НЭП И ЕГО СУДЬБА

Данилов.

20-Е ГОДЫ: НЭП И БОРЬБА АЛЬТЕРНАТИВ

В истории советского общества нет таких периодов, этапов, которые были бы несущественны или неинтересны. На историческом пути, открытом Великой Октябрьской революцией, каждая стадия и каждая смена стадий полны глубокого значения.

На первое место должен быть поставлен вопрос о сущности новой экономической политики как политики переходного от капитализма к социализму периода. Именно в этом качестве она вводилась, как мы знаем, «всерьез и надолго» . Такое понимание нэпа было присуще В. И. Ленину и очень скоро стало преобладающим пониманием политики переходного периода. Более того, оно никогда не было «пересмотрено» теоретически, всегда признавалось единственно верным — даже тогда, когда на самом деле осуществлялась принципиально иная политика. В нашей литературе до самого последнего времени повторялось сталинское утверждение о том, что нэп продолжался до «победы социализма» в 1935—1936 гг. Никаких фактических оснований для подобного утверждения не имелось, но оно было закреплено партийными документами и стало обязательным штампом.

Изредка предпринимались попытки пересмотра этой обязательной и абсолютно противоречившей действительности схемы. Однако они были обречены на неудачу. Напомню в этой связи о попытке Ю. А. Мошкова выступить с постановкой вопроса о «выходе из нэпа» в конце 20-х годов — на страницах журнала «Вопросы истории КПСС», где в 1966—1968 гг. велась дискуссия о нэпе. Это была странная дискуссия, ибо печатались только «правильные» выступления. Статью Ю. А. Мошкова не опубликовали, лишь критически упомянули в редакционной статье по итогам ученого диспута. Интересно интерпретировала редакция журнала сам факт появления статьи с «неправильными» мыслями: «Неразработанность проблемы изменения форм и характера нэпа на последнем этапе переходного периода порой порождает разноречивые суждения» .

Статья, которую я цитировал, была опубликована в 1968 г. Ныне 1988 год! За 20 лет появилось много статей и книг о нэпе, но в разработке форм, и характера нэпа на последнем этапе историческая наука не продвинулась нисколько, и в этом нет ничего удивительного.

Вопрос о нэпе как политике переходного от капитализма к социализму периода важен для понимания всей истории советского общества, поэтому не случайно, что именно с него началось обсуждение проблем общественного развития в условиях перестройки. При этом очень быстро возник вопрос о сломе нэпа на грани 20—30-х годов.

Напомню публикацию материалов «круглого стола» историков в журнале «Коммунист» летом прошлого го-да, где в выступлении М. П. Кима была предложена но-вая датировка периода нэпа: 1921—1927 гг. В этой связи остановлюсь на вопросах о начале и конце нэпа — они важны не только в конкретно-историческом аспекте, но и в аспекте содержательном, с точки зрения понимания нэпа как политики переходного от капитализма к социализму периода.

Псевдодискуссионный характер обсуждения проблем нэпа в конце 60-х годов и прекращение их дальнейшего обсуждения, по существу, привели к тому, что сейчас импульсы к новой постановке вопросов о начале и конце нэпа поступают к нам со стороны, от зарубежных историков, которые далеко продвинулись в их изучении. Однако ставить эти вопросы нас заставляют собственные потребности научного познания прошлого.

Коротко о проблеме .начала нэпа, которое, как известно, связано с заменой продразверстки натуральным налогом и разрешением крестьянам продавать свою продукцию в целях стимулирования сельскохозяйственного производства и улучшения продовольственного положения страны. В нашей литературе о переходе к нэпу умалчивается, что с таким предложением обратился в Политбюро ЦК партии JI. Д. Троцкий в феврале 1920 г., но оно было отклонено. И. Дойчер, посвятивший этому фак- ту несколько страниц в своей трехтомной биографии Л. Д. Троцкого, считает, что эти предложения означали бы введение нэпа на год раньше и предупредили бы кре-стьянские мятежи на Тамбовщине Ш в Кронштадте, но Политбюро того времени еще не изжило иллюзий «военного коммунизма» и поэтому опоздало с переходом к нэпу на год.

В ноябре 1987 г. на конференции японских историков в г. Никко доктор Нориэ Исии посвятил этому вопросу специальный доклад. Он считает, что дело не в «иллюзиях» партийного руководства, а в том, что отказ от прямого перехода к коммунистическим порядкам оказался (и это понимали Ленин и другие члены Политбюро) неприемлемым «массам новых членов партии», которые занимали уже «важнейшее место» и были очень «воинственно настроены».

Эти соображения заслуживают внимания и должны быть, конечно, учтены. Однако, на мой взгляд, здесь есть еще один очень важный вопрос: действительно ли реализация этих предложений привела бы к новой экономической политике (такой, какой мы ее знаем)? Известно ведь, что именно в это время Троцкий разрабатывает идею милитаризации труда и т. п., которая исходила из идеи дальнейшего развития политики «военного коммунизма». Или изготовленный им в марте 1920 г. проект тезисов «Очередные задачи хозяйственного строительства»2 был исполнением поручения ЦК партии, после того как была отклонена идея экономического стимулирования труда? На все эти вопросы может дать ответ только исследование материалов Политбюро ЦК РКП (б). И только тогда можно будет со знанием дела говорить о том, стала бы или нет замена продразверстки налогом весной 1920 г. началом- нэпа. Вопрос это важнейший, связанный с судьбами отношений с крестьянством, с возможностью или невозможностью предупредить тамбовский, западносибирский, кронштадтский и многие другие, не столь знаменитые крестьянские мятежи.

Еще более судьбоносное значение для социализма в нашей стране имел конец нэпа — «выход из нэпа», как говорят иногда, желая смягчить оценку конкретной формы этого «выхода» и сохранить оттенок отрицания нэпа по существу, или «слом нэпа», как, на мой взгляд, следует определять то, что происходило с экономической политикой на грани 20-х и 30-х годов.

Я уже говорил о неудаче первых атак на застаревший стереотип о сохранении нэпа до 1936 г.: известно, что сам И.

В начале июня 1987 г. на 8-й симпозиум советских и японских историков был представлен доклад Нобуо( Си- мотомаи «Конец нэпа (1929—1936 гг.)». В его обсуждении довелось участвовать и мне. Сразу же выявилось единое мнение о том, что отказ от нэпа начался в 1928— 1929 гг., с переходом к системе хлебозаготовок «чрезвычайными», то есть насильственными, внеэкономическими методами. Этот рубеж бесспорен. Сложнее оказалось определить последнюю дат у) в сломе нэпа, что связано, на мой взгляд, с отсутствием ясности в вопросе о том, в чем же проявлялся нэп после 1929 г. В докладе упоминался «неонэп» весны 1932 г. Но «неонэп» был и весной 1931 г. Сошлюсь на передовую статью «Правды» от 21 марта

г. Она публиковалась к 10-летию нэпа и называлась так: «Нэп еще не закончен». К сожалению, в 1930—

гг. «неонэпы» возникали весной, когда нужно было стимулировать труд крестьян — и единоличников, и колхозников,— и забывались к осени, когда начинались заготовки, вновь и вновь возвращавшиеся «на круги своя»—к принудительному изъятию товарной (и не только товарной) продукции как в единоличных хозяйствах, так и в колхозах. Деревня отметила такие повороты в отношениях с ней частушками, где варьировались такие, например, строчки: «Как весна — так продналог. Осенью ж — разверстка». Если и можно, применительно к тому времени говорить о присутствии в экономической политике элементов нэпа, то лишь в той мере, в какой экономические отношения между деревней и городом еще сохраняли товарную форму (контрактация и т. п.), хотя практика все больше и радикальнее отбрасывала даже видимость товарно-денежных отношений между крестьянами и государством.

Характерна была полная неразбериха в понимании нэпа, особенно его конкретных форм.

В январе 1933 г. были введены обязательные, имевшие силу и характер налога поставки колхозной продукции государству. В сочетании с натуральной оплатой за работу МТС это привело к резкой натурализации эконо-мических отношений между колхозами и государством. Точно так же введение трудодня в колхозах означало установление преимущественно натуральных отношений между колхозами и колхозниками. С этого момента и до 1958 г. для экономических отношений колхозной системы преобладающей стала натуральная, не рыночная форма. Одновременно вводилось директивное планирование колхозного производства, вплоть до установления размеров посевов различных культур в каждом хозяйстве. Материальной основой складывавшейся системы явилось сосредоточение в государственных МТС машинной техники — важнейшего элемента крупного производства. Все это исключало какую бы то ни было самостоятельность колхозов, фактически отрицало их кооперативную природу. Сложилась командно-мобилизационная система, назначение которой состояло в беспрепятственной выкачке ма- термальных ресурсов из сельского хозяйства. Результатом утверждения этой системы и явились голод и гибель нескольких миллионов крестьян в зерновых районах страны зимой и весной 1932—1933 гг. В утвердившихся экономических отношениях между городом и деревней нельзя найти каких-либо остаточных элементов нэпа (как, впрочем, и в экономических отношениях внутри промышленности, города). Правда, 1935—(1937 гг. иногда называют «колхозным нэпом», однако на самом деле речь идет лишь о повышении оплаты труда колхозников и об относительном ограничении бюрократического командования колхозами.

Высказанные соображения, как представляется, до-статочны для того, чтобы прийти к следующему выводу: слом нэпа, явившийся основой сталинской «революции сверху», совершился главным образом в 1928—1929 гг. (позже лишь «доламывались» остатки нэпа). Его заменила командно-мобилизационная система бюрократического управления, слом которой является одной из задач перестройки, происходящей в наши дни.

Столь радикальная смена экономической политики означала соответствующую смену путей и форм экономического (шире — общественного) развития в целом. Это обстоятельство влечет за собой постановку двух принципиально важных вопросов, без ответа на которые не может быть признана удовлетворительной любая оценка места 20-х годов и в особенности значения нэпа в истории советского общества. Речь идет, во-первых, об альтернативных решениях тех задач, которые возникли перед страной к концу 20-х годов, прежде всего, о воз-можности (или невозможности) сохранения и дальней-шего развития нэпа как политики переходного от капи-тализма к социализму периода. Во-вторых, сам по себе факт слома нэпа и то, как этот слом происходил, требу-ют оценки последующих этапов в развитии советского общества с точки зрения строительства социализма. Обращаясь к первому из названных вопросов, не буду останавливаться на критике взглядов, не видящих альтернатив в русском историческом процессе, особенно со времени революции. На «круглом столе», проведенном журналом «Вопросы истории», я изложил свои принципиальные позиции по этому вопросу . Дополню к сказан-пому тогда одно: воспринимаю историю нашей страны с начала 1880-х годов до конца 1920-х годов как время альтернатив, имея в виду не только субъективные стрем-ления отдельных личностей или групп (с этой точки зрения можно говорить, например, о наличии «альтернативы 1934 г.»), но и — главное—реальные возможности, за-ложенные в социально-экономическом и политическом развитии, объективно присущие ему тенденции. В данном случае меня занимают именно альтернативные варианты, выражавшие тенденции, действительно имевшиеся в общественном развитии конца 20-х годов.

Еще одно предварительное замечание, более конкретного порядка: в дискуссиях по проблемам нэпа часто напоминают о том, что командно-административные методы руководства хозяйством, сложившиеся в годы «военного коммунизма», не были полностью изжиты, особенно в промышленности, даже в годы наибольшей свободы рыночных отношений (1925—1927 гг.), составлявших, по выражению Э. X. Карра, «эру Бухарина». Нэп существовал слишком короткое время, для того чтобы полностью перестроить всю систему хозяйства и управления, чтобы сложиться в целостную и всеохватывающую систему. Главное состояло в другом: и за столь короткое время нэп доказал практически свою экономическую эффективность. Внедрение хозяйственного расчета в промышленное производство (в рамках возможного для процесса индустриализации) было вопросом времени.

129

б Историки спорятДо обсуждения вопроса по существу может быть сделано одно серьезное возражение: все альтернативы про-исходившему в конце 20 — начале 30-х годов были обречены оставаться лишь возможностью, поскольку решение возникших тогда проблем по-сталински предрешилось уже в самом начале 20-х годов — с того момента, как И. В. Сталин стал генеральным секретарем ЦК партии. Сошлюсь на ленинское свидетельство из «Письма к съезду» от 23—25 декабря 1922 г.: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть...» 1 Это печальное открытие запоздало, поскольку болезнь не позволила В. И. Ленину самому добиться отстранения Сталина от «необъятной власти». Тем не менее эта возможность сохранялась до конца 1927 г., то есть до того момента, когда Н. И. Бухарин и его сторонники уступили сталинскому давлению и проголосовали за исключение из партии J1. Д. Троцкого, Г. Е. Зиновье-ва, Л. Б. Каменева и ряда других лидеров «новой оппо-зиции». Это была трагическая ошибка, которая дорого обошлась и партии и самому Бухарину: в высшем поли-тическом руководстве исчез сложившийся после смерти Ленина «баланс сил», сталинская группа получила без-раздельное большинство, позволившее ей перейти к решительному слому режима внутрипартийной демократии, к установлению сталинского самовластия, опирающегося на командно-бюрократическую систему управления. С этого момента и бухаринская альтернатива и сам Бухарин были обречены на поражение. Но «необъятная власть» Сталина лишь одно из весьма важных обстоятельств, объясняющих, почему развитие событий пошло по наихудшему варианту, а отнюдь не доказательство отсутствия реальных возможностей иного пути развития.

Мы еще только начинаем разговор об альтернативных решениях 20-х годов, об утраченных возможностях. Неудивительно, что наше внимание сосредоточилось сразу на бухаринской альтернативе —она наиболее открыто и последовательно противостояла сталинскому варианту. Исследования, выполненные нашими зарубежными кол-легами, в особенности превосходно написанная книга Стивена Коэна «Бухарин и большевистская революция», показывают, что политика, связанная с именем Н. И. Бу-харина, была последовательным применением и развитием принципов ленинского нэпа, что в борьбе политических решений того времени она отличалась наибольшей теоретической продуманностью и цельностью, попыткой построения общей модели экономического, социального и политического развития советского общества по пути социализма. Оба эти обстоятельства придают бухаринской альтернативе особенную актуальность в свете происходящей сейчас перестройки общественной жизни.

Альтернативные решения, связанные с другими именами, по давней традиции оцениваются или как еще худшие варианты, нежели сталинские, или как источник последних (в современных публикациях иногда отмечается, что при исполнении «левацкие» концепции были огрублены и усугублены: Сталин-де «перетроцкистил троцкистов»). Думаю все же, что исследование идейного наследства 20-х годов покажет, что между самыми «левыми» концепциями и сталинщиной было коренное различие: при всей неприемлемости «левых» решений социально- экономических проблем переходного периода, в основе их лежали попытки понять, найти и привести в действие условия, законы и средства максимально возможного ускорения индустриального развития; что же касается сталинской позиции, то нам сейчас совершенно ясно, что она просто игнорировала условия, не знала и знать не хотела объективных законов, без колебаний прибегала к любым средствам, больше того, цинично превращала в средства то, что для всех являлось целью. При этом идеи заимствовались им и «справа» и «слева», нимало не заботясь об их взаимном соответствии.

Для понимания борьбы альтернатив в конце 20-х годов принципиально важное значение имеет тесная связь н ліа с развитием кооперации. «Не кооперацию надо при-способлять к нэпу, а нэп к кооперации» 1 —это ленинское высказывание нужно напомнить в связи с попытками свести нэп к раздвижению рамок товарного производства и свободы рынка, трактовать решения XV съезда ВКП(б) как начало «свертывания» нэпа или, во всяком случае, как его ограничение. В таких вполне современных оценках находит выражение трактовка решений партсъезда в соответствии не с их содержанием, а с позднейшей практикой — как курса на коллективизацию сельского хозяйства. В действительности же в решениях съезда речь шла о развитии всех форм кооперации, о том, что перспектив-ная задача «постепенного перехода» крестьян к коллек-тивной обработке земли будет осуществляться «на основе интенсификации и машинизации земледелия», «на основе новой техники (электрификация)», а не наоборот — к машинизации и электрификации на основе коллективизации. Ни сроков, ни тем более единственных форм и способов кооперирования съезд не устанавливал. Точно так же решение съезда о переходе к политике наступления на кулачество имело в виду последовательное и систематическое ограничение эксплуататорских возможностей и устремлений кулачества, активное вытеснение его экономическими методами. Речь шла об относительном сокращении при «возможном еще абсолютном росте» ка-питалистических элементов и в городе и в деревне. Решения XIV и XV съездов партии выражали концеп-цию перехода к социализму, в разработку которой самый большой вклад сделал Н. И. Бухарин. В этой связи следует, в частности, отметить, что еще накануне XV съезда именно он выступил с обоснованием нового курса в аг- рарной политике партии. Не случайно на съезде наступление на кулачество связывали с «бухаринской постановкой вопроса» « В целом же речь шла об ускорении реконструктивных процессов в народном хозяйстве на основе нэпа, что являлось развитием, а не пересмотром взглядов Н. И. Бухарина на пути к социализму и судьбу нэпа. Складывавшаяся мощная кооперативная система гарантировала кооперирование основной массы крестьянских хозяйств, ускорение их производственного подъема, а тем самым и общего экономического роста страны. Трудности на этом пути были неизбежными, особенно в связи с задачей мобилизации средств на нужды инду-стриализации, но и преодолимыми.

