразны, что уследить при разработке нового акта за соответствием всех его лексических средств средствам других актов попросту невозможно. B- третьих, право обладает развитой системой дефиниций, аутентичных и легальных определений, что также относится к числу синонимопорождающих факторов. Видимо, нужно говорить не о упразднении синонимии как таковой в юридических текстах вообще, а об упорядочивании использования синонимов при создании правовых документов и их толковании, выработке критериев такого использования. Полезным было бы и составление особого Словаря юридических синонимов по аналогии с "общеязыковым" синонимическим словарем. Омонимия - языковой феномен, сущностно противоположный синонимии. При омонимии одна и та же лексема может иметь несколько значений (например, "долг" как понятие гражданского права и "долг" в значении "моральная обязанность"). Представляется, что в текстах правовых актов омонимия еще менее желательна, чем синонимия, поскольку создает более труднопреодолимые препятствия к буквальному толкованию текста. C другой стороны, полностью избежать омонимии во всех текстах правового массива не удастся. Видимо, задача в том, чтобы не допускать ее в пределах одноЙ отрасли права и, тем более, в рамках текста одного акта. C точки зрения морфологии (учения о словах как частях речи - именах существительных, именах прилагательных, именах числительных, глаголах, союзах и т.д.) в правовых текстах, как уже отмечалось, не должны использоваться существительные и прилагательные всевозможных экспрессивных форм - уменьшительно-ласкательной, уничижительной и т.п. Играет роль и правильное употребление совершенных и несовершенных форм глаголов, отглагольных существительных и прилагательных. Так, ч. 1 ст. 93 Уголовного Кодекса гласит: "Условно-досрочное освобождение может быть применено к несовершеннолетним... после фактического отбывания..." B данном случае применение несовершенной формы отглагольного существительного "отбывания" лингвистически неприемлемо, так как несовершенная форма предполагает действие в его незавершенности, в процессе его осуществления; поэтому несовершенную форму "отбывания" здесь правильней было бы заменить на совершенную "отбытия". Велика роль правильного употребления союзов, частиц, предлогов и иных служебных частей речи. Устойчивость способов выражения норм. Для отечественной традиции законодательной техники характерно: 1) использование индикатива (изъявительного наклонения), реже императива (повелительного наклонения), или семантически близкого инфинитива, и отсутствие конъюнктива (сослагательного наклонения) - этим достигается обезличенный характер нормативных высказываний[113]; 2) преимущественное использование настоящего времени (особенно в диспозициях и санкциях) - в этом заключается существенное различие отечественной традиции с англосаксонской, в рамках которой нормативные правовые акты выражаются, как правило, в будущем времени. Такие способы выражения применяются как для императивных, так и для диспозитивных актов. Различие между императивом и диспозитивом проводится, как правило, не с помощью стилистико-синтаксических средств, а при участии модальных слов "запрещается", "может", "должен", "вправе", "обязан". Иногда утверждают, что "императивность должна исходить предписания из самого его содержания, и вовсе незачем использовать те или иные внешние формы императивного стиля"1. Вероятно, это верно лишь отчасти. B некоторых случаях (особенно, когда речь идет о нормах-принципах, нормах- декларациях), действительно, использовать при конструировании нормы соответствующие модальные обороты, подчеркивающие императивность такой нормы, представляется излишним. Однако если перед правотворцем стоит задача в конкретной норме подчеркнуть ее безусловность для определенного круга адресатов, подчеркнуть, что этой нормой устанавливается какая-то обязанность или какой-то запрет для некоторого круга лица, то при воплощении данной нормы в ее языковую оболочку необходимо использовать соответствующие модальные средства. B качестве примера, иллюстрирующего такой вывод, приведем ситуацию, сложившуюся по поводу толкования отдельных положений ст. 107 Конституции Российской Федерации. Как известно, в соответствии с ч. 3 ст. 107 Конституции, если Президент Российской Федерации в течение четырнадцати дней с момента поступления федерального закона, принятого палатами Федерального Собрания, отклонит его, то Государственная Дума и Совет Федерации в установленном Конституцией Российской Федерации порядке вновь рассматривают данный закон. Если при повторном рассмотрении федеральный закон будет одобрен в ранее принятой редакции большинством не менее двух третей голосов от общего числа членов Совета Федерации и депутатов Госу- 1 Как готовить законы. С. 48. дарственной Думы, он подлежит подписанию Президентом Российской Федерации в течение семи дней и обнародованию. B