VII
Неприятность, боль, горе и т.п. изображают собою отрицательный полюс того же самого цикла, которого положительный полюс мы только что исследовали в
предыдущей главе. Было время, когда очень почтенные мыслители степенно и глубокомысленно рассуждали о том, горе ли должно считать отрицанием радости или наоборот.
Возникали школы пессимистские, считавшие боль, горе за первичный факт, и школы оптимистские, выставлявшие удовольствие за естественный и нормальный удел человечества. И те и другие имели, конечно, свою практическую мораль; но в настоящее время все эти препирательства могут уже интересовать нас только как исторический курьез. Дело физиологов выяснить нам те условия и тот предел, за которым возбуждения приятные становятся неприятными, удовольствие переходит в боль. Относительно некоторых явлений мы уже и теперь можем сказать, что все различие заключается тут в количестве и последовательности возбуждений. Умеренный шум, например журчание ручья, звуки отдаленной музыки, хотя бы и не очень гармонической, всегда приятны. Сильный же шум может быть выносим без болезненного раздражения барабанной перепонки только при некоторых условиях, субъективных и объективных. Первые резюмируются тем настроением духа, при котором мы расположены слушать музыку; вторые заключаются в той последовательности слуховых возбуждений, которую мы называем гармониею и которая имеет свои определенные законы (контрапункт). То же следует сказать и о световых явлениях. Некоторые сочетания ярких цветов вызывают болезненное раздражение органов зрения, но то же количество световых ощущений может с удовольствием быть воспринято нашим зрением, если ощущения эти представляются нам в более гармонической последовательности. Все органы внешних чувств способны иметь свою музыку, свою гармонию, и изучение законов ее никоим образом не может считаться индифферентным для душевного и даже для телесного блага людей. Прудон говорит где-то в своих «Противоречиях», что человек нуждается в количестве пищи тем большем, чем пища эта грубее и менее приспособлена к вкусовым ощущениям вкушающего. Качественные усложнения и усовершенствования кухни обусловливают возможность экономии в количестве поглощаемой пищи. Многие из читателей, быть может, встретят не без удивления имя сурового автора «De la justice» в ряду апологистов и реабилитаторов общественного значения пресловутых французских артистов, именующих себя «шефами кухни».Существуют целые ряды физических возбуждений, которые с нашего ведома переходят всю гамму приятности и неприятности: от легкого щекотания наших нервов через сильное удовольствие переходя последовательно в неприятное раздражение и, наконец, в острую боль. Другие же возбуждения постоянно сказываются в одной специфической форме. Исследования этих явлений вполне подлежат ведению нервной физиологии. Предел, за которым известное возбуждение перестает доставлять нам удовольствие и начинает вызывать боль, крайне различен у разных индивидуумов. Более восприимчивые организмы, дети, истерические женщины, малокровные мужчины имеют обыкновенно и самый низкий предел. Трудно, например, найти ребенка, в котором горький вкус не вызывал бы неприятных вкусовых ощущений, тогда как взрослые мужчины почти все любят горькую и жгучую пищу, приправленную кайенским перцем, горчицею и т.п. Этот крайне распространенный пример очень для нас поучителен, так как он наглядно подтверждает то, что мы выше сказали о роли удовольствия в нашей душевной экономии, т.е. что удовольствие есть ощущение жизни вообще или одного из жизненных процессов. Доступность к вкусовым возбуждениям хронологически пробуждается в нас прежде всех других способностей этого рода. Каждый странник, появляющийся временным посетителем в гостинице под вывескою «Бренный мир» — отель для приезжающих из области небытия и отправляющихся в область бесконечности, — первым долгом считает плотно позавтракать. Очень понятно, что способность эта и притупляется раньше других, т.е.