Хлебозаготовительный кризис зимы 1927/28 г., соз-давший вполне реальную угрозу планам промышленного строительства и осложнивший общую экономическую ситуацию в стране, обычно рассматривается как принципиально новый момент в развитии деревни и общества в целом. Между тем такой же по происхождению и влиянию на промышленность кризис хлебозаготовок уже имел место зимой 1925/26 г. На XIV партсъезде много говорили о том, как, по выражению Л. Б. Каменева, «мужичок «регульнул» нас», то есть о просчетах в планах хлебозаготовок, которые оказались завышенными. «На 200 миллионов пудов нас поправили». Вложения в промышленность снизились с 1,1 млрд руб. до 700—800 млн — «весь темп... пришлось свернуть» . И что же? В 1926 и 1927 гг. сельское хозяйство дало мощный прирост продуктов, обеспечило хорошую основу для развертывания промышленности.

Хлебозаготовительный кризис зимы 1927/28 г. был аналогичным по происхождению, характеру и масштабам, но совершенно иными оказались сделанные практические выводы. Широкое применение «чрезвычайных» мер, то есть грубого насилия по отношению к «держателям хлеба» — прежде всего к кулацким и вообще зажиточным хозяйствам, но не только к ним, а и к широким середняцким слоям крестьян, вело к слому нэпа в наиболее важной системе экономических отношений — отношений между городом и деревней. Анализ происхождения кризиса и путей его преодоления был в центре внимания апрельского и июльского Пленумов ЦК ВКП(б) в 1928 г. Па этих пленумах выявились коренные расхождения в позициях И. В. Сталина и Н. И. Бухарина в предлагае-мых ими решсипях возникших проблем. Мы можем оце-пить эти позиции и решения по их выступлениям об ито-гах работы апрельского Пленума ЦК соответственно пе-ред Московской и Ленинградской парторганизациями. Это очень важные выступления, свидетельствующие о наличии реальных альтернатив экономического, социального и политического развития. Они были опубликованы «Правдой» в апреле 1928 г. Их параллельная публикация в наши дни скажет читателю гораздо больше, нежели говорила до сих пор вся наша литература. Надеюсь, это произойдет в скором времени.

Сталин объяснял кризис хлебозаготовок выступлением выросшего и окрепшего в условиях нэпа кулачества против Советской власти, так же как «Шахтинское дело» (первый неправедный процесс над «вредителями») было якобы свидетельством выступления против Советской власти технической интеллигенции — агентуры международного капитала. Вообще все трудности создавались врагами: «Мы имеем врагов внутренних. Мы имеем врагов внешних. Об этом нельзя забывать... ни на одну минуту». Соответственно этому средства преодоления трудностей заключались в беспощадном уничтожении врагов, среди которых на первом месте стояли, кулаки К Перед нами один из важных моментов зарождения сталинской концепции постоянного обострения классовой борьбы.

Бухарин при анализе тех же явлений делал акцент на имевших место недостатках и ошибках в работе власти: «Мы знаем, что главнейшие рычаги хозяйственного воздействия находятся в наших руках, и владение этими рычагами делает нас непобедимыми с точки зрения внутренних отношений, если только мы не будем делать крупных ошибок. Кулак же представляет опасную силу в первую очередь постольку, поскольку он использует паши" ошибки». Уроки зимы 1928 г. он видел в том, что она выявила недостатки, лежащие в сфере управления обществом — «в нас самих» . Отсюда и альтернатива: линии перенесения центра тяжести на насилие в борьбе с врагами, на административно-волевые методы вообще противопоставлялась линия на совершенствование рабо-ты партии и государства.

Так начался последний этап внутрипартийной борьбы за выбор пути. Предложения Н. И. Бухарина и его сторонников о выходе из ситуации, созданной хлебозаготовительным кризисом, на путях нэпа (отказ от применения «чрезвычайных» мер, сохранение курса на подъем крестьянского хозяйства и развитие торгово-кредит- ных форм кооперации, повышение цен на хлеб и др.) были отвергнуты как уступка кулаку и проявление правого оппортунизма. Перевод сельского хозяйства на путь крупного обобществленного производства стал рассмат-риваться как средство решения хлебной проблемы в са-мые короткие сроки. Тем самым ставился и вопрос о ликвидации кулачества как главного врага Советской власти.(Трактовка кооперирования крестьянских хозяйств и преодоления социального расслоения деревни не как самостоятельных задач социалистического переустройства общества, имеющих свою внутреннюю логику и свои критерии успеха или неуспеха, а как средства разрешения других задач была принципиальным нарушением основных принципов ленинской концепции строительства социализма, прямым отказом от ленинского кооперативного плана?

Столкновение двух концепций развития советского общества в 1928—1929 гг. не ограничилось только проблемами сельского хозяйства. Не менее острым оно было и во всех других направлениях экономической политики, в особенности в политике и практике индустриализации. Выдающееся значение имела публикация в «Правде» 30 сентября 1928 г. обширной статьи Н. И. Бухарина «Заметки экономиста. (К началу нового хозяйственного года)», показавшая несостоятельность волюнтаристского планирования, которое проявило себя уже в «неувязках» заданий в области капитального строительства на 1928/29 г., ибо намечалось строить заводы «сегодня» из кирпича и металлоконструкций, которые будут изготовлены «завтра»... Выступление Н. И. Бухарина было на-правлено не против высоких темпов индустриализации (как это представили его критики), а против волюнта-ристских несообразностей, против пренебрежения объективными условиями и возможностями («узкими местами» и т. п.), неизбежно снижавших реальные темпы роста и, в конечном счете, обессмысливавших предпринимаемые обществом чрезвычайные усилия.

Задачи экономической политики Советского государ-ства определялись так, как если бы эта статья была на-писана не в 1928, а в 1988 г. «У нас должен быть пущен в ход, сделан мобильным максимум хозяйственных фак-торов, работающих на социализм,— писал Н. И. Буха-рин.—Это предполагает сложнейшую комбинацию лич-ной, групповой, массовой, общественной и государственной инициативы. Мы слишком все перецентрализовали... Гпперцситрализация в ряде областей приводит нас к тому, что мы сами лишаем себя добавочных сил, средств, ресурсов и возможностей, и мы не в состоянии использовать всю массу этих возможностей благодаря ряду бюрократических преград: мы действовали бы гораздо более гибко, маневренно, гораздо более успешно, если бы, начиная с отдельного госпредприятия, были бы в состоянии больше применяться к реальным, конкретным условиям и не делать поэтому маленьких и больших глупостей, которые в сумме «влетают в копеечку»

Последним публичным выступлением Н. И. Бухарина как члена политического руководства был доклад «Политическое завещание Ленина» (январь 1929 г.). Его содержание от начала до конца противостояло сталинскому курсу на слом нэпа, на широкое использование административно-репрессивных мер по отношению к крестьянству, отстаивало ленинские идеи осуществления социалистических преобразований в интересах трудящихся масс, в особенности идеи ленинского коо-перативного плана.

Бухаринский вариант решения проблем, возникших перед обществом к концу 20-х годов, не был единственной альтернативой сталинскому варианту. Не менее важной, а главное, практической и привязанной по времени была альтернатива, представленная первым пятилетним планом развития народного хозяйства СССР (1928/29— 1932/33 гг.), принятым в мае 1929 г. и являвшимся планом мощного развертывания индустриализации страны и кооперирования сельского хозяйства. Промышленная продукция должна была увеличиться почти втрое. Процесс кооперирования в деревне получал мощнейшее развитие: к концу пятилетки все формы сельскохозяйст-венной кооперации должны были охватить до 85% кре-стьянских хозяйств, в том числе 18—20% предполагав лось вовлечь в колхозы. Планировалось осуществление мер, направленных на значительный подъем производст-ва в «индивидуальном секторе», то есть у основной мас-сы мелких крестьянских хозяйств. Выполнение заданий обеспечивалось необходимыми материальными ресурсами, производством техники, подготовкой кадров. Это был очень напряженный, требующий больших усилий, но реальный план. В его основе лежали принципы нэпа и кооперативного развития. Последнее дает основание для сближения первого пятилетнего плана с бухаринской альтернативой, во всяком случае для выделения его в самостоятельный вариант развития, противостоящий в самом своем существе сталинскому варианту.

Выбор пути совершился в конце 1929 г. и нашел свое выражение прежде всего в осуждении группы Н. И. Бухарина как якобы правооппортунистической и в отстранении ее от участия в политическом руководстве, что завершилось на ноябрьском Пленуме ЦК партии. В то же самое время был фактически отброшен и первый пятилетний план: продуманные и строго сбалансированные задания стали произвольно пересматриваться и уже на том же ноябрьском Пленуме ЦК дело дошло до задачи проведения «сплошной коллективизации» в зерновых районах страны за год!

^Состоявшийся выбор пути отнюдь не имел в своей основе каких-то объективных изменений в условиях существования страны, в ходе ее экономического или социального развития. Объективная возможность выбора между тремя, по меньшей мере, вариантами сохранялась, о чем свидетельствует между прочим и сам факт идейно-политической борьбы за разные пути развития, за разные варианты перехода к социализму. С победой сталинской «революции сверху» исчезла возможность открытой общественной борьбы за выбор другого путих

Поражение Н. И. Бухарина и его сторонников не было поражением идейным или научно-теоретическим. Напротив, весь последующий опыт свидетельствует о правильности основных исходных позиций и принципиальных решений бухаринской альтернативы.

В заключение очень коротко о том, как слом нэпа и связанный с этим пересмотр взглядов на его хронологические рамки сказывается на оценке следующих этапов переходного от капитализма к социализму периода, всего дальнейшего развития советского общества.

Чем больше я размышляю над проблемами истории советского времени, тем больше убеждаюсь в том, что переходный период от капитализма к социализму еще не закопчен, что он действительно завершится с успешным завершенном той революционной перестройки общест-венной жизни, которая осуществляется сегодня.

Для понимания переходных обществ в нашей стране, начиная со времени революции, очень важное значение имело бы исследование дискуссии о госкапитализме. Она началась еще до перехода к нэпу, но основной ее этап пришелся на первую половину 20-х годов. Парадокс этой дискуссии состоит, на мой взгляд, в том, что она меньше всего давала материала для анализа советского общества того времени и может дать очень много для понимания переходных обществ 30—80-х годов. Отсюда не следует, что госкапитализм является достаточным определением этих обществ. Говоря о полезности исследования той давней дискуссии, я не хочу сказать: «Там готовые определения». Но постановка проблемы, аргументация, полученные результаты, знание достижений и провалов будут хорошей отправной позицией для анализа как нэповского, так и посленэповских обществ.

В ходе перестройки нашей экономической, политической и духовной жизни, в решении проблем организации п развития социалистического общества нам придется еще п еще обращаться к практическому опыту 20-х годов, к их идейному наследию. И это вполне понятно: и 20-е годы, и вторая половина 80-х годов — время альтер-натив, время сознательного выбора путей и средств со-циалистического созидания.

Дмитренко.

СУЩНОСТЬ НЭПА, ДИАЛЕКТИКА ЕГО РАЗВИ-ТИЯ

Вспышка общественного внимания к проблематике нэпа с 1985 г. вполне объяснима. Растущий интерес в условиях развертывающейся перестройки к историческому прошлому страны, опыту социалистического строительства на всех его важнейших этапах, намеченный партией курс на всестороннее совершенствование всего механизма руководства экономикой, на демократизацию общества, учет объективных интересов всех социальных групп населения, ставка на возрастание роли экономических рычагов управления, оживление кооперативного движения вновь поворачивают нас лицом к опыту 20-х годов. В этом смысле закономерно то большое внимание, которое уделено нэпу в докладе Генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева «Октябрь и перестройка: революция продолжается», посвященном 70-летию Великой Октябрьской, социалистической революции. Выделим то место в докладе, где говорится о нэпе как одном из ярчайших свидетельств творческого развития В. И. Лениным марксистской революционной теории в процессе социалистического строительства в СССР, о творческом потенциале нэпа как целостной системы мер, прокладывавших через неизбежные трудности переходного периода реалистичную дорогу к социализму.

Закономерна эволюция этой политики под влиянием изменявшихся внутренних и внешних условий, неизбежен выход из нэпа через реализацию его конечных целей — индустриализацию страны и коллективизацию сельского хозяйства, ликвидацию многоукладности экономики. Почему именно эти стороны нэпа нас сейчас интересуют? Видимо, потому, что и опыт экономической реформы 60-х годов, и опыт (хотя и кратковременный, но уже выразительный) развернувшейся перестройки указывают на всю сложность этих процессов. Сегодня все больше воз-никает потребность в реалистичных, научно обоснован-ных прогнозах на будущее. Иными словами, перестройка предстает перед нами как сложноорганизованный процесс, имеющий собственные закономерности, стадиальность, противоречия, взаимоувязанные направления, то есть свою диалектику. И чмы пытаемся осмыслить содержание, динамику, результаты, проблемы развернувшейся перестройки. И вот здесь обращение к историческому опыту нэпа будет весьма уместным.

Нэп дает нам пока уникальный случай из истории послеоктябрьского периода, позволяющий осмыслить целостный процесс в его многообразных проявлениях и в строго очерченных исторических рамках. В нем четко видны исторические предпосылки и повод перехода к новой форме экономической политики, трудный процесс сложения новой системы хозяйствования, ее эволюция, цели и результаты. Необходимо вновь обратиться к ле-нинскому обоснованию концепции нэпа и ее важнейших составляющих, проследить механизм переноса идеи в практику широких масс трудящихся, управленцев, оце-нить идейную борьбу вокруг обнажившихся противоре-чивых тенденций, увидеть широкое поле классовой борьбы, на котором перекрещивались различные, частью антагонистические интересы, оценить мастерство или оши- бочность тех или иных политических решений, связанных с закономерной перестройкой всего фронта нэпа.

Сегодня, заинтересованно всматриваясь в живую, подвижную ткань развернувшейся перестройки, мы задаемся вопросом: «А как подобное происходило в прошлом?» Вопрос законный, так как подобное в прошлом, несмот-ря па несхожесть конкретно-исторических условий, со-циально-экономического содержания, уже было. В част-ности, в условиях нэпа.

Этим нэп созвучен современности. Он нес с собой осмысленный план, выверенный опыт, умение комплексно мыслить и решительно действовать, методологию поиска и научного определения познанного. Самая большая цен-ность его сегодня — умение учитывать объективность в ее целостности и противоречивости, взаимосвязи и динамике.

Это — одна сторона, отражающая характер нашего интереса к истории нэпа. Другая — роль субъективного фактора. На таких переломных рубежах, как переход к нэпу и выход из него, чрезвычайно ярко проявляется масштаб руководящих деятелей, уровень их научной подготовки, умение оперативно и всеохватно анализировать изменяющуюся историческую обстановку, сложный расклад классовых сил, налаживать прочные связи с подлинными массами, учитывать их коренные жизненные интересы. В. И. Ленин дал нам великолепный образец решительной смены тактики, выработки новой философии действия с учетом достижений революции и поставленных ею проблем, мобилизации творческого потенциала партии и передовых отрядов трудящихся, решительной критики политических противников и гибкости при привлечении на свою сторону союзников и временных попутчиков. Ленинский стиль руководства может быть в полной мере понят нами, когда мы всесторонне исследуем деятельность сподвижников вождя революции, которые доносили ленинские идеи до всех уголков страны, отраслей народного хозяйства, до всех слоев и классов, отстаивали их с большевистской твердостью и последо-вательностью. Но мы знаем, что были и сомнения, ко-лебания, революционный романтизм сочетался нередко с механическим восприятием лозунга без должного уяс-нения его научной «души». Были и грубые ошибки, свя-занные с отходом от ленинских принципов, ставкой на силовые методы, переоценкой роли государства и централизма, администрированием. Да, вхождение в нэп и вы- ход из него продемонстрировали два принципиально различных уровня политического руководства. Начало и конец 20-х годов близки по остроте социальных противоречий, но насколько разнятся теоретические оценки ситуации тех лет, методы решения насущных проблем, раскрытия сущности пролетарской диктатуры и ее социальной основы — союза рабочих и крестьян!

И еще одна важная сторона. Нэп дал первый пример практического воплощения в жизнь ряда тех важнейших принципов хозяйствования, творчески развивая которые Коммунистическая партия руководит перестройкой. В 20-е годы впервые в теоретическом плане и в практике хозяйствования на базе социалистического предприятия испытывались хозрасчет, рентабельность, самоуправ-ление, кредитные отношения, товарное производство и пр. Происходила глубокая ломка в области теоретиче-ских представлений о сущности, отличительных особен-ностях общенародной собственности; определялись эко-номические функции пролетарского государства; во вза-имосвязи решались проблемы экономики, политики, культуры, идеологии, обороны страны; вырабатывался механизм научного, идеологического, кадрового обеспе-чения нового курса экономической политики, изучалось его влияние на сознание, идеалы масс. И сегодня сохра-няет свою жизненность, неизменную актуальность ленинская методология учета взаимодействия различных областей общественной жизни, изучения и реализации объективных интересов масс, трактовки динамики общества, природы и путей преодоления неизбежно возникающих трудностей, противоречий. Вот здесь для историков непочатый еще край работы.

Можно определенно сказать, что по некоторым проб-лемам у нас нет единого мнения. Обратим внимание, как ныне мы нередко трактуем характер противоречий при социализме, как анализируем и реализуем интересы от-дельных (подчас ведущих) групп населения, как подхо-дим к вопросу о потенциях и преимуществах отдельных форм собственности, в частности кооперативной, и мы поймем, насколько важен для нас урок, преподанный В. И. Лениным при переходе к нэпу.