законотворческой практике палат и Президента в связи с интерпретацией приведенной конституционной нормы возникала неопределенность: обязан ли глава государства в любом случае подписать и обнародовать закон, в Ф отношении которого палатами преодолено президентское вето, даже если, на пример, при преодолении вето палатами были нарушены регламентарные процедуры. Конституционный Суд Российской Федерации своим Постановлением от 06 апреля 1998 г. N 11-П "По делу о разрешении спора между Советом Федерации и Президентом Российской Федерации, между Государственной Думой и Президентом Российской Федерации об обязанности Президента Российской Федерации подписать принятый Федеральный закон "О культурных ценно- ф> стях, перемещенных в Союз CCP в результате Второй мировой войны и нахо дящихся на территории Российской Федерации" подтвердил безусловную обязанность Президента подписывать и обнародовать такие законы, включая и те случаи, когда, по мнению главы государства, был нарушен порядок их принятия (п. 1 резолютивной части Постановления)[114]. Представляется, что, несмотря на во многом политический характер спора, приведшего к принятию Конституционным Судом означенного решения, самих возможностей для возникновения коллизии было бы значительно меньше, если норма ч. 3 ст. 107 Конституции была сформулирована с учетом требований императивности, т.е. если бы вместо безличного оборота "подлежит ^fc^ подписанию и обнародованию Президентом" в тексте нормы была использована модально определенная конструкция "Президент обязан подписать и обнародовать". Недопущение языковой недостаточности и избыточности. Качественная правовая норма выражена максимально точно и ясно, для ее конструирования необходимо избегать двух крайностей - недостаточности ("недоговоренности") и избыточности ("многословия") в ее выражении. Примером лингвистической недостаточности, практически всегда влекущей смысловую избыточность нормы, может служить диспозиция ст. 71 УК РСФСР 1960 r.: "Пропаганда войны, в какой бы форме она ни велась". Во-первых, пропаганда войны может быть обращена в прошлое, т.е. осуществляться, например, путем дачи публичной положительной оценки военным успехам русского народа в прежние времена. Во-вторых, при буквальном следовании этой норме наказуемой должна быть и пропаганда защиты от агрессии (так как это тоже война - оборонительная). Примеры недостаточности можно найти и в новом УК. Заголовок ст. 202 сформулирован так: "Злоупотребление полномочиями частными нотариусами и аудиторами". Подобное "наслоение" творительных падежей для русского языка попросту неестественно. Фраза воспринималась бы гораздо лучше, если в нее внести слово "совершённое". Избыточны все нормы, содержащие казуистический перечень тех или иных лиц (вещей, деяний) и заканчивающиеся оборотами типа "и так далее". Эта форма построения норм является неприемлемой вследствие нулевой семантической ценности. Правила оформления законодательного акта. Данные правила составляют отдельную группу внутри правил законодательной техники и регламентируют языковые и графические особенности формализации структурных элементов текста закона - заголовка, преамбулы, примечаний, приложений, а также правила рубрикации законодательного акта. B основном они совпадают с общеязыковыми правилами законодательной техники - использование официально-делового стиля, ясность, экономия текста, правильное употребление терминов, недопущение коннотации и т.д. Однако имеются и специфические правила, на которых следует остановиться подробнее. 1) . Правила изложения преамбулы. Преамбула, будучи составной частью нормативного акта, как правило, не содержит нормативных установлений и предписаний, но должна отвечать общим требованиям, предъявляемым к языку правовых документов. Преамбула может содержать разъяснение специфики и характера принимаемого акта, основных его задач, общей идеи закона. Например, в преамбуле Водного кодекса Российской Федерации сообщается, что воды являются важнейшим компонентом окружающей природной среды, а отношения по поводу вод регулируются Водным кодексом. Нередко в преамбулах отражаются цели и мотивы издания (принятия) данного акта. Невыясненным до конца остается вопрос о допустимости включения в преамбулу собственно норм права. B ряде исследований по конституционному праву советского периода преамбулы конституций расценивались как нормативные. Например, И.Е. Фарбер и B.A. Ржевский писали: : "...