может в зрелом возрасте реагировать уже только против таких сильных возбуждений, которые болезненно раздражали ее в более свежей поре ее развития. Ощущения вкуса состоят в непосредственной связи с отправлениями желудка, а потому и подлежат разным болезненным извращениям, обусловленным не чем иным, как расстройством пищеварения. Пристрастие есть грифель, мел и т.п. совершенно не подходящие к этому назначению вещества, проявляющееся у большинства барышень при приближении половой зрелости, не имеет никакой другой причины. У многих субъектов вкусовые ощущения так грубы, что субъекты эти относятся безразлично к таким возбуждениям, которые нам представляются совершенно различными. Известно, например, что эскимосы и самоеды не отличают соли от сахара, тогда как европейские дети уже во втором месяце своего существования, а может быть, и раньше, выбрасывают изо рта соску, если ее насолить.Боль и удовольствие, несомненно, плоды одного и того же корня. Нельзя притупить способность человека ощущать боль, не притупив в то же время и его способности ощущать удовольствие. Нам еще на каждом шагу приходится встречать, даже в серьезных ученых трактатах, предположение, будто боль придумана заботливою природою ради сохранения нашего организма. К такому заключению привело бы неизбежно и определение Франциска Булье, если бы оно было принято без всяких оговорок. Боль или горе, говорит он, есть всякое возбуждение, мешающее нормальному проявлению нашей жизненной деятельности или грозящее притуплением и разрушением ее. Так точно, как, в погоне за удовольствием, человек стихийно, роковым образом побуждается к действиям, будто бы полезным в смысле самосохранения или по крайней мере в смысле проявления жизненной энергии, так же точно, отвращаясь от боли, он отвращается ото всего, что должно считать вредным в этом же смысле. Мы уже высказали свое воззрение и на это определение удовольствия и боли, и на телеологическую теорию вообще. Конечно, во многих случаях боль предупреждает нас о каком- нибудь пагубном повреждении, случившемся в нашем организме, и заставляет нас принять меры к устранению его.
Но сколько самых опасных недугов прокрадывается незаметно для нас, не давая нам никакою болью почувствовать своего появления! Вообще, между интенсивностью боли и опасностью органического повреждения, порождающего ее, не существует решительно никакого отношения. Самые жгучие и острые боли обыкновенно имеют своею причиною или вовсе безвредные, или же очень мало вредные патологические явления, если только не считать вред и боль за однородные понятия. Простой здравый смысл, считая самую боль за зло, оказывается в этом случае гораздо философичнее, чем множество философов, исписавших невесть сколько томов об этом предмете. Если некоторые скорби, духовные или телесные, и могут иногда разыграть полезную роль в общей экономии природы, то и это только показывает нам, что не бывает худа без добра, что всякое зло только относительно. Нужно далеко простирать свое добровольное ослепление для того, чтобы предполагать, будто боль, в каком бы то ни было своем значении, способна служить естественным регулятором нашего алчного стремления к удовольствию. Человеческая природа вовсе не так гармонически устроена. Между удовольствием и болью, которую иногда должно породить неумеренное или неправильное пользование этим удовольствием, почти никогда не существует наглядной, общедоступной преемственности. Человек может очень удобно утопать в самых зловредных излишествах, вовсе даже не зная, что за них ему придется поплатиться тяжелыми огорчениями, которые постигнут его значительно позже и, следовательно, будут иметь характер мести, а вовсе не предупреждения. Можно, конечно, вообразить, что и в этом случае природа, как всякий законодатель, считает знание своих законов для каждого обязательным; что мы побуждаемся к изучению законов природы именно опасением тех зол, которыми угрожает нам невежество. Но ведь мало ли что можно сказать! Регулятором все же является знание, а не боль.«На основании того, что приходится слышать на каждом шагу и что приходится читать в медицинских словарях, — говорит Ф.Булье, — можно бы подумать, что боли бывают различных родов, тогда как все они существенно однородны и различаются только по степени их продолжительности и интенсивности.
Больной, даже ничего не знающий о причине своих страданий, различает как будто различные формы боли. Доктора имеют на этот счет богатую и в ужас приводящую номенклатуру: они различают колотье, дергание, боль стреляющую, зудящую, жгущую и т.п. Но несколько внимательное обсуждение покажет нам, что все эти эпитеты относятся не к самой боли, а к тем побочным явлениям, которых смутное сознание часто сопровождает ощущение боли. Сама по себе боль может быть только сильною или слабою, острою, т.е. кратковременною, или хроническою, общею или местною, постоянною или перемежающеюся».Точно так же Булье отвергает с психологической точки зрения разделение удовольствий на возвышенные и низкие, на истинные и ложные. «Будет ли наше удовольствие вызвано истинною причиною или мнимою, достойно оно нас или недостойно, оно ничем существенно не отличается от всех других удовольствий, которые мы когда-нибудь ощущали или можем ощущать. Истинно всякое удовольствие, которое мы считаем за удовольствие, и до тех пор, пока длится наш обман. Как бы ни был низок тот предмет, которым мы увлекаемся, как бы ни было кратковременно причиняемое им удовольствие, какими бы оно ни искупалось болями или раскаяниями, увлечение это все же должно считать за истинное удовольствие для того, кто его ощущает». «То же самое следует сказать и о мнимых скорбях. Причины боли или горести, как и причины радости, могут быть низки, мелочны, ложны, но результат всегда один и тот же, значение этого результата для того, кто ощущает его, всегда равняется самому себе, всегда реально и серьезно». Весь вопрос в интенсивности и продолжительности того или другого чувства; продолжительность же и интенсивность их зависят не от нас. Человек может давать или не давать своего согласия на известный ряд ощущений удовольствия или боли, имеющих в его глазах недостойную или преступную причину, но возникновение этих ощущений вовсе не нуждается в его согласии для своего проявления. Сильное возбуждение одной какой-нибудь стороны нашего организма может сделать нас совершенно нечувствительными к тому, что происходит в других его отделениях и ведомствах.