В. И. Ленин любил сравнивать революционный процесс с классами обучения, где авангард, вставший во главе народа, постепенно постигает сложную науку становления нового общества. Реализм и самокритика помогут нам определить, в каком «классе» мы сейчас находимся.

Но бесспорно, что марксистско-ленинскую диалектику нам еще предстоит постигать и постигать. Примечатель-но, что, анализируя исторический опыт того периода ис-тории СССР, когда во главе партии и государства стоял В. И. Ленин, М. С. Горбачев в докладе «Октябрь и пере-стройка: революция продолжается» подчеркивает преж-де всего мастерский перевод ленинской диалектики на язык революционного действия.

Размышляя о значении опыта нэпа (с учетом современных социально-экономических задач), мы не можем не задумываться над вопросом о том, насколько сегодня владеем знаниями о самом нэпе. Что скрывается под этим термином? Его идеи, лозунги, призывы или живая ткань сложного исторического процесса? Насколько жизнен-ными оказались его идеи, каковы критерии их реали-стичности и эффективности? И приходится констатиро-вать, что предстоит ломать устоявшиеся стереотипы, которые сложились в 30-е годы и нередко воспроизводятся до сих пор. Здесь и атрибутика разгульной жизни нэпманов, и преимущественное внимание к факторам, которые покрываются понятием «отступление». Это отступление рассматривается через компромисс с мелкотоварным производителем (крестьянином, кустарем, ремесленником), допущение свободы торговли, частного предпринимательства в различных отраслях экономики и различных формах (аренда, концессия, смешанные общества). Все это было, все это — важные грани нэпа. Но опускается главное. А именно: нэп после двух шагов в сторону мелкотоварного и капиталистического хозяйства сделал и третий, решающий, но уже в рамках самого социалистического сектора, ставшего ведущим в годы гражданской войны и остававшегося таковым и в по-следующие годы. И именно здесь — определяющее в нэпе. Потому что социалистический сектор призван был контролировать и регулировать другие социально-экономические уклады народного хозяйства; его развитие несло в себе гарантию успешного решения задач переходного периода; здесь рабочий класс обретал опору в своей миссии быть ведущей и руководящей силой общества. Поэтому миссия нэпа, социальный смысл этой политики, ее перспективы определялись именно оживлением, укреплением социалистического уклада, повышением его системообразующей роли в переходной многоукладной экономике. Нередко же в нашей и специальной и попу-лярной литературе при характеристике нэпа акцент де- лается лишь на то, что характеризовало акт вступления в нэп, первые шаги на почве нэпа,— и эти черты выда-ются за социально-экономическую сущность этой поли-тики. Такими первыми шагами были переход от продразверстки к продналогу, допущение свободного рынка, оживление частнокапиталистического хозяйства.

Обилие товаров на рынке, лихачи, рестораны... Образно, эмоционально. Это как раз тот нередкий случай, когда живое эмоциональное восприятие того или иного события его современниками становится нормой, передается эстафетой в последующие исследования и воспоминания. Подобный ход мыслей понятен: истории без человеческих чувств, эмоций, личностного отношения к происходящему быть не может; эти краски необходимы, так как воспроизводят приметы эпохи, объясняют позиции, отношения, настроения. Но следует учитывать, что за внешней стороной процесса есть и другая, которая не-редко скрыта от требовательного, заинтересованного взгляда современника. В нэпе с осени 1921 г. следует отметить цепь мероприятий, обращенных уже к государ-ственным предприятиям, к государственным функциям управления: государственная торговля, Госбанк, государственный кредит, хозрасчет, прибыль Государственных предприятий, государственная монополия внешней торговли... Вот тот блок, где новизна нэпа проявилась в наибольшем размахе и где закладывались главные предпосылки будущей победы, то есть построения экономических основ социализма. Экономические методы руководства социалистическими предприятиями — вот основное приобретение нэпа, его решающий вклад в дело построения социализма. С этих методов снято клеймо «буржуазных», они стали активными инструментами социалистического хозяйствования. В этой области, я думаю, и заключен наш сегодняшний основной интерес к опыту нэпа.

Принимая экзамены в вузе, я уже не одно десятилетие слышу характеристику нэпа лишь с точки зрения того нового, что несла с собой эта форма экономической по-литики. Вероятно, в этом виноваты и мы, преподаватели, ибо не закрепляем в сознании студентов идею пре-емственности, стадиальности развития. Вот и перестройку сегодня часто обосновывают через контрасты с предыдущим этапом. Но может ли новое здание созидаться через отрицание старого? Да, может — когда зреет идея модернизации. Но в момент строительства необходимы и надежный строительный материал, и прочные научные знания, и выверенный практический опыт. Все это берется из прошлого.

А нэп? Сделав решающий шаг, сконцентрировав усилия на подъеме социалистического хозяйства, нэп помог продолжить осевую линию советской экономической по-литики, начало которой было положено Великим Октяб-рем, переведя от фронтального оттеснения несоциалистических форм собственности к укреплению завоеванных Советской властью позиций — на основе экономического соревнования с капитализмом по принципу «кто кого». Это был новый этап, новая тактика, новые методы, новая философия хозяйствования. Но в рамках единой неразрывной экономической политики переходного от капитализма к социализму этапа. Правильно соотнести частное с общим мне представляется очень важным для понимания сущности и исторического места нэпа. Без этого понимания возможно механическое противопоставление нэпа предшествующим и последующим этапам, что в корне противоречит логике и диалектике процесса.

К сожалению, подобное методологически неоправданное членение исторического процесса сегодня случается достаточно часто. Попытки выделить и противопоставить «модели» различных концепций, политик приводят к упрощению исторического процесса, его обеднению. В самом деле, можно ли всю экономическую политику периода гражданской войны втиснуть в рамки понятия «военный коммунизм» и тем самым противопоставить модели нэпа? Против подобной операции нужно решительно возражать. В годы войны можно проследить реализацию ряда идей, вытекающих из марксистско-ленинской концепции объективных закономерностей переходного периода (обобществление основных средств производства, привлечение масс к непосредственному управлению производством, усиление централизации управления, становление плановой системы и т. д.). Осуществлялось и то, что присуще всем странам на начальном этапе переходного периода (подведение под пролетарскую диктатуру экономической основы, провозглашение ряда монополий, расширение экономических функций государства, использование разнообразных методов подавления сопротивления буржуазии, в том числе национализация, конфискация, ограничение форм рыночных отношений и т. п.). В-третьих, наличие многоукладности предполагало применение определенных методов привлечения и исполь- зования членов общества, носителей несоциалистических форм хозяйства (кустарей, ремесленников, частных торговцев, буржуазной кооперации и т. п.). И рядом с этими направлениями, во взаимодействии с ними осуществлялись вынужденные, временные, специфические меры, обычно именуемые «военным коммунизмом». Вся эта многоярусная система находилась в движении, изменялась, перестраивалась, накапливая свои специфические противоречия, обострение которых вело к закономерной смене этой исторически обусловленной формы экономи-ческой политики следующей — нэпом.

В свою очередь, и нэп — тоже достаточно условное понятие, за которым такой же сложный переплет процессов, тенденций, закономерностей, «старого» и «нового». Наша советская историография, не без серьезных издер-жек, пока овладела лишь такими участками, как концеп-ция нэпа, меры по переходу к этой системе, отдельные элементы этой системы. Однако нет ясности в таких во-просах, как границы внедрения нэповских принципов, реальное соотношение административных и экономиче-ских методов, влияние последних на отдельные формы хозяйства, закономерность эволюции этой формы эконо-мической политики под влиянием изменяющейся расста-новки классовых сил, проявления присущих этой форме собственных противоречий.

Переходя к нэпу, В. И. Ленин рассчитывал на значительный положительный эффект этой политики. Она должна была внести определенную устойчивость в развитие различных хозяйственных форм, открыть рамки для проявления принципа материальной заинтересованности. И действительно, начался хозяйственный рост в городе и деревне, подъем всех отраслей экономики, уровня жизни трудящихся, возвращались на производство рабочие.

Одновременно В. И. Ленин учитывал и неизбежные грозящие опасности. За первые годы революции Совет-ское государство еще не смогло эффективно овладеть такими огромными «полями» экономики, как торговля, кредит, финансы. За пределами социалистического сек-тора оставались отрасли, обслуживающие важнейшие потребительские интересы населения города и деревни (сельское хозяйство, мелкая и кустарно-ремесленная промышленность, местный транспорт). Именно здесь открылось широкое поле деятельности для нэпманской буржуазии, Частный сектор промышленности составили глав- ііьім образом предприятия, работающие на местном сырье и обслуживающие потребительский рынок. В основном это были заведения кустарного и ремесленного типа. Частные предприятия производили почти 90% продукции всей мелкой промышленности. За первый год нэпа было передано в аренду около половины намеченного ВСНХ и его местными органами арендного фонда (то есть более 10 тыс. промышленных предприятий), к концу 1923 г.— уже около 3Д. На основе более чем 1,6 тыс. предложений на концессии, поступившие к 1927 г. из-за границы, Советское государство заключило 172 договора. В деревне нарождалась буржуазия, представленная главным об-разом кулаком. В общей массе крестьянских хозяйств зажиточная группа была сравнительно ограниченной (составляла несколько процентов). Но благодаря своему опыту, влиянию, навыкам, капиталам она охватывала экономическим влиянием все сферы производства. Очень подвижная, легко уходившая из-под контроля государства за миграцией капиталов и интересов, она укрепляла влияние на широкие массы крестьянства. Опасным был сам пример частного предпринимательства, который рядом с государственным аппаратом, не умеющим еще тор-говать, демонстрировал способность быстро проложить дорогу от производителя к покупателю. Опасным было и влияние иностранного капитала. Опасным был сам нэпманский «дух», разлагающее влияние его на широкие слои населения, на бюрократизировавшиеся слои аппа-рата управления, на неустойчивую часть партии.

С переходом к нэпу предстояло ответить на ряд коренных вопросов: кто быстрее—капитализм или социализм— воспользуется новыми условиями; в каком направлении будет изменяться соотношение социально-эко-номических укладов; кто эффективнее будет налаживать экономическую смычку с крестьянскими массами (госу-дарственные и кооперативные предприятия или нэпман); как будет меняться природа такой массовой хозяйствен-ной организации, как кооперация; с какой силой будет нарастать такая грозная опасность, как безработица; со-ответствует ли уровень подготовки кадров управленче-ского аппарата задачам действительного контроля за экономическими, политическими, идеологическими процессами; проявят ли свою социалистическую сущность государственные предприятия через новые функции и экономические инструменты (торговлю, цены, кредит, прибыль и пр.). Таких вопросов было много. И сам процесс хозяйственного развития был неоднозначным. Каждый шаг нэпа был связан с новыми трудностями и противоречиями. Масштабы и сложность их возрастали.

В. И. Ленин смело звал партию и народ вперед, твердо веря в возможность преодолеть эти опасности, привести страну к победе социализма. Он понимал неисчислимые трудности приобщения к политике малограмотных и неграмотных слоев, не имеющих прочных демократических традиций, говорил о необходимости повышения общей и политической культуры, развития науки и производства. Но он видел и гарантии преодоления этих трудностей. Величайшие завоевания революции — создание Советского государства, национализация важнейших средств производства, переход в руки трудящихся «командных высот» в экономике, опыт вооруженной защиты социалистического отечества — давали возможность по-ставить жесткие рамки перед частным капиталом (в виде ряда монополий, например в области внешней торговли, сохранения оптовой торговли в руках государства, а также права заготовки и реализации ряда- важнейших продуктов — хлеба, металла, текстиля и др.). Нэпману был полностью закрыт доступ в область политического руководства, ограничено его влияние в области идеоло-гии. Поэтому с самого начала нэпа «работала» триеди-ная формула — допущения, регулирования, вытеснения частного капитала, ограничивавшая стихийный рост нэп-мана, определявшая рамки его активности, а по мере необходимости и обеспечивавшая завершение обобществления.

Размышляя над актуальными проблемами социалистической революции в России, В. И. Ленин в цикле работ, получивших название его политического завещания, всесторонне развивает концепцию переходного периода, творчески переосмысливая ряд' «старых» решений и выдвигая новые. Трезвая, взвешенная оценка достижений советского народа после Октября позволила ему с оп-тимизмом смотреть в будущее, ибо история уже доказа-ла, что пролетариат способен руководить государством, вести за собой средние слои, приобщаться к достижени-ям мировой цивилизации, вести созидательное строительство основ нового общества. Обратим внимание на комплексность, системность, историзм как важнейшие методологические принципы ленинского анализа. Он выдвигает план предстоящих мероприятий тактического и стратегического характера, но все эти меры строго под- чинены идее пролетарской диктатуры как выражения решимости и готовности рабочего класса выполнить свою историческую миссию по построению социалистического общества с опорой на широкие массы трудящихся. Поэтому ленинский план предстоящей перестройки всего фронта социалистического строительства тесно взаимосвязан с перестройкой всех областей общественной жизни: ленинский кооперативный план—<с задачами куль-турной революции а «перемены в нашем политическом строе» он связывает с индустриализацией, укреплением союза рабочего класса с крестьянством.

К сожалению, эти взаимосвязи понимали не все бли-жайшие сподвижники В. И. Ленина. Он писал: «Я заме-чал у некоторых из наших товарищей, способных влиять на направление государственных дел решающим обра-зом, преувеличение администраторской стороны, которая, конечно, необходима в своем месте и в своем времени, но которую не надо смешивать со стороной научной, с ох- ватыванием широкой действительности, способностью привлекать людей и т. д.» Вспомним, что, касаясь черт некоторых ведущих деятелей страны, которые могли претендовать на пост генерального секретаря партии, В. И. Ленин с тревогой отмечал их увлечение административной стороной дела .

Те, кто сегодня интересуется проблемами нэпа, особое внимание уделяют смене нэпа следующей формой экономической политики. Эта тема рассматривается, как правило, в контексте альтернативности путей последующего развития советской экономики. Такой подход правомерен. Но не забывается ли при этом вопрос об эволюции нэпа, о его собственных противоречиях, их постепенном накоплении и возможности разрешения через кризис самой системы нэпа?

Нэп поставил перед творцами его и исполнителями очень сложные вопросы. Через год после X съезда партии В. И. Ленин констатировал, что смычка с деревней еще не создана (хотя деревня вполне довольна нововведениями), частный капитал не поставлен в надлежащие рамки контроля и регулирования. Еще через год — серьезный кризис, связанный с расхождением цен на промышленные и сельскохозяйственные товары («ножницы» цен), с недовольством крестьян складывавшимися эко- номичсскими отношениями с промышленностью. Еще через год — очередной кризис, уже на торговом фронте, когда неумелое преждевременное наступление на част-ный капитал расстроило рыночный оборот. Еще через год — обнаружившаяся диспропорция в развитии города и деревни, которая проявилась в обострении товарного голода на продукцию промышленности и в естественной реакции единоличного крестьянского хозяйства — уменьшить предложение своей продукции. 1926—1927 гг. уже с новой силой поставили проблему государственного регулирования цен. 1927 г.— так называемая «кулацкая хлебная стачка», сигнализировавшая о появлении крупных противоречий во взаимоотношениях дружественных классов. 1928 г.— ситуация еще больше обострилась...

Все эти факты свидетельствовали, что, несмотря на быстрое увеличение промышленного производства, по-требительский и производственный спрос обгонял пред-ложение. Усиливались элементы товарного голода, что вело к росту цен, колебаниям курса рубля. Сложившаяся на стадии восстановления народного хозяйства система экономических методов воздействия на сельское хозяйство оказывалась уже не в состоянии поддерживать необходимый темп развития сельскохозяйственного производства (который начал падать). В этих условиях было трудно выполнять программу повышения уровня жизни трудящихся города и деревни. По-прежнему остро стояла проблема безработицы и аграрного перенаселения. В условиях усиливающегося расстройства рынка, начавшейся инфляции снижалась роль экономических методов руководства.

Чем дальше раздвигались рамки нэпа, тем острее становилась борьба за ограничение стихии, рождаемой самим нэпом. Росла опасность экономических маневров нэпманской буржуазии и мелкобуржуазной стихии част-ного собственника (в городе и деревне). Нэп, по сущест-ву, открыл новый фронт классовой борьбы. Это значит, что и меры борьбы против этой стихии становились ост-рее, радикальнее. Из этого не следует, что борьба долж-на вестись только по законам гражданской войны. Само собой разумеется, это рассуждение ничего общего не имеет с формулой Сталина об обострении классовой борьбы по мере строительства социализма. Но новые противоречия, проявившиеся в 20-е годы, требовали смелого прорыва в области изучения тенденций социально-экономического развития общества, взаимоотношений клас- сов и их объективных интересов, творческого развития всего арсенала мер по контролю и регулированию хозяйственных форм и отношений. Изучение нэпа необходимо поднять на новую ступень. При этом необходимо ясное понимание того, что, насколько опасны первые шаги, настолько же опасны и проявления «зрелого» нэпа. Историки традиционно изучают преимущественно сферу со-циалистического хозяйства с его высокими темпами роста. Но «белыми пятнами» остаются сюжеты, связан-ные с изучением хозяйственных функций частнокапита-листического и госкапиталистического укладов, их эко-номической роли, дестабилизирующего влияния их на социалистический сектор. То есть необходимо изучать эволюцию нэпа, изменения соотношений между экономическими и административными методами, темпов обобществления, методов контроля и регулирования, взаимоотношений между различными социально-экономическими укладами.

