VIII

Из того, что сказано было выше, читатель мог видеть, что бесконечная область психических явлений, рассматриваемых с точки зрения душевной гигиены, представляет громадный интерес для исследователя.

Останавливаясь на исследовании горя и удовольствия, мы заметили уже, что эти понятия чисто относительные в их индивидуальном значении. Что меня радует, то может другого огорчать. Для индийского факира величайшим наслаждением было исполнение его нелепого обета — пролежать на голом камне десять или пятнадцать лет, что было бы невыносимым страданием для человека, не фанатизированного до умоисступления.

Возьмем другой пример — католического духовенства, осужденного папою Гильдебрандом на безбрачие. Средний человек с большим трудом мог бы соблюсти этот обет в надлежащей чистоте даже при сочетании редко благоприятных для него условий. Но католический священник, вступающий на свое поприще в молодых летах, обставлен так, что при мало-мальски добросовестном отношении к своему обету должен заглушить в себе самые настоятельные и сильные стимулы своего организма. Раз заглушив их, уморив в себе половые побуждения, он находит в этой атрофии источник удовольствий. Но эти удовольствия часто покупаются дорогою ценою. Смиряя постоянно обуревающие его страсти, эта упорная борьба с естественными влечениями, это самооскопление накопляют в организме пациента громадный запас беспредметного возбуждения, которое как бы по наклонной плоскости роковым образом направляется именно в ту сторону, которую надлежит атрофировать или заглушить. Конечно, при большой степени силы воли этот запас можно бы было минутно направить в другую сторону и издержать его на какой- нибудь героический подвиг, на мученический акт, но современная жизнь так сложилась, что героическим подвигам, которые могли бы служить спасительным клапаном для отвода болезненного накопления беспредметных возбуждений, в ней очень мало места; а потому счастливы еще те, кто по примеру аббата Муре в известном романе Золя схватывают кстати какую-нибудь изнурительную болезнь и успевают истощить остатки болезненного возбуждения в одном только «проступке».

В трактате Гризингера о душевных болезняхш мы находим следующее признание злополучного католического священника, долго боровшегося с искушениями плоти и наконец попавшего в разряд умалишенных, в рубрику одержимых экзальтированною маниею (Wahnsinn). Мы полагаем, что читатель прочтет это признание с большим интересом, так как о действительном ходе и характере душевных расстройств публика вообще знает очень мало. Поэты и художники, часто эксплуатировавшие этот сюжет, который, однако ж, они сами изучали очень поверхностно, распространили в публике много превратных взглядов. Обыкновенно полагают, что мания, обусловленная расстройством половой деятельности, непременно должна принять эротический характер, что сумасшествие, вызванное суеверным страхом, примет характер демономании и т.п.

«При посещении одного семейства, — говорит вышеупомянутый священник, — я был встречен в приемной двумя дамами. Мне вдруг показалось, что они окружены ярким, как бы электрическим светом. Я счел это тогда за дьявольское наваждение и поспешил удалиться. На некоторое время я было успокоился, но все женщины, которых я встречал в этот день, производили на меня точно такое же впечатление. На следующий день мне пришлось ехать в экипаже; вдруг мне показалось, что мы валимся в пропасть, и я стал кричать кучеру, чтобы он поддержал экипаж. Он только смеялся мне в ответ, и я чувствовал, что со мною происходит нечто необычайное. Когда я стал подъезжать к маленькому городку, навстречу мне попались несколько женщин; все они, точно так же как и вчера, казались окруженными ослепительным светом или как бы сотканными из света. Я зашел в гостиницу; мне подали хлеба и вина, но все предметы показались мне такими странными, что я опять заподозрил дьявольское наваждение, выругал трактирщика, которого я считал сообщником дьявола, вскочил в свой экипаж и приказал везти себя домой.

Сидя в экипаже, я напрягал все усилия, чтобы дать себе отчет в том, что со мною делается. Мне вдруг вспомнились рассказы Рибаденейры об искушениях, которым отшельники подвергались в пустыне от злых духов. Мало-помалу я переполнился страшным негодованием против нечистой силы и решился объявить ей войну на смерть. Только что мелькнула во мне эта мысль о войне с нечистою силою, мне тотчас же стали припоминаться все герои классической древности, и я стал отождествлять себя с каждым из них. Воображение работало с неизъяснимою быстротою. Наконец я вообразил себя Александром Македонским; мне представилось, что я внезапно принимаю его образ, его лицо. Я выдержал сражение при Гранике, победил при Арбелах, осадил Тир и уже шел на приступ этого города...

Второй припадок сделался со мною ночью, в постели. Я вообразил себя Ахиллом, потом Ахиллом и Пирром вместе. Я быстро вскочил, переполненный воинственным жаром, разобрал свою кровать и стал швырять деревянные доски в дверь. Потом я сорвал с петель самую дверь, вышел во двор, бросил ее и закричал во все горло: «Троя пала! Дворец Приама рушится!» Мои родные, ничего не замечавшие прежде, сбежались, страшно испуганные. Меня связали по рукам и ногам и уложили в отдельной комнате. Это обстоятельство вызвало во мне самом полную перемену. Я чувствовал себя упавшим с высоты величия в какой-то безысходный позор и унижение. Подавленный отчаянием, думая, что я в тюрьме, в цепях, я, однако, заснул. Через несколько минут я проснулся. Передо мною восстал древний Рим, переполненный гробницами, которые стали раскрываться. Я видел скелеты воинов, с которыми вместе было погребено оружие самого разнообразного свойства. Оно дышало ветхостью и каким-то особенным металлическим запахом, который я очень долго еще обонял, даже несколько дней спустя. Припадок шел, усиливаясь. Я был объят ужасом. Какие-то двери раскрывались со страшным шумом. Вдруг я очутился перед храмом бога войны. Внезапно я сам преобразился в какое-то чудовище, облитое кровью, скованное тяжелыми цепями. Меня мучила мысль о каком-то совершенном мною ужасном злодействе. Я долго припоминал и наконец вспомнил, что я Ахилл и варварским образом убил Гектора. Мне стало ужасно жаль его, и под влиянием этого нового ощущения жалости я быстро успокоился.

