ПОСЛЕ УЖИНА С БОМБОЙ

...Когда, почему возникает мысль о том или ином персонаже — как на это ответить? Скажет ли женщина, когда именно был зачат ее ребенок...

По поводу Пайла из «Тихого американца», впрочем, могу кое-что вспомнить.

Да, в Фаулере есть кое-что от меня. А с Пайлом... Однажды я поехал к приятелю, полковнику французской армии, у него была небольшая вилла к югу от Сайгона. И встретил там одного американца, мы провели потом вместе весь вечер, он назвал себя представителем какой- то миссии, связанной с поставками продовольствия. На обратном пути в Сайгон он всю дорогу доказывал мне, что необходима некая «третья сила» — не коммунисты, не французы, а националисты — видимо, тогда впервые и пришла мне в голову мысль ввести в свое повествование такой вот персонаж — молодого, в чем-то наивного американца, который носится с идеей «третьей силы»...

Газетная хроника и импульс к творчеству... Я добросовестно слежу за прессой. Каждый день прочитываю одну французскую и одну английскую газету и по три — в воскресные дни. Не знаю, как Достоевский, но сам не припомню, чтобы почерпнул из них сюжет для своей книги. Однако как знать... На что-то, быть может, они меня еще натолкнут...

Как смотрю на перспективы международной ситуации? Большого оптимизма она мне не внушает (смеется), и все-таки — как бы не сглазить—надеюсь на лучшее, без особой, впрочем, уверенности.

Никак не найду ответа на один вопрос: допустим, Америка и Россия смогут договориться об уничтожении ядерного оружия, как его уничтожить практически? Где его можно захоронить—не отправлять же в космос? Такая нелепость—вся эта гонка, кто кого перещеголяет в средствах сверхубийств...

Против американцев я в принципе ничего не имею, у меня там много друзей, только их внешнюю политику почти всегда я находил скандальной—и во Вьетнаме и сейчас, в Сальвадоре, американский народ здесь ни при чем, все дело в администрации... Питал я какие-то надежды на Картера, но он их не оправдал... Особенно меня возмущает их нынешнее вмешательство в Сальвадоре— по-моему, то, что они творят там,— попросту бесчестно. Не знаю, читали ли вы на днях в газетах сообщения по поводу фотоснимка, сделанного Хейгом и опубликованного во французском «Фигаро магазин». Было сказано, что на этом снимке — трупы индейцев мескито в Никарагуа, якобы убитых и сожженных сандинистами. На самом же деле—теперь это знают все—фотографии относятся ко временам гражданской войны в Никарагуа, и жертвами оказались как раз сами сандинисты — это их тела сожгли подручные Сомосы. Д'Эското, министру иностранных дел Никарагуа, я доверяю гораздо больше, чем словам генерала Хейга. Я не верю, что Никарагуа снабжает Сальвадор оружием — моральную поддержку, возможно, и оказывает, но это другое дело, а всем этим сообщениям западных корреспондентов о захваченном оружии не верю...

Что еще мог бы сказать об Америке? Слишком уж много меркантилизма, потребительства в их обществе... С другой стороны, не всеобщее ли это сейчас поветрие? Только, может быть, у вас, в России, иначе... Возможно, я чересчур оптимистичен на этот счет, но все-таки, мне кажется, в России духовность в большем почете, чем в Соединенных Штатах или Англии...

Культ насилия... Это ужасно, прежде такого не было. Мы играли в войну, в солдатиков, у нас были игрушечные ружья, но это была только игра—мы не стремились выскочить на улицу, чтобы ударить кого-то, убить... Нынешние девицы в джинсах или киноковбои не кажутся больше героями воображаемого мира, за чьими подвигами на экране мы когда-то с увлечением следили.

...На днях я получил необычное письмо, оно и взволновало меня, и обрадовало. Прислала его семидесятилетняя англичанка, мать молодого писателя, он живет в Америке. Несколько лет назад он написал замечательный, по-моему, роман «Благородный враг» и прислал мне гранки. Я ему ответил, что хотел бы сам оказаться его автором — такая это сильная книга.

И вот семь лет спустя — письмо от его матери. Оказывается, в ту пору, когда он писал эту книгу, его разбил паралич — отнялась вся нижняя половина тела, и в довершение, не успев закончить книгу, он стал терять зрение. Издателям все это пришлось не по вкусу, и он решил, что все кончено, что других книг не будет. Вот тогда-то, рассказывает его мать, он получил мой ответ, и он так его окрылил, что произошло почти чудо—зрение начало восстанавливаться, и, хотя передвигаться он может только в коляске, жизнь его с тех пор более или менее наладилась, во всяком случае, сейчас он полон оптимизма, энергии, снова пишет. Такое по-настоящему трогает...

Величайших писателей дала миру Америка — Генри Джеймса, Мелвилла, Марка Твена... Фолкнер? Некоторые его книги меня восхищали — не могу сказать, правда, чтобы я боготворил их, как Мелвилла и Джеймса или отчасти Твена. После них ничто уже не доставляло мне такого удовольствия...

Над чем сейчас размышляю? В данный момент, можно сказать, пуст. Мелькают время от времени мысли о том, с чего начну книжку об Омаре Торрихосе, как будет строиться первая глава—и все... Других замыслов пока нет, полоса отлива...

Планы поездок? Их тоже нет. Получил на днях приглашение приехать в Сан-Сальвадор—но, пожалуй, слишком я уже стар для такого путешествия (смеется)... И потом, не хочу, чтобы меня убили...

1982