Нэп — этап-процесс. И как таковой он имел свои чередующиеся стадии, разные акценты и приоритеты. Поэтому столь же закономерно вслед за этапом вхождения в нэп наступили и этапы всестороннего развития этой по-литики и ее исчерпания.

Выявившиеся к концу 20-х годов новые противоречия (главным образом «хлебная стачка», острый товарный голод, расстройство рынка, введение карточной системы, недостатки сельскохозяйственного сырья для обрабатывающей промышленности, замедление темпов развития сельского хозяйства) неизбежно ставили задачи пере-стройки всей системы нэпа. На темп и характер этих из-менений оказывали влияние не только экономические трудности, но и ряд субъективных факторов, и прежде всего растущий бюрократизм системы управления, во-люнтаризм в принятии решений. Сказались также недо-статочная разработанность политэкономии социализма, революционный романтизм, стихнйиое стремление масс к скорейшей ликвидации остатков капиталистической эксплуатации.

Следует учитывать, что ряд тенденций нэпа давал подчас не тот эффект, на который первоначально рассчитывали их инициаторы. Удовлетворение объективных потребностей мелкого частного собственника могло вызвать и вызывало рост мелкобуржуазной стихии в условиях слабости государственной промышленности. Расширение рамок кооперативного движения усиливало проти- воречия между групповыми и общегосударственными ин-тересами. Все это— реалии 20-х годов.

Мы наглядно видим ломаную линию развития, с очень «острыми» «углами» социально-экономических противоречий. За ними — неизбежные напряженные дискуссии в партии и государстве по поводу оценки быстро изменявшейся ситуации, путей дальнейшего развития нэпа, преодоления инерции прежних этапов. Мог прочно держаться «в седле» лишь тот, кто чутко улавливал изменявшуюся конъюнктуру, творчески осмысливая новые задачи, смело выдвигал и твердо отстаивал принятые решения. Логика идейной и политической борьбы отрицала доводы тех, кто или упорно отстаивал лозунги вчерашнего дня, или делал ставку на какую-то одну сторону нэпа, или не умел учитывать взаимодействия всех ее составляющих. Материалы XIV — XVI съездов партии показывают, с какими огромными трудностями, с какой острой теоретической борьбой познавалась диалектика нэпа, шли поиски путей социалистического строительства, творческого развития ленинской концепции с учетом быстро изменявшейся обстановки.

Мы допустили бы ошибку, если бы при анализе и оценке того или иного взгляда, позиции, концепции пытались отвлечься от рассмотрения конкретно-исторической ситуации, от тех насущных задач, которые вставали на том или ином этапе перед правящей партией, государством. Такая соотнесенность — важнейшее условие оценки политической борьбы, развернувшейся в 20-е годы вокруг проблем теории и практики построения соци-ализма в СССР.

В свете гигантских масштабов и исключительной новизны проблем испытывалась способность политических деятелей неуклонно следовать классовому принципу, уверенно держать курс на победу социализма, определять очередные приоритеты. К великому нашему сожалению, не все это суровое испытание выдержали. Такая констатация — не повод для злорадства или для скоропалительных осуждений. Прибавим к вышесказанному и следующее. Ряд важнейших теоретических проблем становления нового общества в 20-е годы не был еще в должной мере решен. Следовало «на ходу» отрабатывать механизм аккумуляции внутренних средств на нужды индустриализации, искать наиболее эффективные формы коллективизации в сельском хозяйстве, находить место в социалистической экономике различным типам и уров- ням кооперирования. Предстояло по-новому осмысливать и проблемы товарно-денежных отношений на этапе ликвидации многоукладное™ и полной победы социалистических отношений, Классовой структуры социалистического общества, судеб пролетарского государства и наций, содержания и характера действия законов социализма. Здесь требовался смелый и глубокий прорыв на теоретическом фронте. Однако общественные науки не всегда поспевали за стремительным ходом революционного обновления общества. Образовавшиеся лакуны заслонялись не всегда достаточно обоснованными решениями. В результате — форсирование темпов, искусственное выправление линии развития, категоричность суждений и администрирование в руководстве. Особенно ярко это проявилось на начальном этапе индустриализации и в ходе коллективизации. И это — тоже существенная грань нашего исторического опыта, напоминающая о необходимости прочного научного обеспечения любых планов социалистического строительства.

Л е льну к.

ВЫБОР ПУТЕЙ И МЕТОДОВ СТРОИТЕЛЬСТВА СОЦИАЛИЗМА

Перестройка и возрождение ленинской концепции социалистического строительства — это процессы, органически связанные между собой. Отсюда и особая актуальность обращения к 20-м годам, начало которых ознаменовалось историческим поворотом к нэпу, а их исход — отказом от путей и методов преобразования общества, намеченных В. И. Лениным в его последних трудах.

Естественно, возникает вопрос: почему же нэп, задуманный «всерьез и надолго», просуществовал столь короткий срок. Изучая в этой связи литературу, посвященную 20-м годам, нельзя не заметить ее общую слабость: фактически в работах историков жестко соблюдается своего рода разделение труда, порожденное гипертрофированным представлением о различиях между исследованиями по истории советского общества и истории КПСС. Сложившийсяі подход мешает освещению реального хода событий, показу того, кто разрабатывал важнейшие мероприятия, определявшие политику партии и государства, чем они были вызваны, как воплощены в жизнь, что дали1 трудящимся, в какой мере способствовали общему делу строительства социализма.

Бесспорно, политика была и остается концентрированным выражением экономики. Но точно так же сохра- няется и обратная связь, особенно на крутых поворотах. Теперь все знают и большее: внутрипартийная борьба, достигшая своего апогея именно в 20-е годы, оказалась во многом камнем преткновения для подъема народного хозяйства страны, развития общества в целом. Следовательно, нужно в равной мере рассмотреть как объективные, так и субъективные факторы, совокупность которых действовала на всем протяжении интересующего нас десятилетия. Априори такой тезис принимают все. Расхождения начинаются с того момента, когда дело до-ходит до расстановки акцентов и выдвигается вопрос о том, какая же группа факторов играла решающую роль.

На мой взгляд, в нынешних условиях борьбы за перестройку, демократизацию особый интерес приобретает осмысление деятельности партии, соотношения всех ее звеньев, изучение проблемы, сформулированной В. И. Лениным в 1920 г. в книге «Детская болезнь «левизны» в коммунизме»: вожди — партия — класс — масса. Целостное освещение такой громадной темы требует коллективных усилий. Это задача, как говорится, на завтрашний день. Но уже сегодня можно и нужно показать генетическую связь между трагическим финалом нэпа и тем, что произошло в 1922—1924 гг. Здесь имеются в виду прежде всего события, связанные с болезнью и смертью В. И. Ленина, появлением его последних статей и писем, их обсуждением руководителями партии и постановлени-ями XIII съезда РКП(б).

Теперь мы лучше, чем когда-либо, знаем обстановку, сложившуюся тогда в стране, в партии, в ее ЦК и Политбюро. Тем масштабнее видятся замысел работ и писем, продиктованных Лениным в декабре 1922 — марте 1923 г., прозорливость вождя революции, глубина и жизненность его обобщений, касающихся всех сфер строительства социализма в СССР. И тем более странным выглядит поведение руководителей РКП (б), которые, как известно, скрыли от коммунистов ряд ленинских документов (а поначалу даже обсуждали вопрос об издании одного экземпляра газеты, предназначенной специально для Владимира Ильича, с публикацией его материалов). Кроме того, губкомы были официально уведомлены, что появившиеся в печати в 1923 г. статьи Ленина выражают лишь его личную позицию по затронутым вопросам...

Чтобы понять случившееся, нужно учитывать по крайней мере два обстоятельства, между собой тесней- шим образом связанных и взаимообусловливавших друг друга.

Во-первых, руководители ЦК не смогли должным об-разом оценить исключительную важность и экстраорди-нарность всей суммы суждений В. И. Ленина, касавших-ся перемен в политическом строе, организации партий-но-государственного контроля за работой всех звеньев РКП (б), советского и хозяйственного аппарата, приня-тия мер, направленных на налаживание коллективного руководства и предотвращение раскола среди больше-виков.

Во-вторых, личное соперничество между рядом членов Политбюро за влияние переросло в борьбу за лидерство и даже в острую схватку за власть. Разного рода расхождения, идейные разногласия бывали и прежде. Теперь они приняли характер противоборства с явным нарушением Устава, норм партийной этики, с применением, что называется, недозволенных приемов. Не случайно письмо В. И. Ленина к съезду, вопреки требованию автора, стало известно некоторым членам Политбюро, прежде всего Сталину. Опасность раскола становилась все более реальной. Тем не менее о растущей в руководстве конфронтации на местах могли только догадываться, что лишний раз вскрывает характер закулисных междоусобиц, методы борьбы, культивировавшие лицемерие, раздвоение личности, стремление добиваться намеченных целей любой ценой.

Жизнь быстро показала, кто здесь преуспел и извлек максимальную выгоду в личных интересах.

Еще не будучи генсеком, Сталин сделал для себя ряд «перспективных» открытий. В 1918 г., выступая на III Всероссийском съезде Советов, он закончил свою речь словами: «Властвуют не те, кто выбирают и голосуют, а те, кто правят». На исходе гражданской войны Сталин как бы развил прежний тезис: «Страной управляют на деле не те, которые выбирают своих делегатов... Нет. Страной управляют фактически те, которые овладели на деле исполнительными аппаратами государства, которые руководят этими аппаратами»

Приобретенный опыт даром не пропал. Генсек раньше других понял, сколь велика организующая сила аппа-рата, тем более в партии, сложившейся в условиях под-полья. Позднее он не раз осуждал «зажим» демократии, ругал принцип «иазначенчества», вытеснивший выбор-ность секретарей в губкомах, горкомах и т. д. Говорил о необходимости покончить с командным стилем, укоре-нившимся в годы гражданской войны. Но на деле имен-но он добился наибольшего эффекта в насаждении ад- министративно-приказных приемов работы, исподволь и старательно окружая себя людьми, выделяющимися не только организаторской хваткой, но и исполнительской прытью, личной преданностью. Уже в 1922 г. с ним се-кретарями ЦК работали В. М. Молотов и В. В. Куйбы-шев (это он предложил издать газету с материалами В. И. Ленина в одном экземпляре); делами организационно-распорядительного отдела занимался Л. М. Кага-нович...

Во избежание недоразумений здесь же подчеркну, что без понимания этого механизма нельзя до конца раскрыть и судьбы нэпа, ибо борьба за единоличное лидерство в правящей партии наложила отпечаток на все стороны социально-экономической и духовной жизни общества.

Материалы XII съезда партии показывают тревогу ряда делегатов, озабоченность коммунистов стилем деятельности ЦК РКП (б). Почему, спрашивал один из выступавших, съезд не положил в основу своей работы последние статьи В. И. Ленина? Ответа не последовало. Оно и понятно, ибо прямое обращение к уже опубликованным частям «Завещания» вывело бы съезд на коллективное осмысление призывов В. И. Ленина осуществить серьезные перемены в политическом строе, соединить Рабкрин с ЦКК, созывать пленумы Центрального Коми-тета РКП (б) раз в: два месяца при участии работников ЦКК и Рабкрина.

Не получили на съезде должного анализа и мысли Ленина о необходимости, во-первых, избрания большой группы новых членов ЦКК из рабочих и крестьян, а во- вторых, об обязательном присутствии группы членов ЦКК на каждом заседании Политбюро (после предварительного ознакомления с документами и вопросами, подлежащими рассмотрению). Между тем этой реформе Ленин придавал исключительное значение. Он даже указал, что представители ЦКК «должны составить сплоченную группу, которая «не взирая на лица», должна будет следить за тем, чтобы ничей авторитет, ни генсека, ни кого-либо из других членов ЦК, не мог помешать им сделать запрос, проверить документы и вообще добиться безусловной осведомленности и строжайшей правильно-сти дел»

Суть намеченной Лениным реформы прекрасно понял и Сталин. Достаточно сказать, что по его настоянию подчеркнутые мною в цитате слова в опубликованной статье Владимира Ильича отсутствовали. Впервые они стали достоянием гласности не в 1923 г., а лишь в 1956 г. Отсюда мы еще раз видим, как энергично и сколь успешно начинал Сталин в 1922—1923 гг. эпопею борьбы за свою бесконтрольность на посту генсека.

Впрочем, отход от Ленина у руководителей партии обнаруживается не только в их стремлении скрыть от XII съезда и всех коммунистов ленинские предупрежде-ния об опасности раскола, принизить значение вопроса о переменах в политическом строе. Бросается в глаза и другое: они шаблонно, по старинке говорили в своих до-кладах об опыте проведения новой экономической поли-тики, не делая доминантой новые мысли' Ленина, обоб-щившего практику 1921—1923 гг. Зиновьев, высмеивая тех, кто расшифровывал нэп (по начальным буквам) как «новую эксплуатацию пролетариата», уверял: «...нэп был и остается системой государственного капитализма, проводимой прежде всего для того, чтобы установить настоящую смычку между пролетариатом и крестьянст-вом»; при этом кооперацию наряду с концессиями и арендованными предприятиями он считал элементом госкапитализма. Ряд делегатов охотно поддержали хлесткую фразу Троцкого о необходимости расширения плановых начал с целью ликвидации рыночных отношений и замены новой, экономической политики новейшей. А некоторые прямо расценивали первые успехи крупной промышленности как признак победы над нэпом. Большое впечатление произвели слова Бухарина — «крестьянский Брест», ведь после «похабного» мира с буржуазной Германией прошло всего 5 лет.

Принципиальных возражений эти суждения у делегатов съезда не вызывали, тем более что фактически они были повтором говорившегося ранее. Троцкий, в частности, еще в 1922 г. заявлял: нэп ведет к капитализму в случае затяжки такой политики. Зиновьев связывал окончание нэпа с началом мировой революции, которое он уверенно датировал 1927 г.

Надежды на близость мировой революции окрыляли тогда многих. Считалось логичным, что' в случае победы пролетариата в Германии (а там в 1923 г. такая возможность назревала) мы непременно окажем немец-ким товарищам содействие, в первую очередь продукци-ей сельского хозяйства, а одновременно откажемся от нэпа вследствие мощного усиления сил социализма на международной арене. (В августе 1920 г. II конгресс Коминтерна принял «Манифест», в тексте которого оп-тимистично звучало: «Советская Германия, объединен-ная с Советской Россией, оказались бы сразу сильнее всех капиталистических государств, вместе взятых!»)

Симптоматичны и высказывания Сталина. Выступая с орготчетом ЦК, он затронул вопрос о партии и государ-стве и рассмотрел его в связи с последними (опублико-ванными) статьями Ленина. Нового Сталин в них не нашел. Так и сказал! Далее речь пошла о необходимости улучшить хозаппарат, укомплектовать его людьми, близкими партии по духу. «...И тогда,— сделал неожиданный вывод докладчик,— мы добьемся того, для чего мы ввели так называемый нэп, т. е. промышленность будет вырабатывать максимум фабрикатов для того, чтобы снабжать деревню, получать необходимые продукты, и, таким образом, мы установим смычку экономики крестьянства с экономикой промышленности» .

Такая постановка вопроса не может не смущать. Почему в 1923 г. разговор идет о «так называемом нэпе»? Неужели новая политика зависела лишь от кадров хоз- аппарата?

/ГВо многом типичным было и другое высказывание о нэпе, сделанное им на том же съезде. Разъясняя в 1923г. специфику внутреннего и международного положения СССР, он выделил нашу неудачу под Варшавой как по-воротный момент, после которого пришлось учесть за-медление темпа революционного движения за рубежом и «наша политика стала уже не наступательной, а обо-ронительной». При этом, продолжал Сталин, она стала таковой как внутри страны, где надо «учинить контакт с крестьянским тылом», так и- вовне, где предстоит, за-лечив раны, расшевелить, революционизировать прежде всего колониальные и полуколониальные народы Восто-ка, составляющие основной тыл империализма.

ГНовая экономическая политика подавалась, таким образом, как временное отступление, как зло, затормо-зившее, помешавшее большевикам, рабочему классу вы-полнение своей исторической миссии. О забегании вперед па предыдущем этапе, по существу, не говорилось. Складывалось впечатление, будто «военный коммунизм» был прерван только в силу чрезвычайных обстоятельств^

Не секрет, понадобилось немало времени, прежде чем нэп стал трактоваться в качестве одной из закономерностей переходного периода (в частности, в программе Коминтерна, принятой в 1928 г.), а «военный коммунизм» — как исключение из правил. В начале же 20-х годов такой определенности в оценках не было. Ностальгия по отношению к периоду прямого штурма капитализма мучила многих. По ощущению А. Хаммера, она охватила едва ли не всех, кого американский бизнесмен в Советской России тогда встречал. Предложи, писал он, новую политику не Ленин, а кто-нибудь другой, «этого человека, наверное, расстреляли бы как предателя революции» К " " *Но разве поворот к нэпу прошел не при явной поддержке всего крестьянства и по крайней мере подавляющего большинства горожан? Да и в самой партии не было значительного противодействия. И все же ностальгия по прошлому существовала. Историки пока не освещают этого. А жаль, ибо давно назрела необходимость изучить те слои населения, которые действительно многое потеряли в связи с переходом к политике, опирающейся главным образом на экономические методы управления, на принцип материальной заинтересованности, на развитие предприимчивости, инициативы трудящихся, на развертывание всех форм самодеятельности масс. Вероятно, в их составе окажется немало рабочих и крестьян. Но вряд ли кто будет сомневаться в том, что среди служащих гос-аппарата и партийных функционеров приверженцев ад-министративно-командной системы управления было особенно много.