преамбулы конституций, формулировка задач государства, исторические справки также обладают нормативными свойствами, хотя и не формулируют определенных прав и обязанностей. Политическое содержание преамбул в... конституциях имеет нормативное значение в том смысле, что они юридически обязывают органы государства и должностных лиц следовать целям и задачам государства" [115] [116]. Анализ практики Конституционного Суда Российской Федерации показывает, что судебный орган конституционного контроля рассматривает преамбулу Конституции Российской Федерации, равно как и преамбулы конститу- Л ций республик в составе России, в качестве содержащих нормы права . Представляется, однако, что отождествлять преамбулу и нормативное содержание правового акта нельзя. Основное назначение преамбулы - не регуляционное, а информативное. Преамбула не должна конкурировать с нормативной (постатейной) частью документа, поскольку в противном случае могут возникнуть затруднения при систематическом и функциональном толковании акта. Применительно к толкованию права можно сказать, что преамбула должна служить ориентиром для интерпретатора при оценке акта, но не объектом собственно интерпретации. Сказанное, однако, не относится к тем случаям, когда в преамбулах актов содержатся явно выраженные нормы права. Так, например, в преамбуле Закона РФ "О защите прав потребителей" 1992 г. (в редакции Федерального закона от 09 января 1996 г. № 2-ФЗ с последующими изменениями и дополнениями[117] [118]) содержатся нормы-дефиниции, разъясняющие содержание основных понятий, используемых в данном законе. Такой технико-юридический прием вряд ли можно признать удачным, но очевидно, что в данном случае преамбула не может не рассматриваться как нормативная. B тексте преамбулы, особенно преамбулы конституционной, возможны известные отступления от официально-делового стиля с использованием эстетико-экспрессивных функций языка (термины "благополучие", "предки" в преамбуле Конституции Российской Федерации). 2) . Правила рубрикации. Рубрикацией правового акта называется разделение его цельного текста на составные части в соответствии с логической структурой акта. Наиболее крупная рубрика закона - часть - содержит комплекс норм, объединенных самым общим образом через предмет регулирования: в зависимости от этого различают общую и особенную часть и т.д. Затем конкретизация производится более глубоко - на разделы, главы, параграфы, статьи, части статей, пункты, подпункты, абзацы. Стоит обращать внимание на правильную нумерацию структурных единиц (рубрик) законодательного текста. Как пишет A.C. Пиголкин, "различные подразделения рубрикации (глава, раздел, часть) желательно нумеровать различными символами"2. Кроме того, тождественные подразделения рубрикации на всем протяжении нормативного акта подлежат обязательной сквозной нумерации, чтобы облегчить пользование актом. Абзацы в нормативном тексте, как правило, не нумеруются, а отграничиваются друг от друга точкой или точкой с запятой. B тексте нормативного правового акта, в том числе закона, предложения являются первоначальными структурно-композиционными элементами. Обычно предложение содержит одну норму права. Однако неизбежны случаи, когда норма права выражается при помощи двух и более предложений (явление парцелляции) или, наоборот, когда в одном предложении сформулировано несколько норм. C точки зрения юридической техники каждая норма рубрикует- ся в тексте закона как статья или по крайней мере часть статьи. Хотя на практике этот принцип последовательно проводится далеко не всегда. Считается, что предложения в тексте группируются в текстовую единицу более высокого порядка - сверхфразовое единство или прозаическую строфу, которым в синтактико-стилистическом плане соответствует обычно абзац. Абзац здесь не равнозначен тому, что юристы называют абзацем в юридико- техническом отношении. C точки зрения рубрикации текста закона абзац, наряду с пунктом и подпунктом статьи, представляет собой одну из самых мелких рубрикационных единиц, предшествующих статье или даже части статьи. B этом смысле абзацы, как правило, не содержат самостоятельных норм, а являются графически и логически обособленными частями сложных предложений. C точки зрения общей стилистики текста абзац есть совокупность связанных формально (когезия) и содержательно (когеренция) предложений, выражающих в совокупности какую-то одну мысль. B текстах законов абзацу соответствует обычно статья, состоящая из нескольких частей, каждая из которых содержит правовую норму. To общее, что призваны регулировать эти нормы, кратко обозначено в заголовке статьи. Следующим за сложным синтаксическим целым структурнокомпозиционным элементом текста признается фрагмент. "Обычно одна тема (или ее аспект) развивается в двух или нескольких прозаических строфах. Эти строфы образуют семантико-синтаксическую единицу - фрагмент. Bo фрагменте, как правило, наибольшую смысловую, информационную и композиционную нагрузку несет строфа,... начинающая новую тему..."