Садясь за стол под влиянием какой-нибудь нравственной тревоги, человек, обыкновенно очень доступный удовольствиям обжорства и выпивки, может совершенно не замечать того, что он ест; но такое презрительное отношение к своему питанию вовсе еще нельзя считать за необходимый и постоянный признак человека, вообще сосредоточенного на нравственных или умственных интересах. У многих маньяков презрение ко всем сторонам своего существования, не находящимся в непосредственной связи с их маниею, доходит до полнейшей бесчувственности. Гризингер в своем трактате о душевных болезнях приводит несколько примеров сумасшедших, которые приятно улыбались или сидели совершенно спокойно, между тем как целая половина их тела была в огне. Один больной, облокотившись руками на раскаленную чугунную печь, склонился на нее головою и предавался глубокому мечтанию до тех пор, пока его силою не стащили оттуда, покрытого ранами, подвергавшими сильной опасности его жизнь. Стоики немедленно произвели бы его в героя, мы же лечим таких аскетов в психиатрических лечебницах. Но идеалы стоицизма и других сродных ему школ не прошли бесследно и для нас, а оставили некоторые крупицы в нашем сознании. Гармонический идеал всестороннего человеческого развития, которому поклонялись античные греки, решительно не прививается в новом мире. Временно возрожденный в Италии XVI века, он очень скоро выродился при дворе герцогов и пап, Борджиа и Медичи, и, по-видимому, надолго скомпрометировал себя в глазах всего света. К тому же мы интимнее ознакомились с природою; мы узнали, что человечество ни в какую эпоху не может считаться законченным, хотя бы только в смысле зоологического типа, но что оно постоянно видоизменяется и развивается по самым разносторонним направлениям; а это возможно не иначе как путем ежечасного нарушения гармонии. Человек, преследующий какую-нибудь сознательную, строго определенную цель, поставляется ежечасно в необходимость специализировать свой организм, заглушать в себе целый ряд таких сторон, которые для среднего или нормального человека могут быть неисчерпаемым источником удовольствий, не имеющих в себе ничего унизительного, но которые для человека, таким образом специализированного, становятся иногда непреодолимою помехою к успешной деятельности на однажды избранной им дороге. Само собою разумеется, что мы не можем в пределах этой статьи уследить за всеми такими отклонениями. Но гигиена, как душевная, так и общая, не может игнорировать этих отклонений, как потому, что они очень часто способны дать ей драгоценные указания по многим сложным вопросам психологии и медицины, так и потому еще, что таким образом специализирующиеся люди тоже не могут обойтись без указаний гигиены. Возьмем пример человека, который, решившись отдаться исключительно умственному труду, задумал бы заморить в себе все те стороны своего Я, которые своими ежечасными возбуждениями то в сторону удовольствия, то в сторону боли могли бы только отвлекать его от главной цели. При современном состоянии гигиены мы решительно не можем сказать, не только каким путем он всего легче и всего безвреднее для себя может достичь такой цели, но мы не беремся даже решить, достижима ли эта цель. Не отрицает ли она в некоторой степени сама себя? Кастрируя таким образом свой организм, не обрекаем ли мы тем самым на извращение и ту нашу умственную деятельность, для которой мы хотим расчистить поприще? Вопросы эти имеют гораздо больше практического значения, чем обыкновенно думают. Некоторая специализация строжайшим образом предписывается для людей всеми условиями их действительной жизни. Встречал на страницах гигиенических сочинений только поучения насчет того, каким образом может быть достигнут гармонический идеал вожделенного здравия, многие открещиваются от таких поучений, понимая очень хорошо, что идеал этот слишком недоступен для них. Гигиенисты же, думая этим средством победить холодность к себе публики, обыкновенно преувеличивают вредное значение наималейших уклонений от предписываемого ими режима, они стараются запугать своих клиентов. Мы сошлемся на такого опытного врача, как, например, Нимейер, который прямо утверждает, что многие популярные сочинения, проникнутые самыми благородными стремлениями, но впадающие в крайнюю односторонность, наделали гораздо больше вреда, чем те недуги, с которыми они ратоборствуют.