Разумеется, порождались соответствующие настроения и позиции разными, порой весьма отдаленными друг от друга причинами, нередко прямо противоположными. И все же в условиях нэпа самыми опасными для партии и Советской власти оказались взгляды и действия тех руководителей, чьи воззрения базировались не только на искренней вере во всесилие административной власти, но и на убежденности в правомерности и целесообразности ее каждодневного применения в интересах, как они утверждали, социалистического строительства. Это тем более важно подчеркнуть, что сам переход к нэпу, да и процесс налаживания, совершенствования новой экономической политики возглавляли и проводили в жизнь работники аппарата, которые сформировались как практики в условиях «военного коммунизма», со свой-ственной ему жесткой централизацией, приказной систе-мой управления. Они привыкли командовать, «нажи-мать», требовать быстрого и неукоснительного выполнения. То был стиль, не оставлявший места для поиска альтернатив и хозяйственных вариантов. Обусловленный известными трудностями и противоречиями периода 1918—1920 гг., он был чужд духу и задачам нэпа, а потому нуждался в радикальном преобразовании, в коренной ломке.

Сдвиги в нужном направлении происходили медленно, что очень тревожило Ленина и нашло отражение во множестве его замечаний и высказываний, касавшихся проявления бюрократизма в 1921—1922 гг., административной торопливости руководителей государственных ве-домств, членов ЦК РКП (б) и даже Политбюро. После-дующие годы подтвердили, что многие из них так и не поняли сущности нэпа, на путях и в рамках которого, по мысли Ленина, Советская Россия могла и должна была подняться к социализму. И совсем не случайно вскоре после XII съезда РКП (б), принявшего решения, которые ориентировали на развертывание товарно-денежных от-ношений, хозрасчета, упрочение смычки и т. д., широкие масштабы принял так называемый кризис сбыта. Проявления его известны, однако далеко не всегда в нашей литературе их характеризуют как сбои и ошибки, порожденные непониманием нэпа, однозначным подходом к месту и роли крестьянства в жизни общества тех лет.

В чем же заключался этот кризис? С введением нэпа промышленные тресты, каждый из которых объединял группу предприятий, обрели весьма значительную самостоятельность: теперь они сами оплачивали топливо, сырье, материалы, получали деньги за реализованные товары, заботились об организации производства, его рентабельности и т. д. Правительство обязывало их действовать «на началах коммерческого расчета, с целью извлечения прибыли». Но опыта подобного ведения дел хозяйственники в большинстве своем не имели. В арсенале их средств явно преобладали навыки' периода «военного коммунизма» со свойственной ему жесткой централиза-цией, регламентированием, административно-волевым методом руководства.

В октябре 1922 г., делая доклад от имени Комиссии по установлению цен на Президиуме Госплана, Г. Л. Пятаков (член Президиума ВСНХ) говорил: «Ввиду того, что в общей экономике страны позиция промышленности крайне неблагоприятна и без поддержки государства мы рискуем превратиться в чисто аграрную страну, поэтому политика государства, и в том числе и всех хозяйствен-ных органов, должна быть направлена в противополож-ную сторону, чтобы этому неблагоприятному соотноше-нию между промышленностью и сельским хозяйством положить предел путем повышения цен изделий нашей промышленности».

В июле 1923 г. ВСНХ разослал приказ, подписанный заместителем председателя Пятаковым, где прямо говорилось об обязанности хозяйственников добиваться наибольшей прибыли. К этому времени сельское хозяйство было восстановлено на 70% (к довоенному уровню), а крупная промышленность — на 39%. Столь большое несоответствие в темпах восстановления вело, сводной стороны, к удорожанию изделий фабрично-заводского производства, а с другой—-к удешевлению деревенских товаров. Покупательная способность крестьян сни-зилась.

В результате если в 1913 г. крестьянин мог за, один пуд ржи приобрести 5,7 аршина ситца, то в 1923 г.— только 1,5 аршина, то есть почти в 4 раза меньше. Примерно втрое меньше крестьянин мог приобрести сахара. В среднем покупательная способность ржи (по отношению к подобного рода товарам) упала за десятилетие до 25—40% от уровня 1913 г.

Плуг, который в 1913 г. обходился крестьянину в 6 пудов пшеницы, в 1923 г. требовал расходов вчетверо больших, а цена сенокосилки подскочила со 125 пудов до 544 и т. д. Фактически на этом расхождении (как говорили тогда, «на ножницах») деревня теряла 500 млн руб., то есть половину своего платежеспособного спроса.

Повышение цен на промышленные товары, вызванное в значительной мере призывом к получению наибольших прибылей, отрицательно сказалось и на самой промышленности. Так, увеличение цен на суперфосфат первоначально обрадовало руководителей химической отрасли ВСНХ (в 1913 г. пуд этого важного удобрения стоил примерно на 20% дешевле пуда ржи, а через 10 лет соотношение в корне изменилось: теперь пуд суперфосфата был на 40% дороже пуда ржи). Они надеялись на значительный рост прибылей. Но такое вздорожание обернулось отнюдь не прибылями. Спрос на удобрения резко упал, началось массовое затоваривание. То же самое произошло и во всех остальных отраслях промышленности.

Кризис сбыта больно ударил по финансовой системе государства, которое и, без того испытывало колоссаль-ные затруднения в деле поддержки тяжелой индустрии. Болезненно отразился он и на жизни широких слоев на-селения. В январе 1924 г., рассмотрев вопрос об ошиб-ках в проведении политики цен, XIII конференция РКП (б) в специальной резолюции констатировала: «В погоне за покрытием убытков, понесенных промышленностью за первый год нэпа, ряд хозорганов неправильно применил директиву XII съезда о необходимости стремиться к прибыльности и чрезмерно поднял цены до уровня, доступного лишь более платежеспособному рынку» К С точки зрения социалистического строитель-ства, указывала конференция, нельзя осуществлять на-копление, которое в данный момент не под силу основ-ной массе населения страны; темп развития промыш-ленности необходимо строго согласовывать с общим ходом расширения емкости крестьянского рынка.

Важный урок состоял и в том, что широкие массы во-очию увидели всю пагубность предлагаемой линии на так называемую «диктатуру промышленности», на уско-ренное развитие тяжелой индустрии главным образом за счет деревни. Ф. Э. Дзержинский позднее справедливо вспоминал 1923 г. как первую попытку приступить к индустриали-зации за счет деревни; а мы продолжаем твердить о по-следствиях приказа Пятакова, толкнувшего тресты на взвинчивание цен. Но почему появился такой приказ, в силу каких причин он получил широкую поддержку, чьи интересы отражал? Лишь разобравшись в сумме подоб-ных вопросов, можно всерьез оценивать последующие мероприятия партийно-государственного руководства социально-экономической жизнью страны в 20-е годы. Иначе придется согласиться с академиком С. Г. Струмили- ным, следующим образом воспринявшим просчеты 1923 г.: «Выпущенные на хозрасчет, наши тресты, ока-завшись на время без узды, слегка «перенэпили». До чего же просто: виноваты были работники промышлен-ности, т. е. «хозаппарат», от которого, по Сталину, и за-висела судьба нэпа. Отсюда вытекала задача не остав-лять хозяйственников без «узды».

Пс снимая определенной ответственности с хозяйственников, нелишне задуматься о линии тех лиц, которые стоили в «табели о рангах» выше их и вопреки реальной обстановке явно «недонэпили».

Во всяком случае, документы 20-х годов дают достаточное представление о серьезных просчетах руководителей партии и государства в понимании и реализации возможностей нэпа. Дело не ограничилось кризисом сбыта. На следующий год (несмотря на уроки 1923 г.) вновь обнаруживается торопливость, теперь в области торгов-ли, где явно преждевременно санкционируется и прово-дится наступление на частный капитал. Итог известен: расстройство рыночного оборота, повлекшее за собой недовольство крестьян и деревне, рабочих в городе.

Следующий хозяйственный год сопровождался новы-ми аналогичными бедами.

Явно переоценив успехи восстановления экономики, работники Совета Труда и Обороны, Госплана, ВСНХ СССР наметили на 1925/26 г. очень большой экспорт зерна и закупку на этой основе значительного количества иностранного оборудования. Однако объем заготовок оказался меньше намеченного. Сказались не только капризы природы, но и негибкая, непоследовательная практика кредитования хлебозаготовок. Деревня с новой силой ощутила нехватку промышленных товаров на широком рынке. Столь же необоснованным оказался быстрый рост платежеспособности городского населения, вызванный увеличением зарплаты и расширением масштабов капитального строительства.

Чтобы ослабить товарный голод, правительство пошло на сокращение вложений в промышленность, уменьшение импорта и увеличение сельхозналога в расчете на изъятие определенной части средств (главным образом у ку-лачества). Так еще один искусственный нажим на де-ревню обернулся дополнительными трудностями, пока-зал нереальность ускорения темпов индустриализации без должного соблюдения коренных интересов союза рабочего класса и крестьянства.

161

G Историки спорят

Можно сколько угодно описывать объективные при- чины подобного рода сбоев, кризисных явлений, отме-чать неопытность наших кадров, работавших в СТО, в Госплане, ВСНХ СССР и т. д., но нельзя же не( видеть однотипность допускавшихся ошибок. Как правило (об-ратите внимание, как правило), они проистекали из за-бегания вперед, из стремления максимально быстрее ук-репить государственный уклад, ускорить подъем промышленности, упрочить централизованное плановое руководство за счет поспешного сокращения частного сектора, сужения сферы действия рыночной стихии, вопреки конъюнктуре.

Правда, в постановлениях, принимавшихся на всех уровнях, много раз указывалось на важность всестороннего учета обстоятельств, в которых существует многоукладная экономика, на необходимость эффективного использования экономических} методов руководства кооперативным движением, работой мелкой и кустарно-ремесленной промышленности, торговыми организациями и т. д. Однако нарушителей (тем более в верхних эшелонах власти) всерьез не наказывали. Примерно так же, как в последующие десятилетия, по сути дела слабо, реа-гировали на срывы планов жилищного строительства, расширения сети культурных учреждений и т: п. Оправдания находились.

Отразилось это противоречие и на исторической литературе. В ней неизменно говорится о триединой формуле— допущении, регулировании її вытеснении частного капитала, определявшей в 20-е годы рамки нэпа под эгидой диктатуры пролетариата. Если же мы обратимся к фактическому содержанию вышедших трудов, то уви-дим не столько рассказ о допущении и регулировании, сколько о вытеснении и ликвидации. Словно сговорив-шись, авторы в большинстве своем даже не пытаются исследовать, если угодно, приобретения нэпа, положи-тельные результаты политики, которая, по замыслу В. И. Ленина, вводилась «всерьез и надолго». На первый план выходят материалы и умозаключения, призванные иллюстрировать негативные черты деятельности нэпма-нов, их хищническую природу, противозаконную практику, тлетворное влияние на процесс становления советского общества.

Откуда такие перекосы? Размышляя на эту тему, невольно думаешь о судьбах нашей историографии. До недавних дней мы сплошь и; рядом занимались комментированием и пропагандой официальных решений и вы- стуилений самых высоких руководителей. Должно быть, поэтому и проблемы нэпа рассматривались в основном под таким же углом зрения. Историки хорошо знали, сколько верных слов произнес Сталин в адрес курса, про- ио.іглашенного Лениным в 1921 г., но не забывали они и о том неприятии и раздражении, которое очень часто чув-ствовалось в его высказываниях и, наконец, в 1929 г. на-шло выход в смачном обещании «послать нэп к черту».

Традиция такого подхода к рассматриваемой проблеме, ослабевшая было в 60-е годы, сохраняется в значительной мере и сейчас. Доказательства очевидны: мы не имеем сводной истории нэпа, по существу, нет обобщающих конкретно-исторических исследований, посвященных судьбам кооперативного движения в городе и деревне, проблемам госкапитализма, использования частного ка-питала. Историки еще только, подходят к таким темам, как хозрасчет в промышленности, становление товарно- денежных отношений в СССР, развитие внешней и внут-ренней торговли, решение вопроса о накоплениях для мттоиого капитального строительства. Все»более насто-ятельной становится задача написания работ об истоках н основных этапах формирования административно-при- кд.шон системы управления...

Не продолжая перечень вопросов, подлежащих скорейшему освещению, вновь замечу, что анализ каждого и » них (и всех вместе взятых) необходимо совместить с изучением внутрипартийной борьбы, характер которой помешал руководящим работникам ЦК объективно вос-принять ленинское завещание, нацеливавшее их «на пе-ресмотр всей пашей точки зрения на социализм». К ве-ликому сожалению, они не поднялись на1 уровень реше-ния предложенной задачи.

Впрочем, будем справедливы. В апреле 1917 г. тезисы В. П. Ленина тоже не сразу получили! нужную поддержку. 1'лце более впечатляющий пример — Брестский мир. Понадобились поистине титанические усилия общепризнанного теоретика и организатора, чтобы его мысли и доводы были осознаны соратниками, приняты ими в качестве единственно верных. История знает немало и других случаев, когда реализации альтернатив предшествовало обычное непонимание сделанных открытий.

Одним словом, будь В. И. Ленин здоров и по-преж- исму энергичен, он вполне мог бы вновь убедить своих товарищей в правильности назревшего выбора путей и средств превращения России нэповской в Россию соци- алистическую. Сделать это в конце 1922 г. и на протяже-нии последующих месяцев болезни ему было уже не суждено.

Вскоре после смерти Ленина XIII съезд РКП (б) укрепил положение Сталина на посту генсека. С поразительной последовательностью и быстротой развернулся про цесс усиления в партии роли аппарата и сужения демократических начал в ее жизни. Одновременно, как и мечталось Сталину в 1921 г., предпринимались меры для превращения Коммунистической партии в «своего рода орден меченосцев внутри государства Советского, на-правляющий органы последнего и одухотворяющий их деятельность» К С высоты нынешних знаний о прошлом сие откровение, да и само соперничество партийных ли-деров середины 20-х годов воспринимаются все более однозначно. Нет, то было не столько идейное противоборство, отстаивание генеральным секретарем ленинских позиций, сколько стремление любой ценой обрести и приумножить единоличную власть в партии и государстве. В ходе непрерывных споров и столкновений, сопровождавшихся оргвыводами, складывалась нервозная обстановка, партию лихорадило, у одних нарастало чувство ожесточения, у других — апатии, равнодушия.

Нездоровая атмосфера затрудняла и без того небывало сложную деятельность ВСНХ и Госплана СССР, Наркомфина и Наркомзема. Вспомним, как последние дни своей жизни Ф. Э. Дзержинский, больше чем кто- либо сделавший в ту пору для упрочения союза рабочего класса и крестьянства, жестко критиковал бюрократические извращения аппарата, ошибки, отсутствие единой линии, мешавшие использовать нэп в интересах подъема производительных сил, индустриализации, роста благо-состояния трудящихся. «У нас сейчас за все отвечает СТО и П/бюро. Так конкурировать с частником и капи-тализмом, и с врагами нельзя. У нас не работа, а сплош-ная мука»,— писал он в июле 1926 г. В. В. Куйбышеву и признавался, что не хочет своей критикой укреплять ли-нию троцкистов. Ему даже хотелось уйти в отставку. Сознание того, что нет единства и ряд руководящих деятелей ЦК занимается не проблемами управления, а политиканством, мучило Дзержинского. Более того, он опасался появления в стране «диктатора—-похоронщика революции» .

И все же именно на путях нэпа, вопреки этим трудностям, многочисленным пережиткам «военного коммунизма» (о чем говорилось даже на XV съезде партии, то есть в 1927 г.), в 20-е годы удалось восстановить народное хозяйство, с помощью внутренних источников накопления перейти к расширенному воспроизводству, приступить к ускоренной индустриализации, накормить с грану. Последнее обстоятельство историки почему-то походят стороной (даже в учебниках). Между тем в 11)27/28 г. по уровню потребления пищевых продуктов показатели дореволюционной России были позади. Горожане, например, потребляли свыше 41 килограмма мяса (жители деревни — 22,6) при среднедушевом потребле-нии и 1913 г., равном 29 килограммам. Население было обеспечено хлебом (примерно 180 килограммов зерна на одного человека в городе и 220 килограммов в деревне), молоком, крупой, растительным маслом... Соответствующие данные публиковало тогда ЦСУ, приводились они и на XV съезде ВКП(б). Не худо бы нам и сегодня проанализировать сдвиги и решении продовольственных задач того времени, подумать еще раз о путях развития сельского хозяйства, о неиспользованных возможностях.

Особо нужно сказать об успешном проведении в 1922 -1924 гг. финансовой реформы, без чего нормальнее развитие товарно-денежных отношений было бы невозможным. Сегодня это трудно представить, но в начале 20 х годов большая группа хозяйственников и политиков жергичио ратовала за непрерывную эмиссию бумажных денег. Их не пугало обилие обесцененных купюр; они опасались нехватки денег на выплату зарплаты, па рост оборотных средств и т. п. Активнее других такую линию отстаивали Е. А. Преображенский, Г. Л. Пятаков, Ю. Ларин. С ними солидаризировались секретарь ИЦСЛІС А. А. Андреев, нарком труда В. В. Шмидт. В результате, попреки замыслу нэпа, в соответствии с которым тресты п предприятия переводились на самоокупаемость, на хозрасчет, выдвигалась идея всемерной поддержки крупной промышленности главным образом с помощью государственного бюджета.