[119] Юридико-технически фрагмент в тексте закона обычно представлен такой единицей рубрикации, как параграф. Фрагменты текста образуют собой структурные элементы еще более высокого уровня - главы, которым, в принципе, соответствуют главы текстов законов. Вслед за главами (и с точки зрения общей стилистики текста, и с точки зрения стилистики текста законов) следуют части. Ha части разделены только сверхсложные законодательные тексты, например, кодексы. Структурных единиц, стоящих выше частей, обычно не выделяют. Видимо, с известной натяжкой под такое определение подходят тома (деление правового массива на тома характерно для официально инкорпорированного законодательства; в частности, Свод Законов Российской империи состоял из пятнадцати томов, каждый которых был официальным источником права). 3) . Правила изложения заголовка. Заголовок текста правового акта - один из реквизитов юридического документа. Заголовок - крайне важный носитель информации об акте, т.к. в концентрированном виде содержит сведения о форме акта, его юридической силе и предмете регулирования. Основное требование, предъявляемое к заголовку правового акта, - его лаконичность. Наряду с этим требованием выделяются также точность, четкость формулировок заголовка. 4) . Отдельную группу правил составляют правила использования приемов примечания, сноски, отсылки и оговорки[120]. Из-за ограниченности объема данного текста рассмотреть их подробно возможности нет. 2. ЛОГИЧЕСКИЕ ПРАВИЛА. Соблюдение правил формальной логики - науки о формах и законах мышления и связях между мыслями по их логическим формам является важной составной частью правовой культуры законодателя. Используя логические законы - связи между мыслями по их логическим формам, - логика формулирует утверждения об истинности всех высказываний определенной логической формы.1 Основной задачей формальной логики в законотворчестве является достижение внутренней непротиворечивости закона, ясности и соразмерности определений, простоты и удобства применения акта. Логические требования можно назвать связующим звеном между лингвистическими и гносеологическими правилами законодательной техники: поскольку первые могут быть выражены лишь языковыми средствами, они неотделимы от общеязыковых технических правил, а будучи соблюдены надлежащим образом, в большой мере являются и залогом истинности правовых норм. Как и в любой другой области применения правил логики, логические ошибки в законодательной технике так или иначе сводятся к нарушению одного из следующих логических законов: закона тождества, закона противоречия, закона исключенного третьего и закона достаточного основания. Среди логических правил наибольший интерес представляют требования, предъявляемые к понятиям и категориям, их определениям и классификациям, так как возможные погрешности законодателя в построении суждений, как правило, влекут ошибки истинности, относящиеся к гносеологическому аспекту законодательной техники, а умозаключения (силлогизмы) в нормативных актах не содержатся. Главное логическое правило - тождество интерпретаций тождественного объекта, несоблюдение которого является грубой ошибкой законодателя. Разновидностью такой ошибки могут быть несоразмерность определения и опре- 1 ИвлевЮ.В. Логика.М., 1992.C.11 деляемого понятия, определение неизвестного через неизвестное, тавтология и Т.д. Для исправления логических ошибок не требуется какого-либо специфического инструментария помимо собственно формально-логического. Правильное применение последнего, хотя бы умозрительным путем, всецело зависит от правотворца. K сожалению, современное отечественное законодательство нельзя считать свободным от логических ошибок и противоречий. Например, по мнению Р.Л. Иванова, закон исключенного третьего игнорируется в нормах п. "в" ст. 71 и п. "б" ст. 72 Конституции Российской Федерации, которыми защита прав и свобод человека и гражданина, а также защита прав национальных меньшинств одновременно отнесены и к исключительной федеральной юрисдикции, и к совместному ведению Российской Федерации и ее субъектов[121] [122]. Согласно же ч. 1 ст. 11 Федерального закона "Об общественных объединениях", "общественным учреждением является... общественное объединение, ставящее своей целью оказание конкретного вида услуг, отвечающих интересам участников и соответствующих уставным целям указанного объединения". Таким образом, целью общественного учреждения является оказание услуг, соответствующих уставным целям, или, иными словами, цель должна соответствовать целям. Налицо круг в определении. B качестве примера тавтологии можно привести ч. 1 ст. 28 Федерального закона от 26 декабря ^ 1995 года "Об акционерных обществах" : "Уставный капитал общества может быть увеличен путем увеличения номинальной стоимости акций..." Очевидно, что в целях преодоления тавтологичности слово "увеличения" вполне могло бы быть заменено на синонимичное, скажем, "повышения". Нарушение логического правила деления объема понятия присутствует, например, в ч. 1 ст. 1 Закона РФ "О защите прав потребителей", норма которой гласит: "Отношения в области защиты прав потребителя регулируются Гражданским кодексом Российской Федерации, настоящим Законом и принимаемыми в соответствии