Спокойствие продолжалось довольно долго, так что родные развязали меня и нашли возможным выпустить на волю. Я ощущал при этом неописанное наслаждение; мне показалось, что вся природа, скованная до сих пор, освободилась и ликует вместе со мною.

Припадки не возвращались, но мое обычное настроение духа было какое-то просветленное. Мои чувства стали необычайно живы, а в душе ощущалось такое величие, что я сознавал себя человеком необыкновенным. Я как будто читал в сердцах людей, с которыми мне приходилось встречаться; я угадывал иногда до мельчайших подробностей их нравственные побуждения и высказывал им это, не стесняясь ничем. Все видели, что мое положение какое-то странное, но никто не знал, что оно значит. Решились наконец призвать другого священника. Осмотрев меня несколько раз, он решил, что в меня вселился дух Пифона, тот самый, которого апостол Павел изгнал из тела одной девы... К счастию для меня, горькие истины, которые я не стеснялся высказывать своим посетителям, мало-помалу охладили интерес или любопытство соседей, и меня скоро оставили в покое...

Может показаться странным, что я вспоминаю все эти мельчайшие подробности, но мое воображение во все это время работало с такою напряженностью и с такою живостью, что все образы врезались в него, как огненные клейма. Многие из событий моей прежней жизни, которые я едва помнил до эпохи своей болезни, теперь освежились в моей памяти и как будто приблизились ко мне».

Удовольствия и скорби, боли и горести служат регуляторами нашей психической жизни в том смысле, что мы неизбежно стремимся к первым и отвращаемся от последних. В течение всего периода умственной незрелости мы даже не имеем иного, собственного внутреннего регулятора, достаточность которого можно признать только с той точки зрения, что каждая минута нашей жизни сама довлеет себе.

Из всего сказанного до сих пор нельзя еще усмотреть того предела, за которым погоня за удовольствием начинает угрожать нашему душевному здоровью и где жадность к наслаждениям вступает в антагонизм с гигиеническими стремлениями.

Само в себе удовольствие не заключает решительно ничего, что бы обусловливало это перерождение, грозило бы вредом или нарушением нашему организму. Мы сошлемся на авторитет того же Гризингера. Он прямо говорит (на с. 197): «Чрезвычайно редко случается, чтобы радость, даже неумеренная,

обусловливала собою умственную болезнь; сомнительно даже, чтобы это когда- нибудь бывало. Пинель, который навсегда останется образцовым психиатром, так был убежден в этой истине, что поставил себе за правило обращаться ко всякому вновь представлявшемуся больному с вопросом: «Не было ли у вас каких-нибудь неприятностей, какой-нибудь боли, огорчений?» — и он почти всегда получал утвердительный ответ».

Таким образом, мы можем установить первое капитальное душевногигиеническое различие между радостью и горем, удовольствием и болью: первая никогда не сводит нас с ума; второе обусловливает 66 процентов всех случаев сумасшествия. Страх, который мы совершенно законно относим к этой же категории, участвует один в размере 9 процентов. Другие причины умственных расстройств, обусловленных одним из видов горя, по Гризингеру, суть следующие: гнев, потеря любимого существа, потеря имущества, несправедливое обвинение способны вызывать в нас горестные ощущения, опасные по своей интенсивности; обманутое честолюбие, раскаяние, ревность, несчастная любовь, домашние неприятности, жизнь в несродной умственной и нравственной среде действуют, напротив того, медленно и способны сводить нас с ума только продолжительностью своего действия. Физическая боль совершенно не принимается при этом в расчет. Но кроме умственных расстройств скорбные ощущения могут, несомненно, вызывать болезни пищеварительных органов, а, вероятно, также дыхательных органов и сердца. Следовательно, если бы даже психологам и моралистам удалось доказать нам законность и разумность горя с какой-нибудь философской точки зрения, то мы тем не менее имели бы совершенно достаточный повод стараться выкинуть его раз навсегда из нашего обихода. Как регулятор нашей жажды к наслаждениям, как указатель того предела, за которым удовольствие становится будто бы гибельным для нас, оно никуда не годится, да к тому же оно само создает зло, несравненно худшее того, которое оно будто бы призвано предупреждать.

Удовольствия, скажут нам, точно так же способны порождать душевное и телесное зло, но только не в непосредственном своем виде, а переродившись в излишество, в увлечение страстей. Мы и не отрицаем этого. Но важно установить уже тот факт, что удовольствие безвредно само по себе, между тем как скорбь губительна и без всякого перерождения. Отсюда для душевной гигиены вытекают нижеследующие обязанности:

выбросить из своих книжек все то, что в них говорится о благодетельном влиянии скорбей;

признать, что удовольствия безвредны до тех пор, пока они не превратились в пагубные излишества и увлечения страстей;

тщательно исследовать условия подобного превращения.

К последнему мы теперь и перейдем.