XI съезд РКП (б) принял резолюцию «О финансовой политике», положив в ее основу тезисы Г. Я. Сокольникова, нацеливавшие на прекращение бумажно-денежной эмиссии, развертывание налоговой политики, увеличение государственных доходов от промышленности, призван-ной регулярно повышать производительность труда. В постепенной стабилизации рубля, во введении в оборот червонца, имевшего твердое золотое обеспечение, В. И. Ленин увидел сдвиги, имеющие «величайшее значение для торговли, для свободного товарооборота, для крестьян и громадной массы мелких производителей» К Ярким тому доказательством стали хлебные (а затем и сахарные) займы. Крестьяне, покупая облигации этих займов, сохраняли свои деньги от обесценения, поскольку их стоимость была выражена в пудах ржи, сахара и т. д. А уплачивая продналог облигациями, они получали дополнительные выгоды, в частности не несли расходы на доставку продуктов в счет налога.

В 1923/24 г. общим правилом стал единый сельскохозяйственный налог, который повсеместно мог вноситься деньгами. Простор для хозяйственного маневрирования резко возрос; был. сделан крупный шаг на пути преодоления последствий «военного коммунизма». Денежное обращение становилось нормой и для города, и для деревни. Более того, оно, как и намечалось, в короткий срок превратилось в действенное средство возрождения и подъема советской экономики. Опасения, будто диктатура Наркомфина вытеснит диктатуру пролетариата, обнаружили свою полную несостоятельность. Система денежных налогов позволила не только ликвидировать натуральное обложение, что сразу же активизировало стремление крестьянства участвовать в рыночной торговле, но и содействовала введению прогрессивно-подоходного обложения в деревне. Финансовая реформа создавала условия и для упрочения плановых начал в работе промышленности, для аккумуляции денежных ресурсов в руках государства с целью осуществления политики индустриализации, укрепления обороноспособности страны, наращивания ее духовной мощи.

Вслед за Госбанком, который возник в канун 1922 г., были учреждены Торгово-промышленный банк, Электробанк, Всероссийский кооперативный банк и ряд других центральных и местных банков с целью обслуживания государственных и кооперативных предприятий и орга-низаций. Все они имели право предоставлять кратко-срочный кредит, а также контролировать хозяйственную и финансовую деятельность тех, кто получал ссуду. Од-новременно через специальные фонды государство кре-дитовало бедняцкие и середняцкие хозяйства.

В целом финансовая политика государства в условиях нэпа строилась таким образом, чтобы «в кратчайший срок укрепить завоеванную политическую власть, подводя иод созданный в процессе борьбы государственный аппарат прочную финансовую базу» . Этот курс, зафиксированный партией в 1922 г., позволил сформировать несьма действенную в рамках многоукладной экономики систему налогообложения. Она включала в себя 86 видов платежей и носила четко выраженный классовый характер. С ее помощью удалось обеспечить бюджет регулярно поступающими и устойчивыми доходами. Под контролем государства находился весь процесс накопления (независимо от того, осуществлялся он в обобществленном или частном секторе). Множественность форм изъятия денег помогла в специфических условиях того времени охватить налогом все звенья продвижения товара от производства к потребителю. Попутно замечу, что такой порядок был ликвидирован опять-таки в 1930 г., когда все прежние платежи были соединены в два крупных вида: налог с оборота и отчисления от при-были. Это был уже этап властного упрочения, админи- стратнвпо-ириказиых методов руководства.

Вплоть до 1930 г. широкое распространение имел и коммерческий кредит. Практика его осуществления спо-собствовала внедрению хозрасчета, развитию инициати-вы и самостоятельности руководителей предприятий и возглавляемых ими коллективов.

Одним словом, как и намечал В. И. Ленин, нэп открывал широкие возможности такого использования товарно-денежных отношений, которое обязывало коммунистов как правящую партию учиться торговать, вести предприятия «купцовским способом» и тем самым поднимать экономику па уровень ускоренного строительства социалистического общества. В этом смысле важнейшая задача ішіа состояла в накоплении средств для про-мышленного преобразования страны, для развертывания капитального строительства в интересах индустриализа-ции СССР. И хотя тяжелых трудностей было действи-тельно много, подчеркну главное для рассматриваемой темы. Уже в 1926 г. деревня дала государству дополни-тельно к прямым налогам более миллиарда рублей, «происхождение» которых было связано с узаконенной переплатой на товары промышленного производства.

Еще более знаменательным был другой показатель: три года подряд (1926/27—1928/29) шло неуклонное снижение себестоимости промышленной продукции; собственные ресурсы в крупной индустрии покрывали в 1925 г, уже 41,5% всех ее расходов, в том числе на сооружение все более широкого, круга новых предприятий. Результат для того времени очень важный, ибо свидетельствовал о реальности индустриального прогресса! во многом за счет внутрипромышленных источников. В первые два года пятилетки, начавшейся в октябре 1928 г., план, предусмотренный XVI конференцией ВКП(б) и V съездом Советов, выполнялся успешно. И хотя расцвет нэповских принципов уже был позади (их апогей завершается в 1927/28 г.), прежняя система еще располагала большим импульсом.

Волюнтаристский отказ от заданий первой пятилетки, развернувшийся на рубеже 20—30-х годов, сопровождался ломкой форм, методов, самого существа хозяйственной политики, в рамках которой (в условиях не столько содружества, сколько борьбы с административными рычагами) верх брали экономические стимулы и начала. На смену нэпу пришло административно-командное управление, и уже в 1931 г. обнаружился срыв планов индустриализации по всем количественным и качественным показателям, темпы роста продукции резко снизились. Реальностью стала «потухающая кривая» развития экономики, еще недавно считавшаяся атрибутом оппортунистических взглядов. Иначе говоря, курс на форсированную индустриализацию был в годы первой пятилетки реальностью лишь в условиях действия принципов нэпа, то есть не далее 1930 г. Пришлось перейти к массовой эмиссии денег, широкой продаже водки, ограничению потребления, увеличению внутренних займов, снижению жизненного уровня населения.

Драмы и трагедии коллективизации подтвердили ошибочность политики, проводившейся в масштабах всего народного хозяйства и потрясшей страну. Современники не случайно увидели в ней скоропалительный возврат к практике «военного коммунизма», прежде всего к продуктообмену, к свертыванию товарно-денежных отношений, к утверждению административно-директивных, бюрократических методов управления. Несколько позднее такие взгляды были официально осуждены. Но ведь не кто иной, как сам Сталин, систематически ратовал за такой путь к социализму. В декабре 1926 г., выступая с докладом на VII расширенном пленуме Исполкома Коминтерна, характеризуя противоречия внутри ВКП(б) по попросим социалистического строительства, он четко изложил свои взгляды: «Построить социализм в СССР — .')то значит преодолеть в ходе борьбы своими собственными силами нашу, советскую, буржуазию». Поскольку же политическая власть уже в руках рабочего класса, необходимо создать экономическую базу нового строя. «В чем состоит экономическая суть и экономическая база социализма?» — спрашивает Сталин и тут же с присушим ему схематизмом формулирует: «Не в том ли, чтобы насадить на земле «рай небесный» и всеобщее довольство? Нет, не в этом. Это есть обывательское, ме-щанское представление об экономической сути социализма. Создать экономическую базу социализма — это значит сомкнуть сельское хозяйство с социалистической индустрией в одно целостное хозяйство, подчинить сельское хозяйство руководству социалистической индустрии, наладить отношения между городом и деревней на основе обмена продуктов сельского хозяйства и индустрии...» Разумеется, здесь не было ничего случайного: повторялась концепция, обычная для большевиков периода «поенного коммунизма» и даже самого перехода к нэпу. Поначалу так думал и Ленин. Не случайно, изложив приведенные выше взгляды, Сталин тут же процитировал положения Ленина о продуктообмене. Но Ленин в своих последних статьях пошел дальше в осмыслении конкретных путей использования нэпа в интересах социалистического строительства. Крестьянство он показал как рав-ноправного партнера, как важнейшего субъекта развития советского общества. Ни о каком подчинении, конечно, не было и речи. Учитывался и международный аспект, ибо грядущие судьбы мировой революции Ленин прямо связал с выходом на авансцену истории народов Китая, Индии, крестьянских стран, составлявших вместе с Рос-сией большинство человечества. Сталим отказался от идей, заложенных в последних работах Ленина, где одно из центральных мест заняли положения, касающиеся новой роли кооперации, вопроса о темпах социалистического строительства, о его бескризисном движении не просто вперед, но непременно вширь, вглубь, при все более массовом участии трудящихся, росте их самодеятельности и культуры. «Лучше меньше, да лучше» — таков был лейтмотив самой последней работы В. И. Ленина, символически заканчивавшейся словами о необходимости «величайшей экономии», реорганизации Рабкрина и при-нятия других мер в партии и государстве с целью объе-динения сил рабочего класса и крестьянства, перевода страны на рельсы крупной промышленности, электри-фикации.

Увы, Сталин и его сторонники остались на прежних позициях. Идея скорейшего наступления социализма по всему фронту довлела над ними и Неизменно прорывалась на всем' протяжении нэпа вплоть до конца 20-х годов, когда на определенный период верх взял курс на свертывание товарно-денежных отношений, на организацию продуктообмена, быстрое преодоление многоукладное™ и изживание причин, порождающих! «советскую» буржуазию. Молотов, занимавший ключевые посты в партии, возглавлявший в 1924—1928 гг. Комиссию Цент-рального Комитета по работе в деревне, уверял: «Ведь в этом, собственно говоря, и заключается социализм — управлять государственным хозяйством».

Аналогичным образом рассуждали многие партийные работники, хозяйственники, публицисты тех лет. Ряд из-вестных экономистов того времени в своих трудах ут-верждали, будто за 10—15 лет, опираясь на преимущества социализма, директивного планирования, можно' увеличить масштабы производства в 8—10 и даже 15 раз, подняться, как они писали уже тогда, на уровень развитого социализма. Некоторые грезили «развернутыми формами коммунизма».

Призыв к организации планового продуктообмена можно найти и в партийных документах 1929 г. Сталин на XVI съезде партии, то есть летом 1930 г., заявил, что СССР вступил в период социализма. Стоит ли после этого удивляться судьбе Чаянова, Кондратьева, многих других виднейших экономистов 20-х годов, мужественно сто-явших на иных позициях понимания нэпа, путей и мето-дов развития экономики СССР...

В том же 1930 г. за пределами Госплана СССР оказался и Г. М. Кржижановский. Потрясенный арестами большой группы своих сотрудников (главным образом тех экономистов, которые считались «старыми», то есть буржуазными специалистами), он пишет записку пред-седателю ОГПУ: «На основании тех материалов, которые идут от ОГПУ на счет Госплана, я чувствую себя совершенно дезавуированным в собственных глазах... Но подавать в отставку у нас не принято. Что тут делать?» В. Р. Менжинский ответил: «В таком же положении находятся и Н. Фон, и Н. Торг, и Н. Зем, и НКПС, и т. д., словом, все учреждения, дававшие Вам цифры,— вплоть до ЦСУ и т. п. Надо стиснуть зубы и подобрать работников честных — продолжать работу».

Во второй половине 80-х годов вряд ли нужны комментарии к этой печальной переписке. И не только потому, что невинно пострадавшие специалисты реабилитированы. Анализ событий конца 20-х годов неопровержимо свидетельствует о кардинальном изменении социально-экономической политики, о победе тех сил, которые наконец-то «послали нэп к черту». И хотя делалось это под флагом Ленина, в действительности развертывалась качественно иная полоса в жизни партии и всей страны.

Историкам еще предстоит в должном объеме показать, почему нэп не удалось ввести «всерьез и надолго». Последнее теперь достаточно очевидно. А вот почему не получилось «всерьез»? Не снижая ответственности ис-следователей за анализ причин, связанных с объектив-ными факторами развития нашего общества в 20-е годы, следует обратить внимание историков на то, что, самая большая опасность заключалась во все большем отходе наиболее активной группы членов Политбюро и ЦК пар- тин от ленинской концепции социалистического строи-тельства. И когда к исходу 20-х годов состав партийного (а следовательно, и государственного) руководства коренным образом изменился, безраздельную победу одержали Сталин и его единомышленники, вполне логично настал последний час нэпа.

Казалось бы все исследователи сегодня знают об этом, но как только дело доходит до освещения конкретного хода событий, верх берут пространные рассуждения о состоянии экономики, классовых противоречиях, международном положении и т. д. Хочется спросить наиболее усердных «объективистов»: чем же все-таки вызван отход от Ленина в 20-е годы? Как понимать празднование 50-летия Сталина? А что являли собой массовые нарушения законности в городе и деревне конца 20-х го-дов, в частности процесс «Промпартии»? И разве мы не знаем логику и ход последующих событий?

Правдивый анализ истории 20-х годов требует при-знать, что деформация партийной демократии, складывание культа личности Сталина уже сами по себе становились такой болезнью, которая проникала во все поры общества и осложняла его движение к социализму, становилась тормозом решения задач переходного периода, который еще только начался. Расхождения между словом и делом, между нравственностью и политикой входили в обиход. Искусственное создание образа «врага народа», изгнание из всех партийных структур «инакомыслящих» сопровождалось произволом в народном хозяйстве, отрицанием законов экономического развития, пренебрежением к самому человеку. Подчеркну еще раз: это происходило не в условиях социализма, а в переходный период от капитализма к социализму.

Как ни странно, но в нашей литературе, в частности, в статьях видных экономистов, философов, сыгравших важную роль в развертывании перестройки, последнее обстоятельство чаще всего игнорируется. Некоторые авторы склонны признавать культ явлением, чуть ли не закономерным для раннего социализма. Думается, пришла пора более четко охарактеризовать, с одной стороны, специфику переходного периода, а с другой — черты общества, которое уже вышло за рамки переходного периода. Тогда отпадет необходимость многое из того, что стало печальной реальностью в 20-е годы и позднее, трак-товать как отступление от социализма, как нарушение норм социалистического общества и т. п. В полной мере сказанное относится к периоду нэпа, когда шла борьба за восстановление и подъем производительных сил, уп-рочение государственного сектора, преодоление много-укладное™, за ликвидацию остатков эксплуататорских классов. Спору нет, Великий Октябрь открыл новую эру в жизни нашей страны и всего человечества. Но отсюда вовсе не следует, что уже 20-е годы можно относить к обществу раннего социализма. Такое общество еще только строилось. Как и предвидели основоположники научного коммунизма, оно воздвигалось в рамках переходного периода, охарактеризованного ими как время «мучительных родов» нового общества.

Деформация, допущенная в те годы, не умерла вместе со Сталиным. Крушение культа личности началось в се-редине 50-х годов, а вот полного преодоления сталиниз-ма достичь еще не удалось. Тем важнее с удвоенной энергией изучать корни и истоки этого явления, его опору и условия существования, впервые столь отчетливо обнаружившиеся в годы нэпа, точнее, на этапе борьбы, который завершился отходом от ленинской концепции социалистического строительства.

Данилов

СУДЬБА ПЕРВЫХ ПЯТИЛЕТОК

В спорах о нэпе утверждение о том, что к концу 20-х годов он исчерпал себя и поэтому отказ от него — «выход из нэпа» — был неизбежным, аргументируется отсылкой на фактический ход истории, на успехи «подхлестывания страны» в годы первых пятилеток. На этом же основании отказываются от анализа альтернативных, прежде всего «нэповских» вариантов развития. Однако отсылка на фактический ход истории несостоятельна, поскольку при этом имеется в виду не реальный исторический процесс, а сталинский стереотип, все еще сохраняющийся в нашем сознании. На самом же деле нет более убедительного доказательства возможности и необходимости сохранения и развития нэпа как политики переходного периода нежели подлинный ход и исход первых пятилеток.

Перестройка общественной жизни, преодоление идеологии застоя объективно нуждаются в научном, то есть критическом, анализе предшествующего опыта, избавления от многих иллюзий, «возвышающих» нас в собственных глазах, по мешающих видеть действительность такой, какой она была и есть в ее подлинной реальности. Особенно густым туманом такого рода иллюзий опутано время первых пятилеток, а в нем — процесс индустриали-зации. И в газетных статьях, и в читательских письмах часто напоминают о триумфе первых пятилеток: «У нас не было черной металлургии, основы индустриализации страны. У нас она есть теперь...» И главным аргументом самооправдания сталинского руководства служат его слова о том, что «за каких-нибудь 10 лет» мы не только преодолели отставание «на 100 и более лет», но сравня-лись и даже обошли «в экономическом развитии» пере-довые страны.

Попробуем разобраться, в чем же состоял «экономический феномен 30-х годов», был ли он на самом деле.

Как историк и как человек своего времени, раздумывающий сейчас над проблемами и путями ускорения социально-экономического развития и перестройки общественной жизни, я очень хотел бы в «успехах первых пятилеток» найти способы решения современных проблем. Тогда можно было бы без недоумения читать в публикациях наших дней рассуждения о том, что сплошная коллективизация в ее реальных методах, сроках и результа- тах явилась «платой» за построение социализма в отсталой стране, согласиться с мнением некоторых историков о совершенной ничтожности морализующей историогра-фии, о неприемлемости понятий «добра» и «зла» в оцен-ке исторических событий и явлений и многими другими утверждениями... Тогда трудно было бы возражать сто-ронникам безальтернативности исторической ситуации, имевшей место на грани 20-х и 30-х годов (или даже во всей истории пореформенной России), независимо от того, излагали ли они этот взгляд в сталинском варианте («мудрость вождя привела к успеху на единственно воз-можном пути») или же в антисталинском («кровавый, сопровождающийся насилием и преступлениями путь, но другого пути и быть не могло в этой отсталой стране»). И совершенно очевидно, что тогда пришлось бы согласиться с теми, для кого угроза войны объясняет и оправдывает все происходившее в 30-х годах (минус, конечно, «необоснованные репрессии», развернувшиеся вдруг, когда имелись уже «налицо крупные успехи во многих сферах»). Этот взгляд появился еще в годы войны и формулировался просто: «Война все спишет». На нее иные хотели бы «списать» и основную часть перегибов и ошибок сталинского руководства довоенного времени.

