IX

Читая разглагольствования моралистов и гигиенистов о всякого рода излишествах как об одной из главнейших причин страданий, отравляющих жизнь современного человечества, можно подумать, будто наше общество все поголовно состоит из каких-то Эпикуров да Лукуллов, которых единственная беда заключается в том, что они не умеют умеренно пользоваться щедро расточаемыми им благами.

Для того чтобы уяснить себе роль нравственных или психологических факторов в деле сохранения единичного или коллективного здоровья, мы должны прежде всего научиться строго различать страдания вследствие излишеств от страданий вследствие экономической недостаточности. Если я страдаю от того, что мне нечего есть, то этому уже не поможет никакая нравственная гигиена, никакая педагогика, которым, однако ж, предстоит еще очень широкая и благодетельная роль в деле исцеления как индивидуальных, так и общественных недугов. До сих пор, надо сознаться, гигиенистами и моралистами сделано очень мало для установления категорического различия между этими двумя чуть не радикально противоположными или вовсе разнородными источниками наших страданий. Вся полемика против пьянства может служить разительным примером того, каким образом страдания от излишества и от нищеты сваливаются без разбора в одну рубрику, чем и порождается на каждом шагу множество самых печальных недоразумений. Психологическая точка зрения значительнейшего большинства практических моралистов и гигиенистов очень проста: они твердо убеждены, будто душевное и телесное здоровье приютилось только в скромном домике Алексея Степановича Молчалива на Песках или в ином подобном приюте умеренности и аккуратности, где нет ни радости, ни горя, где возможно одно только безмятежное копчение небес, обставленное более или менее комфортабельно и благообразно. Нежелание человечества мириться с этими мирными идеалами, которые, быть может, и обещают некоторое удлинение средней продолжительности человеческой жизни, но только под условием обесцвечивания самой жизни, они, не стесняясь, приписывают невежеству и постыдному равнодушию людей к вопросам гигиены. В их филиппиках против этого поголовного невежества и равнодушия, бесспорно, заключается некоторая доля основательности; но несколько поучительными для нас эти сетования становятся только тогда, когда они направляются против систематического пренебрежения так называемых низших, материальных потребностей и нужд, которое лежит в основе ходячих спиритуалистических мировоззрений.

При таком скоплении неблагоприятных антецедентов легко понять, что, когда подорвалось наше доверие к спиритуалистическим и фанатическим идеалам прошлого, в ходящих мировоззрениях оказался такой хаос, на распутание и приведение в порядок которого потребуется, конечно, немало времени.

Таким образом, это новое направление в области психических исследований является в общем итоге еще очень незаконченным, плохо дисциплинированным, разбросанным; но оно тем не менее дало уже нам немало весьма ценных положительных результатов. Оно показало нам не только то, что между плотью и духом, физическим благосостоянием и нравственностью не существует никакого непримиримого противоречия или антагонизма, но также и то, что нравственность в самом чистом и высшем значении этого слова легко примирима в принципе с личным эгоизмом каждого; что ближайшим идеалом порядочного человека должно быть не умерщвление своего Я в жертву каким бы то ни было кумирам, а чисто эгоистическое стремление жить во всю ширь своей телесной и нравственной природы, давая и другим возможность жить такою же широкою и привольною жизнью. Чтобы утилизировать личный эгоизм каждого, чтобы побудить нас видеть в своем ближнем не врагов и опасных соперников, а сообщников и союзников в трудной житейской борьбе, нет никакой надобности прибегать к подавляющим фикциям какого бы то ни было закала: общежитие для человека является со всевозможных точек зрения такою благодетельною и вожделенною необходимостью, что для охранения себя не нуждается ни в каких принудительных мерах. «Я хочу показать людям, — говорит французский доктор Бержере в предисловии к своему очень посредственному сочинению о «Страстях с точки зрения моральной и социальной гигиены», — что добродетель необходима им для охранения их собственного здоровья, что гигиена и нравственность ведут нас к одной и той же цели, что высокие истины, предписываемые нам религиею под страхом наказания в будущей жизни, обязательны для каждого под страхом и в этой жизни тяжелых нравственных бед и физических недугов...» Для того чтобы из уст дюжинного популяризатора нам приходилось слышать подобные поучения, необходимо было, чтобы мысль, вдохновлявшая собою Руссо, Фурье и множество других первоклассных светил антитрансцендентального миросозерцания, действительно вошла в плоть и кровь по крайней мере передовой части современного человечества. Правда, на это потребовалось немало труда и времени: вся так называемая нравственно-философская литература в течение более ста лет сводится главнейшим образом к полемике приверженцев догматической или репрессивной нравственности с провозвестниками нравственности антропологической или либеральной. Победа, как мы только что сказали, осталась решительно за последними. Но этим дело не могло кончиться, и теперь весьма естественно возникает вопрос: что же дальше? Новейшее человечество слишком изверилось не только в старые кумиры, но ив кумирные приемы и принципы вообще. У современных молодых поколений нет умственных и нравственных заклепок, которые бы мешали им понять и принять что бы то ни было: перед ними открытое поле, пустота, а в них самих такое отвращение от этой пустоты, что оно заставляет их судорожно метаться во все стороны, хватаясь порою даже за такие столпы и основы, которые они сами расшатывали сознательно. Время полемики, по крайней мере в этом деле, прошло, и наступило время новых положительных построений. Лучшей эпохи для создания какой-нибудь новой теории нравственности и общежития невозможно и придумать. Все твердо убеждены, что зло существует только в силу нашего неумения устроить мало-мальски удовлетворительно как личное, так и коллективное благоденствие. Борцы за отжившую догматическую или репрессивную мораль желчным раздражением, вызванным в них сознанием своих неудач, сами подрывают тот остаток доверия, которое могла бы заслужить им их часто весьма почтенная эрудиция.

