ПРЕДИСЛОВИЕ

У искусства две важнейшие функции. Во-первых, оно обогащает эмоциональным опытом. А во-вторых, если только у нас хватит мужества довериться собственным чувствам, оно становится кладезем житейской мудрости.

Как правило, художник—во всяком случае, так было раньше — формулирует мораль и выстраивает рассказ. Но рассказ, как правило, идет свои путем. Две совершенно противоположные морали — мораль художника и мораль рассказа. Не верьте художнику. Верьте рассказу. Достойная задача критика состоит в том, чтобы спасти рассказ от художника, который сочинил его.

Теперь нам известна цель этих очерков: спасти американский рассказ от американского художника.

Обратимся сначала к американскому художнику. Прежде всего, как он попал в Америку? Почему он в отличие от отца перестал быть европейцем?

Слушайте меня, не слушайте его. Он скажет вам неправду, которую вы ждете от него. Что отчасти будет расплатой за ваше ожидание.

Он пришел сюда не в поисках свободы вероисповедания. В Англии 1700 года было больше свободы вероисповедания, чем в Америке. Свободы, завоеванной англичанами, которые хотели свободы и потому остались дома, чтобы бороться за нее. И они ее получили. Свобода вероисповедания? Почитайте историю Новой Англии первого столетия ее существования.

1 До тошноты (лат.). И все равно свобода? Земля свободных! Это земля свободных! Что ж, стоит мне сказать что-нибудь к неудовольствию свободной толпы, как она меня линчует, и в этом моя свобода. Свобода? Право, мне не приходилось ранее бывать в стране, в которой человек испытывал бы такой унизительный страх перед своими земляками. Потому что, повторяю, у них есть полная свобода линчевать его, как только он даст понять, что он не один из них...

Отцы-пилигримы и их преемники пришли сюда вовсе не в поисках свободы вероисповедания.

Они не искали свободы. Или если искали, то печальным образом отказались от этого намерения.

Хорошо, тогда зачем же они пришли сюда? Причин много, и поиски свободы — последняя из них; я имею в виду — подлинной свободы.

Прежде всего они пришли сюда затем, чтобы уйти— простейшая из причин. Чтобы уйти. От чего? В далекой перспективе—от себя. От всего. Именно поэтому пришло в Америку большинство людей, и до сих пор идут. Уйти от всего, что они есть и чем были. «Отныне будь без хозяина».

Все это, конечно, прекрасно, но это не свобода. Скорее наоборот. Вид принуждения, от которого не избавиться. Это нельзя назвать свободой, пока не ре-шишь, чем же в действительности хочешь быть. А американцы всегда кричат о том, кем они не являются. Если, конечно, они не стали или не становятся миллионерами.

Однако же переселение в Америку имело и положительную сторону. Весь этот гигантский поток человеческой жизни, что хлынул через Атлантику из Европы в Америку, поднялся не только на волне отвращения к Европе и стандартам европейской жизни. Впрочем, это отвращение, на мой взгляд, было и до сих пор остается главным побудительным мотивом эмиграции. Но даже и это отвращение имеет свои корни.

Похоже, бывают времена, когда человек испытывает яростное желание уйти от любого контроля. Европой правила старая христианская идея. Церковь и светская власть несли отвественность за эффективность христианских принципов, быть может, не всегда прилежно, но несли.

7—1736 193

Основания власти, королевского абсолютизма, отцовского авторитета были подорваны во времена Ренессанса.

И как раз в этот момент началось великое движение через Атлантику. От чего же бежали люди? От старой власти Европы? Что они—разбивали цепи власти и искали новой, абсолютной независимости? Может быть. Но было и нечто большее.

Свобода прекрасна, но люди не могут жить без руководства. Всегда есть хозяин. И люди либо живут в радостном подчинении хозяину, в которого они верят, либо во внутреннем сопротивлении хозяину, которого они хотят сбросить.