История, конечно, не имеет «сослагательного наклонения», ибо явления и события ушедших времен таковы, какими состоялись (хотя исправление ошибок и несправедливостей недавнего прошлого во многих случаях оказывается возможным и необходимым). Утверждение об отсутствии у историй «сослагательного наклонения» еще более справедливо применительно к общему направлению исторического развития, к его фундаментальным закономерностям. Однако это вовсе не означает, что конкретные формы, способы, сроки и результаты исторического процесса однозначны. Историю делают люди, одаренные разумом и волей, влекомые интересами и потребностями. Иначе говоря, субъективный фактор играет в истории заметную роль, а подчас приобретает значение совершенно исключительное. История предоставляет людям возможность выбора путей и способов дальнейшего развития (в пределах определенных объективных условий) и уже поэтому требует от историка анализа и оценки не только состоявшегося варианта, но и вариантов несостоявшихся. Иначе он оказался бы вынужденным автоматически одобрять все, что сосершилось, лишь потому, что оно совершилось. История приобрела бы какой-то мистический характер, а занятия ею вообще утратили бы смысл.

Тот вариант общественно-экономического развития, который в относительно «чистом» виде осуществлялся в 30—начале 50-х годов, а с известными — в том числе и принципиально важными — изъятиями и исправлениями сохранялся до середины 80-х годов, определился в ходе первой пятилетки (1929—1933 гг.). Он никогда не был «проектом», заранее теоретически разработанным, продуманным и согласованно принятым каким-либо форумом. Он был сугубо практическим, сложившимся по принципу «так вышло». Сказанное не означает, что за состоявшимся вариантом решения общественных проблем не стоял определенный тип сознания и воли.

В действительности на грани 20—30-х годов столкнулись три вполне реальных варианта дальнейшего развития нового общества: вариант, предлагавшийся Н. И. Бухариным, А. И. Рыковым и их сторонниками; вариант, зафиксированный в первом пятилетнем плане; и наконец, вариант, реально осуществившийся,— сталинский. Все они были направлены на преодоление экономической отсталости страны, на ускорение ее социально- экономического развития, на создание основ социалистического общества. Более того, все они предусматривали в качестве средства решения всех этих задач индустриа-лизацию страны. Однако первые два варианта при всех различиях (о чем ниже) исходили из одной общей по-сылки — сохранения, совершенствования и использова-ния экономического механизма, сложившегося в годы нэпа, и поэтому в конечном итоге были противополож-ны сталинскому варианту, отрицавшему всю систему нэпа и практически начавшемуся с его слома в 1928-1929 гг.

Индустриализация как процесс создания крупного машинного производства в промышленности, а затем и в других отраслях народного хозяйства на определенной ступени истории является всеобщей закономерностью общественного развития. К началу XX в. Англия, Франция, США и Германия пришли уже индустриальными, промышленно развитыми странами. К концу века — уже па наших глазах — индустриализация приняла глобальный характер, стала непреложным условием выживания п развития любого общества. В России процесс индустриализации на капиталистической основе начался поз- же, чем в экономически передовых странах. К началу века она располагала достаточно развитой легкой промыш-ленностью, особенно текстильной. Тяжелая же промыш-ленность, осуществляющая производство средств производства, находилась еще на стадии становления, намного отставала от индустрии передовых стран и в очень большой степени зависела от нее. Однако никак нельзя отрицать ее наличие и рост, причем довольно быстрый. Если, например, обратиться к данным о черной металлургии, являвшейся основой индустриализации, то мы обнаружим, что за предвоенное пятилетие выплавка чугуна выросла на 61,5%—с 2,6 млн тонн в 1908 г. до 4,2 млн тонн в 1913 г. Конечно, для такой огромной страны этого прироста было мало, чугун приходилось ввозить, поскольку потребности росли быстрее, в том числе потребности машиностроения (за три года — с 1910-го по 1913-й — производство машин увеличилось примерно на 75%). Правда, рост и металлургии, и машиностроения в то время был связан в преобладающей мере с нуждами железнодорожного транспорта, и, следовательно, его влияние на другие отрасли производства оказалось очень ограниченным. К тому же промышленный подъем и в эти годы сопровождался усилением зависимости России от Запада (займы, ввоз капиталов, техники и технологии и т. д.). Тем не менее современная историко-экономиче- ская наука, продолжая отмечать вековую (возникшую века назад) отсталость экономики России по сравнению с передовыми капиталистическими странами того времени, относят ее к разряду стран аграрно-индустриальных, а. не чисто аграрных.

Заметим также, что давно уже в научной литературе нельзя найти утверждений об отставании России ни на 100 лет, ни на 50—70 лет (как в других случаях говорил тот же Сталин).

С точки зрения развития промышленности Россия стала среднеразвитой капиталистической страной. Однако ее социально-экономический строй в целом оставался еще преимущественно аграрным, базирующимся в основном на малоэффективном ручном труде крестьян, задавленных помещичьей полукрепостной эксплуатацией и Кулацкой кабалой. Многоукладная экономика предреволюционной России характеризовалась сочетанием самых передовых форм производства в крупной промышленности и самых отсталых в сельском хозяйстве. Эта особенность объясняет общую экономическую слабость страны, выявившуюся сразу же, как только разразилась первая мировая война.

Задачи преодоления технико-экономической отсталости и многоукладное™ народного хозяйства, осуществления основной работы по индустриализации страны предстояло решать советскому народу в ходе строительства социализма. Речь шла фактически о второй промышленной революции, которую необходимо было осуществить своими силами, то есть без привлечения иностранного капитала и в возможно более короткие сроки.

Реальность оценок исходного уровня промышленного развития страны, устранение сталинских «отписок» на одной стороне счета (столь же характерных и важных, как и «приписки» на другой) нимало не умаляют значе-ния народного подвига, связанного с созданием совре-менной индустрии. Напротив, освобождаясь от иллю-зий, создавшихся сталинской бухгалтерией «приписок- отписок», мы начинаем видеть действительность такой, какой она была на самом деле, а значит, и избавляться от самообольщения и пустого благодушия: мол, и не та-кие дела делали — за 10 лет целое столетие наверсты-вали...

Для понимания первых пятилеток важно отметить, что курс на индустриализацию страны, провозглашенный XIV партсъездом (декабрь 1925 г.), начал проводиться в жизнь в условиях нэпа и сразу же дал быстрый рост промышленной продукции. Уже 1927 г., то есть на второй год, ее объем превысил довоенный уровень на 23,7%, в том числе по тяжелой индустрии — на 33,6%. Широкий размах получает промышленное строительство. Первоочередное внимание было сосредоточено на создании энергетической базы для индустрии. В 1926 г. начинается строительство четырех крупных электростанций, в 1927 г.— еще 14, среди которых такие мощные, как Днепрогэс и «Красный Октябрь». Закладываются новые угольные шахты — соответственно по годам 7 и 16. В числе крупнейших промышленных строек, начатых именно в те годы, можно назвать Керченский металлургический, Лтбасский и Богомоловский медеплавильные заводы, Риддеровский свинцово-цинковый комбинат, Мариупольский трубный завод, Московский электрозавод, Ростовский завод сельскохозяйственного машиностроения. В 1927 г. начаты работы на стройплощадках Тельбесско- го (будущего Кузнецкого) металлургического и Сталинградского тракторного заводов. Подвиг создателей со- ветской индустрии начался еще до принятия пятилетнего плана.

Необходимость использования на нужды индустриа-лизации средств, создаваемых в сельском хозяйстве, и отставание мелкого крестьянского производства от этих нужд были очевидными и признавались всеми направле-ниями общественной мысли того времени. Экономический механизм, сложившийся в условиях нэпа, существенно ограничивал возможности мобилизации средств, необходимых для индустриализации.

Масштабы и темпы накопления определились в конечном итоге низким уровнем товарности мелкого крестьянского хозяйства, его потребительской ориентированностью.

Острота и масштабность проблемы выявились уже в хлебозаготовительном кризисе зимы 1927/28 г., сразу же поставившем вопрос о судьбах нэпа. Широкое и все более систематическое использование «чрезвычайных», то есть внеэкономических, административно-принудительных мер в хлебозаготовках, начавшееся с этого времени, означали слом нэпа в наиболее важной системе экономических отношений — отношений между городом и деревней. Это обстоятельство и послужило основой для выдвижения и обсуждения различных вариантов дальнейшего проведения индустриализации страны и ее социально-экономического развития в целом.

Предложения Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова и их сторонников исходили из задачи преодоления кризисных явлений в отношениях между крестьянскими хозяйствами и государственной промышленностью на основе нэпа, то есть при сохранении курса на подъем крестьянского хозяйства и развитие торгово-кредитных форм кооперации, не останавливаясь в кризисных ситуациях перед повы-шением заготовительных цен на хлеб и даже перед за-купкой его за рубежом. Это означало, что масштабы и темпы накопления ставятся в прямую зависимость от возможностей крестьянского хозяйства, от увеличения этих возможностей. Намечавшийся этими предложения-ми вариант развития выдвигал на передний план задачу ускорения подъема крестьянского хозяйства и разверты-вания индустриализации на его основе. Эти предложения были отвергнуты, поскольку они представлялись слишком постепенными, темпы индустриализации замедленными, а «уступки» крестьянскому хозяйству чрезмерными, стимулирующими рост кулачества.

В апреле — мае 1929 г. был одобрен на 16-й партконференции и утверждены V съездом Советов (и, значит, стал государственным законом) «Пятилетний план на-роднохозяйственного строительства СССР» — план пер-вой пятилетки (1928/29—1932/33). Планом намечался гигантский шаг по пути индустриализации страны и ко-оперирования сельского хозяйства. Достаточно сказать, что валовую продукцию крупной промышленности намечалось увеличить в 2,8 раза, продукцию же отраслей, производящих средства производства, в 3,3 раза. В частности, развертывание черной металлургии планировалось с расчетом увеличить выплавку чугуна с 3,3 млн тонн в 1928 г. (77,8% к уровню 1913 г.) до 10 млн тонн в 1933 г. Это задание считалось очень трудным, но возможным. Оно входило в «оптимальный вариант», который и был принят. «Отправной вариант» (его считали предпочтительным Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и их сторонники) предлагал на последний год пятилетки 8 млн тонн.

Социалистическое преобразование сельского хозяйства становилось непосредственной задачей аграрной политики, темпы его возрастали в соответствии с реальными возможностями технической реконструкции и обеспече-нием других предпосылок для коллективизации. К концу 1933 г. намечалось объединить в колхозы до 18—20% крестьянских хозяйств. Колхозное строительство должно было базироваться на массовом вовлечении крестьян в первичные формы сельскохозяйственной кооперации. Ставилась задача к концу 1933 г. кооперировать 85% крестьянских хозяйств. В целом задания на пятилетку по сельскому хозяйству исходили из основных идей и принципов ленинского кооперативного плана.

Первый пятилетний план отличался высокой степенью сбалансированности: все его задания по развитию различных отраслей народного хозяйства были взаимно согласованы, обеспечены соответствующими материальными ресурсами, поставками техники, подготовкой кадров и т. п. Масштабы накопления, намечавшиеся на предельно возможном уровне, должны были опираться на общий подъем сельскохозяйственного производства, как преоб-ладающей отрасли народного хозяйства. В течение пятилетки посевные площади планировалось увеличить на 22%, урожайность — на 35%, что предполагало не только развертывание колхозного и совхозного строительства, ио и очень значительный подъем мелкого крестьянского хозяйства.

Осуществление первого пятилетнего плана, как отмечалось в решениях 16-й партконференции, было связано с «преодолением огромных трудностей», которые вытекали прежде всего «из напряженности самого плана, обусловленной технико-экономической отсталостью страны».

Историки и публицисты очень много писали об энту-зиазме первых пятилеток, об ударничестве и соревнова-нии, настолько много, что к ним оказались сведенными ответы едва ли не на все вопросы об успехах и трудно-стях тех лет.

Трудности создания промышленных гигантов первой пятилетки оказались бы непреодолимы, если бы не было тогда такого совершенно исключительного фактора развития, каким являлся энтузиазм строителей социализма,— энтузиазм, рожденный великой революцией и на стройках тяжелой индустрии с особенной наглядностью проявивший свою созидательную сшіу. В этом энтузиазме, то есть в глубоком понимании необходимости индустриализации страны и готовности отдать труд решению этой задачи, преодолеть неизбежные лишения и трудности, была заключена гарантия выполнения первой пятилетки.

Хрестоматийный, но очень выразительный и точный образ такого энтузиазма дан Маяковским в «Рассказе Хренова^ Кузнецкстрое и о людях Кузнецка»:

Темно СВИІІЦОВОНОЧИЄ,

и дождик

толст, как жгут,

сидят

в грязи

рабочие,

сидят,

лучину жгут.

Сливеют

губы

с холода,

но губы

шепчут в лад:

«Через четыре

года

здесь

будет

город-сад!»...

Мы

в сотню солнц

мартенами

воспламеним

Сибирь.

Здесь дом

дадут

хороший нам

и ситный ч без пайка...

В июне 1931 г. В. Ильенков и Ф. Панфёров опубликовали очерк «Котлован победы», посвященный труду землекопов на том же Кузнецкстрое. Очерк заканчивался рассказом одного из них о том, что он «застал здесь год назад»: «мёртвое затишье болот, гнилой ржавой воды и осоки».

И вот «сегодняшний день» стройки: «расцвеченный прожекторами и фарами грузовиков, гремит, грохочет, побеждая прошлое тысячами кубометров бетона, железными сплетениями арматуры, напряженным трудом двадцати четырех тысяч людей, строящих город металла». Город металла действительно рос на глазах, возводился именно на энтузиазме, ибо хлебный «паек», конечно же, не был материальным стимулом к труду.

«Оптимальный» вариант первого пятилетнего плана был на самом деле максимальным, и любая попытка еще большего увеличения тех или иных заданий могла привести только к перенапряжению сил страны, к материальным и человеческим жертвам, а в конечном итоге к срыву плана, как и случилось в действительности. Сталинское руководство уже с осени 1929 г. придало процессу коренной реконструкции народного хозяйства масштабы и темп бездумной и безумной гонки.

Чрезмерное форсирование сплошной коллективизации миллионов крестьянских хозяйств, доходившее до попыток ее проведения в зерновых регионах страны за год- полтора и даже «в течение весенней посевной кампании 1930 г.», означало отказ от ленинского кооперативного плана и его основных принципов. Широкое использование мер административного принуждения, «раскулачивания» местами до 15% крестьянских хозяйств причинило ничем не оправданные и не поддающиеся измерению потери. За 1929—1932 гг. оказалась истребленной половина поголовья скота. Длительный спад пережило земле-делие. Все это создало огромные трудности в становле-нии и развитии колхозов как социалистической формы сельскохозяйственного производства, что, естественно, отрицательно сказалось и на индустриальном развитии.

Когда речь заходит о перегибах и извращениях, допущенных в годы первой пятилетки, мы всегда ограни- чиваемся деревней, сельским хозяйством. Между тем они имели место и в городе, промышленности, особенно в политике и практике индустриализации. Принятое в апреле— мае 1929 г. задание довести за пятилетку выплавку чугуна до 10 млн тонн сталинскому руководству казалось недостаточным. В январе 1930 г. это задание было увеличено до 17 млн тонн! Причем оно выдвигалось перед «всеми партийными, профсоюзными и обществен-ными организациями», обязывавшимися рассматривать его «как важнейшую народнохозяйственную задачу».

Сталинский «большой скачок» в металлургии (как и в ряде других отраслей индустрии) привел к дезоргани-зации промышленного строительства, к крайнему осложнению экономической ситуации, к напрасной растрате материальных и человеческих сил страны. Одним из результатов было невыполнение плана по части металлургии: в последний год пятилетки страна не получила ни 10 млн тонн чугуна, ни даже 8 млн тонн, которые считал вполне достижимыми даже такой «постепеновец», каким был В. Г. Громан (возглавлявший разработку «отправного» варианта пятилетки). В 1932 г. в стране было выплавлено 6,2 млн тонн чугуна. Волюнтаристское задание не было выполнено и в 1940 г., когда выплавка чугуна в стране достигла 14,9 млн тонн.