Но на поверку оказывается, что и защитники гуманных и либеральных начал как будто застигнуты врасплох или сбиты с толку своею победою. Они были превосходно вооружены для борьбы. Против схоластики они выставляли страстную, живую мысль; против очерствелых догматов и мертвых призраков они были крепки святою верою в непогрешимость природы, в прирожденную доброту человека. Этой мысли, этой веры было больше чем достаточно для того, чтобы расчистить поле и загнать в архивы и музеи отжившие призраки, крикливо и риторически отстаивавшие свои мнимые исторические права. Но победа гуманистов не дает еще готовых руководящих начал для положительных построений в будущем. Лучшие из победителей сами сознают это и потому смущены. «Все прекрасно, выходя из рук природы, — стыдливо лепечут они, — но все искажается и извращается деятельностью человека». Так действительно формулировалась некогда их вера, доставившая им победу в упорной борьбе. Но с тех пор уж много утекло и крови и воды. Новому времени нужны новые формулы. Мы слишком близко подошли к роковым задачам и не можем уже довольствоваться одними отдаленными намеками и указаниями. Нам нужны прочные, выдерживающие строгую скептическую критику руководящие начала, а их не дает нам ни тяжеловесный утилитаризм Милля, ни изящно ученая болтовня Герберта Спенсера, ни глубоко продуманный дарвинизм в применении к вопросам общежития и нравственности. Либеральная теория laissez-faire, laissez passervi в области этики приводит к тем же недоразумениям и недомолвкам, как и в области политической экономии, а потому и встречает себе очень мало сочувствия. Вера в непогрешимость природы, в естественную добродетель человечества кажется нам принадлежащею к разряду тех же самых призраков и фикций, с которыми мы так недавно еще закончили томительную борьбу, а потому нам неприятно встречать ее в области новой, уже не догматической и не мистической, а рациональной и положительной морали. Уже и теперь ученые эмбриологи и физиологи наносят этой пламенной вере в прирожденное будто бы совершенство человеческого естества тяжелые удары, указывая нам на каждом шагу, что человек, даже с зоологической точки зрения, не может считаться за уравновешенный и законченный организм, что он уже в самом раннем возрасте заключает в себе анатомические, так сказать, зачатки всякого рода противоречий.

Впрочем, уже a priori не трудно было усмотреть, что вожделенное равновесие, к которому роковым образом стремятся человечество и человек, до тех пор пока они еще не окончательно изжились и не утратили способности стремиться к чему бы то ни было, не может являться простою, элементарною данною: иначе оно и не нарушалось бы никогда. Предположение, будто какая бы то ни было искусственность, цивилизация совратили современное человечество с его естественного пути, является до крайности шатким и детским. Где же тот предел, за которым кончается естественность и начинается искусственность? Почему, наконец, современная цивилизация со всеми ее чересчур очевидными противоречиями и невзгодами, с ее бессердечною, хотя и замаскированною, антропофагиею является продуктом менее естественным, чем какая угодно пастораль? Со всеми этими иллюзиями уже давно бы пора покончить свободному антропологическому миросозерцанию, если приверженцы его не хотят сами дать своим противникам оружие против себя. Вся наша беда заключается в том, что мы очень еще мало знаем, как следует созидать истинное благо и цивилизацию; беда в том, что наша деятельность на этом поприще является грубо эмпирическою и мы рядом с очень ценными продуктами ежеминутно создаем и всевозможную гниль и чепуху только потому, что творим в совершенных потемках. «Шел в комнату — попал в другую» есть поголовное и повсеместное явление в деле исторического творчества, как это блистательно, хотя и слишком метафизически, доказал Прудон в своей «Системе экономических противоречий».

Природа, равнодушная к нашим радостям и страданиям, не гарантирует нам требуемого ни физического, ни нравственного равновесия элементов нашего бытия, да и не могла бы гарантировать его уже по тому одному, что идеалы этого равновесия по самому своему существу крайне скоропреходящи и кратковременны. То, к чему с тяжелыми лишениями и жертвами стремятся неудержимо и пламенно лучшие и благороднейшие из нас, покажется смешною забавою или пагубным заблуждением нашим, может быть, даже и не очень отдаленным потомкам. Вот почему созерцательность и объективное изучение законов природы никогда не наполняло и не может всецело наполнить собою здорового и разностороннего человеческого существования. Если можно указать человеку или человечеству вообще какое-нибудь призвание, которое стояло бы выше или по крайней мере вне сектаторских разногласий и систематической условности философских и политических школ, то призвание это заключается в том, чтобы быть не пассивными созерцателями, а деятельными работниками в этой всесветной лаборатории, где вечно и непрестанно творится многообразное новое, быть сознательными бойцами в этой неутомимой борьбе, которая и помимо нашего сознания, нашей воли непременно вовлечет нас в себя, обращал в слепое орудие того, кто не хочет или не может быть ясновидящим строителем. Выше мы уже имели случай сказать, что такое сознательное и деятельное участие в житейской борьбе составляет один из необходимейших элементов душевного здоровья каждого. Без сознательности самое деятельное человеческое существование роковым образом обращается в какую-то тревожную и мучительную толчею. Без деятельности жизнь наша затягивается тою плесенью бесцельности и скуки, при которой уже не может быть и речи о здоровье. Все это мы своевременно подкрепили цитатами из Фейхтерслебена. Здесь же нас интересует совершенно иная сторона того же нравственно-гигиенического вопроса, к которой мы теперь и перейдем.