За чем же тогда отправлялись отцы-пилигримы, начиная свое опасное путешествие через черный океан? Да, это была мрачная решимость. Решительный разрыв с Европой, со старым авторитетом Европы, с королями, епископами и папами. Но больше того. Вглядитесь попристальнее, и увидите — больше. Это были решительные, властные люди, они хотели большего. Быть может, не королей, не епископов. Даже не бога всемогущего. Но также и не нового «гуманизма» в ренессансном стиле. Ничего общего с этой новой свободой, которая выглядела столь привлекательно в Европе. Чего-то более беспощадного хотели они, ни в коем случае не свободного и податливого.

Америка никогда не была податливой, она и сегодня неподатлива. Американцы всегда жили в некоторой напряженности. Их свобода соткана из острой воли, из острого напряжения: свобода библейской заповеди — не сотвори себе кумира, не укради... Только первая заповедь звучит здесь так: НЕ ПРЕТЕНДУЙ БЫТЬ ХОЗЯИНОМ. Отсюда демократия.

«У нас нет хозяина» — вот крик американского Орла. Или Орлицы.

Испанцы отказались от постренессансной свободы Европы. И испанцы заселили большую часть Америки. Янки тоже отказались—отказались от постренессансного гуманизма Европы. Более всего они ненавидели хозяев. Но следующим по значению врагом был распространя- ющийся дух вольного европейского юмора. В глубине американской души всегда жила мрачная настороженность; и эта мрачная настороженность ненавидела и ненавидит европейскую раскованность, с радостью следит за ее распадом.

У каждого континента есть свое великое чувство места, у каждого народа — отдельное и особенное положение в пространстве, которое называется домом, родным очагом. У каждого—свои источники жизненной энергии, свой ритм, свой химический состав, свое звездное небо: назовите это как угодно.

Обособленность была свойственна Италии, Риму. Но теперь этому, кажется, пришел конец. Ибо даже места умирают. У Британских островов был удивительный магнетизм земли, или, если угодно, своя обособленность, и она стала основой английского народа. К настоящему моменту эта обособленность выказывает признаки распада. Может ли Англия умереть? И что произойдет, если Англия умрет?

Люди менее свободны, чем им кажется, увы, гораздо менее. Наиболее свободные, возможно, наименее свобод-ны.

Люди свободны, пока они остаются в живом родном доме, они не обретают свободы, блуждая по миру и отпадая от дома.

Люди свободны, когда они повинуются глубокому внутреннему голосу религиозного чувства. Повинуются изнутри. Люди свободны, когда они являются частью живой, органической, верующей общины, стремящейся осуществить неосуществленную, быть может, неосознанную цель. Но не тогда, когда бегут куда-то на Дикий Запад. Наименее свободные души идут на Запад и кричат о свободе. Люди наиболее свободны, когда они менее всего осознают свою свободу. Крик—это звон цепей, так было всегда.

Люди свободны не тогда, когда делают то, что им угодно. В момент, когда получаешь возможность делать что угодно, утрачиваешь ответственность за то, что делаешь. Люди свободны лишь тогда, когда делают то, что

угодно их глубочайшему «я».

Но надо спуститься в свое глубочайшее «я»! Приходится нырять.

Потому что глубочайшее «я» внизу, а осознанное «я» — упрямый осел. Но в одном можно быть уверенным. Если хочешь быть свободным, надо отрешиться от иллю-зии «делай что хочешь» и отправиться на поиски того, что хочет ОНО.

Подлинный день Америки еще не начался. Или, во всяком случае, еще не наступил рассвет. Была только ложная заря.

Вот как обстоит дело с сознательным американским импульсом и с демократией в этой стране. Демократия в Америке — это просто инструмент, с помощью которого уничтожают старого хозяина — Европу, европейский дух. Европа разрушена, и, в перспективе, исчезает американская демократия. Начинается Америка.

Доныне американское сознание являет собою ложную зарю. Отрицательный идеал демократии. Но под покровами вопреки этому явному идеалу возникают первые намеки и проявления ЕЕ. ЕЕ — цельной американской души.

Сорвите с американского красноречия одежды демократии и идеализма—попробуйте разглядеть под ними неясные очертания ЕЕ тела. «Отныне будь без хозяина».

Отныне обрети хозяина...