с ними иными федеральными законами и правовыми актами Российской Федерации". Совершенно очевидно, что законодатель в приведенном примере рассматривает понятия "федеральные законы" и "правовые акты" как видовые и разнообъемные (о чем свидетельствует употребление соединительного союза "и"), тогда как понятие "правовой акт" является родовым (причем не ближайшим) для понятия "федеральный закон". Следует заметить, что логические ошибки в законодательстве могут иметь двоякую природу и быть следствием непосредственного нарушения законодателем требований формальной логики или же порождением языковых, как правило, синтаксических, ошибок и погрешностей. Представляется вполне оправданным предложение ряда специалистов о создании системы логической экспертизы законопроектов[123]. Такая экспертиза, проводящаяся на основе последних достижений логической науки, включая математическую, деонтическую логику, приемы формализации текстов, позволила бы существенно повысить качество законопроектов, т.к. в процессе правовой и лингвистической экспертиз некоторые собственно логические ошибки выявляются и устраняются далеко не всегда. Кроме того, в результате введения логической экспертизы юридическая наука обогатилась бы ценными сведениями, помогающими выработать более тонкие и точные методы формализации правовых актов, их структурно-семантического анализа, моделирования. 3. ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЕ ПРАВИЛА. Истинность содержания правового акта - такой результат познавательно-преобразовательной деятельности законодателя, который позволяет достичь тождества категорий сущего и должного в законе и объективных реалий материального мира, призванных регулироваться данным законом. B этом контексте гносеологическая задача законодательной техники - адекватное отражение в тексте закона явлений объективной действительности. Основные гносеологические правила юридической техники таковы. 1) Выбор оптимального лингвистического средства для выражения того или иного понятия. Вопрос этот не только стилистический, как может показаться сначала, но и познавательный. Точность и адекватность высказывания определяется тем, насколько верно понято разработчиками волеизъявление носителя государственной воли. Неверно понятое будет, соответственно, и неверно обозначено. 2) Точное определение предмета регулирования нормативного акта, поскольку от этого обстоятельства зависит использование конкретных техникоюридических средств при конструировании норм и акта в целом. 3) Познание разработчиками нормативного контекста создаваемого правового акта. Реализацией этого требования обуславливается состояние правовой системы, степень легкости вхождения нового акта в эту систему. Таким образом, гносеологические правила юридической техники призваны обеспечить единство связи между явлениями объективной действительности, т.е. общественными отношениями, составляющими предмет регулирования акта, логическими понятиями, эти явления отражающими, и лексическими средствами (в особенности, терминами), служащими средством обозначения понятий. Нарушение гносеологических правил может привести: а) к игнорированию в тексте закона явления окружающей действительности, что чревато пробельностью; б) к неверной правовой оценке явления (ложному понятию)[124]; в) к отражению несуществующего явления, из-за чего возникают правовые артефакты. Наличие в тексте актов "правовых артефактов" - констатаций несуществующих в действительности фактов, явлений, событий и отношений, вызванных ошибками познавательного плана, - весьма распространенное последствие нарушения гносеологических норм. Артефакты в праве появляются также в результате вторжения правового регулирования в несвойственные ему области, попытки воздействия законодательным путем на явления объективной реальности, в принципе не поддающиеся урегулированию правовыми средствами. Это происходит тогда, когда разработчиками недостаточно познан предмет правового регулирования акта, не уяснено, являются ли подлежащие урегулированию отношения собственно общественными. Примером такого артефакта является принятый в 1897 году Генеральной Ассамблеей американского штата Индиана билль № 246, согласно которому число "пи" признавалось равным четырем.1 Правовой артефакт следует отличать от юридической фикции. Последняя является особым средством юридической техники, которое используется нормотворцем осознанно для достижения необходимого эффекта нормативного акта. Правовой же артефакт является следствием технико-юридической ошибки гносеологического характера. Нормы, при формулировании которых были нарушены требования гносеологического характера, не могут расцениваться в качестве истинных. Проблема возможности оценки нормы права с позиций ее истинности или ложности является дискуссионной. Некоторые из специалистов (О.