Заметим, наконец, чтобы внести полную ясность в оценку всех этих цифр, что здесь и на йоту нет возможности сослаться на отсутствие опыта в планировании, на право на ошибку, на «неизведанность путей» и т. п. Вопросы пределов возможного роста как экономики в целом, так и отдельных отраслей обсуждались в широкой печати и достаточно прояснились при разработке первого пятилетнего плана. Этим вопросам была посвящена статья Н. И. Бухарина «Заметки экономиста», опублико-ванная в «Правде» 30 сентября 1928 г. Итоги хозяйственного года убедительно показывали, что «промышленность в своем развитии натыкается на границы этого развития», поскольку уже тогда были взяты неправильные «соотношения между отраслями самой промышленности», во-первых, «между ростом текущего производства и ростом капитального строительства», во-вторых, и «производством сырья» в третьих. Н. И. Бухарин напоминал «о границах накопления» и настаивал на том, чтобы программы капитального строительства рассчитывались «на реальные балки и железо, а не эфирные и воображаемые». Злобная проработочная, да и не только прорабо- точная, кампания против «пределыциков», против «пасующих перед трудностями» (в чем якобы проявлялась сущность «правого уклона») сняла обсуждение этих вопросов. Они, понятное дело, очень скоро возникли вновь, но в ином качестве: не как вопросы планирования, а как вопросы устранения последствий. О «неувязках» и «узких местах» вспоминали при объяснении причин длительного невыполнения производственных планов, скверного качества продукции, высокой аварийности и т. п.

Посмотрим все же, что означало дополнительное увеличение задания пятилетки по производству чугуна на 7 млн тонн за три года максимум? Это было равноценно заданию начать заново и полностью завершить строи-тельство и пустить в ход семь (!) Кузнецких или Запо-рожских металлургических заводов с проектной мощно-стью в миллион тонн чугуна в год каждый, или три Маг-нитогорских комбината с проектной мощностью в 2,5 млн тонн. Состояние и перспективы уже строящихся Кузнецкого, Запорожского и Магнитогорского заводов в начале 1930 г. говорили со всей определенностью, что для их пуска потребуется времени и сил гораздо больше, нежели предполагается. Чтобы в последнем году пятилетки получить 17 млн тонн чугуна, все эти реальные и гипотетические заводы должны были полностью войти в строй еще в предыдущем, предпоследнем году! На деле даже строившиеся заводы не были и не могли быть пущены в ход ни в 1932 г., ни в 1933 г. На Магнитке и в Кузнецке в 1932 г. были получены первые плавки на первых домнах, от которых до «большого чугуна» требовались годы работы. Проектной мощности они достигли в 1934—1936 гг. Символом первой пятилетки стал не «большой чугун» (вообще не готовая продукция), а «котлован». Платоновский образ того времени был не худо-жественным вымыслом, а «всего-навсего» фиксацией действительности, ее видимого проявления. Сказанное позволяет с полной уверенностью утверждать, что пере-смотр заданий первого пятилетнего плана, которые сами по себе были предельно напряженными, носил чисто волюнтаристский характер и привел к срыву плана.

Другим результатом сталинского форсирования ин-дустриализации явился голод 1932/33 г. в сельских местностях зерновых районов страны.

Для закупки промышленного оборудования нужна была валюта. Получить ее можно было лишь в обмен на вывоз хлеба. В условиях мирового экономического кри-» зиса цены на зерно резко упали, что, однако, не привело к пересмотру сталинской установки на непосильный для страны «скачок». Высокий по тем временам урожай 1930 г., давший 835 млн центнеров хлеба, позволил без особенно больших затруднений обеспечить потребности страны и даже экспортировать почти 50 млн центнеров зерна. В 1931 г. урожай оказался пониженным (695 млн центнеров), а заготовлено зерна было больше, чем в предыдущем (228 млн центнеров против 221 млн центнеров), и соответственно вывезено на внешний рынок (почти 52 млн центнеров). У многих колхозов был изъят весь хлеб, включая семена. В Сибири, Поволжье, Казахстане, на Северном Кавказе и Украине возникли серьезные продовольственные трудности, местами начинался голод. И колхозники и единоличники, иногда целыми селами, снимались с места, уходили в города, на стройки. Ряд колхозов распался, уровень коллективизации вновь снизился— с 62,6% на январь 1932 г. до 61,5% на июнь. Однако были приняты меры по нормализации обстановки в деревне (продовольственная и семенная ссуда и т. п.), предотвратившие массовый голод.

1932 г. оказался опять недостаточно урожайным: валовой урожай зерновых определился в 699 млн центнеров, то есть остался на уровне предыдущего года, но заготовки упали до 185 млн центнеров, вывоз хлеба на внешний рынок — до 18 млн центнеров. Однако эти цифры— лишь итог борьбы за хлеб и вокруг него, которая развернулась осенью и зимой 1932 г. Были и объектив-ные трудности: в ряде районов погода не благоприятст-вовала уборке урожая. Но главное состояло в другом — после опыта заготовок 1931 г. колхозники часто предпо-читали любые заработки и занятия в личном хозяйстве, уклоняясь от уборочных работ, которые были организо-ваны, как и в прошлом году, «конвеером», то есть с по-ля на молотилку и от нее сразу на заготовительный пункт. В итоге часть урожая осталась на корню.

На Северном Кавказе, Нижней и Средней Волге, Украине колхозы не смогли выполнить заданий по сдаче хлеба. Сталин командировал в эти районы чрезвычайные комиссии, которые провели не только принудительно^ изъятие хлеба в не выполнивших планы заготовок колхозах, но и массовые репрессии против местных партийных, советских, колхозных работников, рядовых колхозников (роспуск партийных организаций и массовые исключе- ния из партии, широкие аресты, вывоз всех продуктов из селений, занесенных на «черную доску» как «злостные саботажники» хлебозаготовок, и т. д.). На Кубани дело дошло до выселения в северные районы страны населения станиц Полтавской, Медведовской, Хрупской и ряда других. О методах заготовок, примененных тогда, писал Шолохов в письме к Сталину от 16 апреля 1933 г. В ответном письме Сталин обвинил колхозное крестьянство в том, что оно вело «саботаж» и даже «войну на измор» против рабочих, Красной Армии. Зимой 1932/33 г. в сельских местностях зерновых районов страны разра-зился массовый голод, унесший множество жизней. Имелись случаи вымирания целых сел. Представление о разыгравшейся там трагедии можно получить по произ-ведениям Михаила Алексеева, особенно по «Драчунам», и Ивана Стаднюка («Люди не ангелы»).

К стыду нашему, советские статистики, демографы и историки не могут назвать число жертв этого голода. Антикоммунистическая литература на Западе утвержда-ет, что число умерших голодной смертью в 1932—1933 гг. достигло 6—7 млн человек. Историки и демографы объективистского направления, оценивая действительно известные факты, называют цифры, колеблющиеся между 3 и 4 млн.

Научные исследования демографических изменений в нашем обществе за 30—40-е годы становятся возможными и у нас. Надеемся, что эти исследования будут проведены и внесут, наконец, ясность в оценку многих важных событий того времени.

Непосильные темпы развертывания промышленности сразу же отозвались нарушениями технологических требований, резким падением качества работ и продукции, авариями на шахтах, электростанциях, стройках, невыполнением плановых заданий, ухудшением и перебоями в продовольственном снабжении, резким снижением жизненного уровня в стране. Отвечать за все это должны были инженеры, плановики, снабженцы, «хозяйственники» вообще. Один за другим проходили суды над «вредителями» на шахтах, на электростанциях, в снабжении. Начались они с известного «Шахтинского дела» в 1928 г. Эти частные судебные расправы (были и внесу-дебные) связывались вместе и «увенчивались» больши-ми политическими процессами по делу «Промпартии» (25 ноября — 7 декабря 1930 г.), «Союзного бюро» меньшевиков (1—9 марта 1931 г.) и «Трудовой крестьянской партии» (открытый суд не состоялся). Недавняя реабилитация Н. Д. Кондратьева, А. В. Чаянова и ряда других экономистов и аграрников, ученых и практиков, осужденных по делу ТКП, проливает свет и на эту сторону событий тех лет.

Зная все это, мы уже не сможем согласиться и со сталинской арифметикой превращения аграрной страны в индустриальную: удельный вес промышленной продукции поднялся-де с 48 до 70%. Пониженные валовые сборы зерновых и технических культур, сократившаяся почти вдвое продукция животноводства и птицеводства (мяса и сала — с 4,9 млн тонн в 1928 г. до 2,8 млн тонн в 1932 г., молока — с 31 млн тонн до 20,6 млн тонн, яиц с 10,8 млрд штук до 4,4 млрд). Какая уж тут «корректность» сопоставлений!

Разумный скепсис необходим и в оценке общего роста промышленной продукции за годы первой пятилетки. Появление новых производств и соответственно новой продукции, которой не было в отправном году, поз-воляло с помощью цен наращивать «вал» таким обра-зом, чтобы создавалась картина сплошных успехов. Для первой пятилетки был характерен стремительный рост оптовых цен на все виды промышленной продукции. Да и вообще, как оказалось, оценка промышленной продук-ции в стоимостных величинах давала широкий простор для приписок на всех уровнях учета и отчетности. Об этом очень интересно и убедительно рассказали Васи-лий Сзлюнин и Григорий Ханин в статье «Лукавая циф-ра» (Новый мир, 1987, № 2, с. 181—201). Потребуется еще большая и сложная работа, прежде чем мы сможем оценить действительный рост промышленной про-дукции за годы первой и второй пятилеток.

Для нас в данном случае вполне достаточно отметить, что и при более чем благоприятной стоимостной оценке результатов производства задания первого пятилетнего плана в области промышленности не были полностью выполнены. Рост промышленной продукции в 2,3 раза по сравнению с 1928 г.— бесспорное достижение. Однако мы знаем, что пятилетний план намечал более значительные показатели (2,8 раза) и они могли быть достигнуты (при счете «в разах» недовыполнения плана в каких-то 6—7%, о которых говорил Сталин1, и заметить практически невозможно).

Вторая пятилетка (1933—1937 гг.) дала увеличение стоимостной оценки промышленной продукции в 2,2 ра-за, что, конечно, было еще одним крупным шагом по пути индустриализации. Однако рост промышленности был неравномерным и характеризовался усилением диспропорций и трудностей. После рывка первой пятилетки с ее почти 20-процентным среднегодовым приростом промышленной продукции потребовалась передышка: 1933г. дал увеличение ее объема всего на 5%. Новый скачок 1934—1936 гг. (среднегодовой темп более 20%) сменяется замедлением промышленного роста (в 1937 г. увеличение продукции на 11%, в 1938 г.— на 12%), как следствием резкого отставания топливно-энергетической базы.

Сказались и массовые репрессии, обрушившиеся на партийные, советские и хозяйственные кадры. В 1936— 1937 гг; был уничтожен широкий круг руководителей крупнейших заводов, ведущих деятелей промышленных наркоматов. Исчезали один за другим заместители наркома тяжелой промышленности Г. И. Ломов, М. Л. Ру- химович, А. П. Серебровский, И. В. Косиор... В феврале 1937 г. покончил с собой (или был убит?) и сам легендарный нарком индустриализации Г. К. Орджоникидзе. Сменивший его В. И. Межлаук вскоре также был репрессирован. Эту судьбу разделили и нарком легкой промышленности И. Е. Любимов, и нарком лесной про-мышленности С. С. Лобов, и многие другие. Среди них стоит назвать также директора Кузнецкого металлур-гического комбината К. И. Бутенко, директора Макеев-ского металлургического завода Г. В. Гвахария, дирек-тора Сталинградского тракторного завода В. И. Михай-лова-Иванова... Перечень имен погибших в сталинских репрессиях «командармов» советской промышленности можно продолжать очень долго. Но и этим перечнем ограничиться было бы нельзя. Тяжелейший* удар был нанесен по инженерно-техническим кадрам. К началу 1940 г. на Макеевском металлургическом заводе осталось 2 (два!) инженера и 31 техник, имевшие дипломы, а 270 инженерно-технических должностей были заняты лицами без соответствующего образования, на Магнитогорском комбинате — 8 инженеров и 66 техников с дипломами и 364 практика. На других металлургических предприятиях картина была сходной. Стоит ли удивляться, что выплавка, например, чугуна за 1937 г. увеличилась всего на 0,6%, за 1938 г.— на 1,1%, а за 1939 г. умень- шилась на 0,1%. Иначе говоря, продукция черной металлургии за эти годы не росла.

Такого же рода трудности отмечались и в других отраслях промышленности. Всюду они вели к огромной текучести кадров, организационной неразберихе, боязни проявлять деловую инициативу и принимать на себя от-ветственность, к срыву плановых заданий и в конечном итоге к замедлению процесса индустриализации именно тогда, когда были созданы объективные предпосылки для его действительного ускорения. Сталинский меха-низм руководства и во второй пятилетке (как и в первой) с неизбежностью порождал разрушительные результаты.

Наконец, мы можем по достоинству оценить и попытки «списать» на угрозу войны «издержки» сталинского варианта решения тех проблем, которые стояли тогда перед Советской страной. Угроза войны была действительно важным фактором развития страны, требующим прежде всего ускорения индустриализации. Но она же предъявляла самые жесткие требования к предельно «экономному» (разумному, бережному, рациональному...) использованию материальных и человеческих сил, к их накоплению, а не уничтожению. Это, думаю, не нужда-ется в пояснении. Совершенно ясно, что не только реп-рессии 1936, 1937 и 1938 гг. против военных, инженерно- технических и партийно-государственных кадров, но и «раскулачивание» по-сталински, и голод 1932—1933 гг., и навязанный стране безумный темп промышленного строительства, и попрание советской демократии — все это вело к напрасной растрате сил и средств страны, к срыву вполне реальных планов, а тем самым к ослаблению и обороноспособности страны. Неудачи начального этапа войны и огромность потерь нашего народа в очень большой степени объясняются всем тем, о чем нам пришлось говорить в этой статье.

Так в чем же состоял феномен первых пятилеток?

Ни у кого не вызывает сомнений сделанный страной гигантский шаг по пути индустриализации, хотя, разумеется, он начинался не от нуля и отнюдь не означал разрешения задачи «догнать и перегнать». Однако мы знаем теперь, что могли быть достигнуты более значительные результаты, причем без тех немыслимых жертв, которыми страна оплатила не индустриализацию, а ста? линский волюнтаризм.

Если говорить о феномене первых пятилеток, то они состояли в глубочайшем, непримиримом противоречии между созидательным трудом строителей социализма и утверждающимся сталинским самовластием. Ленинские принципы социалистического строительства частью- были отброшены, частью извращены.

Сталинский вариант решения задач первых пятилеток в целом не был запрограммирован ни социалистической теорией, ни объективными обстоятельствами. Он, разумеется, имеет свое объяснение и в отсталости страны, и в отсутствии опыта, и в необходимости всемерного ускорения, и в ряде других причин, но история не исключала и других вариантов решения задач, возникших перед страной к концу 20-х годов. И вариант Н. И. Бухарина, и тем более вариант первого пятилетнего плана были вполне реальны. Их осуществление обеспечивало возможности такого ускорения социально-экономического развития страны, которые сталинскими методами недостижимы. Более того, приведенный выше фактический материал с достаточной убедительностью свидетельствует, что действительные достижения первых пятилеток в развитии промышленности были получены не благода-ря, а вопреки сталинскому руководству. Его разруши-тельные последствия мы преодолеваем в ходе перестройки нашего общества. Хозрасчетный механизм экономического развития, складывавшийся в условиях нэпа, был разрушен. На смену приходила на скорую руку сколачиваемая командно- мобилизационная (по удачному выражению Е. А. Ам- барцумова) система управления народным хозяйством. Ее характеризовали предельная централизация планирования, жесткая регламентация всех управленческих функций и отношений, затратный финансово-кредитный механизм. Осуществленные в 1930 г. кредитная и налоговая реформы поставили промышленность в исключительное положение, обеспечили ей финансирование «под план», систему «дотирования» (новое слово в русском языке!). Эта система фактически ликвидировала финансовые ограничения для промышленных предприятий, что было равносильно установлению «диктатуры промыш-ленности» в экономике страны, и тем самым привела к инфляционному процессу, отсутствию интереса у хозяй-ственников к рациональному расходованию средств, к хозрасчету. Тяготы и просчеты через налог с оборота переносились на население путем вздутия цен на ограниченные фонды товаров народного потребления; дефицит в такой экономической системе был объективной необхо- димостью и играл важную функциональную роль, обеспечивая полную реализацию дорогой и некачественной продукции. И хотя напоминания о ленинских принципах хозрасчета и призывы к их соблюдению были постоянными, заметного эффекта они не давали, поскольку находились в полном противоречии с затратным механизмом промышленного роста. Отсюда характерные и до нашего времени дожившие следствия: стремление к «вложению средств», к «заделам» на будущее и связанное с этим распыление и омертвление капиталовложений, гонка «вала» при отсутствии интереса к повышению производительности труда и снижению себестоимости, пренебрежение хозрасчетом, качеством продукции и задачами накопления и многие другие.

Особенности созданного тогда экономического механизма отнюдь не исчерпывались привилегированным положением тяжелой индустрии и директивными методами управления. Любая льгота существует лишь на фоне отсутствия льготы. Иначе она вовсе не льгота. Поэтому исключительное благоприятствование промышленности достигалось за счет сельского хозяйства, которое, напротив, становилось в откровенно неблагоприятное по-ложение.

Директивно-мобилизационная система экономики начала постепенно перестраиваться уже в 50-х годах, прежде всего с аграрного сектора, где ее негативные результаты проявились с наибольшей очевидностью. Были отменены и заменены многие звенья. Однако в основе своей директивно-мобилизационный механизм дожил до наших дней. Неэффективный, разорительный и тогда, в 30-е годы, теперь он выродился в мощный тормоз экономики. Его окончательный слом составляет ныне основу перестройки в народном хозяйстве, направленной на подлинное ускорение социально-экономического разви-тия страны.

В. В. Журавлев — доктор истори-ческих наук

А. П. Ненароков — кандидат исто-рических наук