Э. Лейст), следуя за Г. Кельзеном, отрицают саму возможность верификации ^ нормы, то есть рассмотрения ее с позиций истинности . Другие (B.K. Бабаев) под истинностью нормы подразумевают полноту ее юридических характеристик (характер, содержание и объем прав и обязанностей и т.д.)3. Ha наш ’ См.. КнигарекордовГиннесса. M., 1991. C.76. 2 См.: Проблемы теории государства и права: Учебное пособие / Под ред. M.H. Марченко. M., 1999. С. 459460. 3 См.: Бабаев B.K. Логические проблемы социалистического права. Автореф. дис. ... д.ю.н. M., 1980. С. 27. взгляд, при решении вопроса об истинности норм права должен использоваться гносеологический подход, сформулированный, в частности, в трудах B.M. Баранова. Он определяет истинность как "объективное свойство нормы... права, выражающее проверяемую практикой... меру пригодности ее содержания и формы в виде познавательно-оценочного образа соответственно отражать тип, вид, уровень либо элемент развития прогрессивной человеческой деятельности" [125] [126] [127]. Очевидно, следует проводить различие между фактической истинностью нормы и ее юридической истинностью. Итальянский ученый Л. Ферраджоли пишет в связи с этим: "Истинность социологических пропозиций права есть фактическая истинность в строгом смысле. Она зависит от соответствия пропозиции наблюдаемой действительности ('observable reality'). B этом сходны все эмпирические науки. Эмпирическая истинность пропозиций юридической догматики, с другой стороны, весьма различна и зависит от ее соответствия нормативно-законодательному дискурсу. Мы можем назвать этот второй тип ^ истинности истинностью юридической" . Юридически истинным, по его мнению, будет такое и только такое высказывание, которое имеет своим значением действуюшую норму права. Соответственно, фактически истинной будет та норма, которая описывает действительно существующие факты. Нетрудно заметить, что фактическая и юридическая истинность могут не совпадать. B контексте гносеологических правил речь идет именно о фактической истинности норм, поскольку их юридическая истинность определяется формальным критерием - если акт вступил в силу, то нормы, содержащиеся в нем, ^ автоматически рассматриваются как юридически истинные (презумпция легитимности нормативного акта). Фактически истинной норма будет в том случае, если она выводится из реально существующих отношений, т.е. если дескриптивная часть нормы отражает реальное положение вещей. Мы полагаем, что фактически истинным будет считаться всякое нормативное высказывание (суждение, пропозиция), субъект которого отражает реально существующие (онтологический параметр) и достоверно известные (гносеологический параметр) факты, события или явления. Подходить к правовой (да и к любой другой) норме с позиций истинности (ложности) можно только в ее описательном смысле. Прескрипция (предписание) целиком зависит от воли законодателя и определяется общественным сознанием и массой иных социокультурных факторов. jfc & sfe & Подводя итоги всему сказанному в настоящей главе, сформулируем основные выводы из проведенного в ее рамках исследования. Во-первых, обоснована необходимость применения при рассмотрении понятия юридической техники общеметодологической схемы соотношения науки и техники как философских категорий. C учетом этой схемы произведено иерархическое разграничение основных элементов юридической техники - методов, правил (принципов), приемов и средств в зависимости от их функциональных особенностей. Во-вторых, исходя из представлений о юридической технике как научноприкладной области юридического знания и философских представлений о соотношении понятий объекта и предмета, выдвинуто предложение рассматривать ее объект в двухаспектном ракурсе: как объект научного познания и как объект практического преобразования. Под предметом в главе понимается текст создаваемого документа. В-третьих, на основе проведенного анализа, сформулировано определение сущности юридической техники как научно-познавательной и практической деятельности, имеющей своим предметом текст проекта правового акта. В-четвертых, выработано авторское определение понятия юридической техники как методики оптимизации формы правового акта. Такой подход к рассматриваемому здесь явлению обуславливается представлением о сущности юридической техники. В-пятых, описана новая группа технико-юридических правил - гносеологические правила, выражающие требования познавательного характера, предъявляемые к разработчикам акта. Необходимость выделения этой группы правил обоснована тем, что юридическая техника обладает самостоятельными гносеологическими задачами, от решения которых зависит качество текста документа. В-шестых, сконструировано понятие правового артефакта. Под правовым артефактом в настоящем исследовании предлагается понимать утверждения не существующих в действительности фактах, явлениях, событиях и отношениях, вызванных ошибками познавательного плана, допущенными на стадии создания текста документа.