КУЛЬТУРНАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ СЕВЕРНОЙ «ВАРВАРСКОЙ» ПЕРИФЕРИИ КИТАЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ (НА ПРИМЕРЕ УЙГУРСКОГО КАГАНАТА)

В статье на примере культурных, экономических и политических изменений в Уйгурском каганате (745-840 гг.) показано, что в кочевом мире в результате интеграции номадов в крупные имперские образования, взаимодействия евразийских земледельческих цивилизаций, смещения торговых путей в степную периферийну ю зону мог су щественно возрастать уровень сложности конкретных обществ (появление городов, торговой инфраструктуры, государства, бюрократии), но такая тенденция к усложнению была не устойчивой и обратимой.

Юіючевые счова: кочевники Евразии, варвары, северная периферия, Уйгурский каганат, урбанизация, транзитная торговля, государство.

Население «культурного пояса» Евразии от Китая до Средиземноморья нередко воспринимало северных кочевников и места их обитания (степи, предгорья, горные долины) неоднозначно, но при этом преобладали негативные оттенки: в пространственном отношении кочевой мир выступал как опасная периферия; сами кочевники представлялись как агрессивные, дикие и безжалостные грабители. Тема периферийности, варварства, дикости кочевого мира отчетливо представлена в библейских, ассирийских и персидских текстах, произведениях античных авторов, китайских хрониках и других источниках. Ограничимся лишь рядом примеров.

В «Книге пророка Исаии» гнев Господа олицетворяет нашествие «народов дальних» и «живущих на краю земли»: «стрелы его заострены, и все луки его натянуты; копыта коней его подобно кремню, а колеса его как вихрь»1. Пророк Иеремия говорит о народе, идущем «от севера», о царях, поднимающихся «от краев земли». Они «держат в руках лук и копье; они жестоки и немилосердны; голос их шумен как море; несутся на конях...»[176] [177].

У Геродота противопоставление цивилизации и периферийных варваров выражено еще и в хозяйственно-культурном аспекте. Он подчеркивает, что скифы (кроме скифов-земледельцев) «вовсе

ничего не сеют и не пашут...»[178].

Из античных авторов, пожалуй, особенно для Страбона было характерно представление о землях, занимаемых номадами, как о территориально удаленной от центра римского мира периферии, как о крае ойкумены. Показательна его следующая фраза: «...но если пространство - это целый круг обитаемого мира то север простирается до самых крайних пределов Скифии или Кельти- ки...»[183]. Кочевые племена располагаются «от северных стран и океана»[184] и занимают «всю северную сторону»[185] [186]. Страбон также обращает внимание на отсутствие у степных народов земледелия, иной образ жизни и постоянные передвижения «в кибитках», культурн)іо отсталость, «варварство» кочевников. В частности он пишет, что войлочные палатки кочевников «прикреаляются к кибиткам, в которых они живут. Вокруг палаток пасется скот, молоком. сыром и мясом которого они питаются. Они следуют за пастбищами. всегда по очереди выбирая богатые травой места...»11. В отдельных случаях понятия «варварское» и «скифское» у Страбо-

на выступают как синонимы. Так, говоря о парфянах, античный автор оценивает их снисходительно, так как «...их образ жизни и обычаи, во многом варварские и скифские...»’2.

В китайских источниках I тысячелетия до н. э. народы, жившие на территории Монголии, названы «ди» - «северные варвары», «ху» - «варвары» |3. В памятниках письменности Китая сохранились также трафаретные формулы описания образа жизни «северных варваров»: ди «живут на граве», «не имея постоянного местожительства, переходя с места на место в поисках воды и травы», не имеют «постоянного местожительства», «не занимаются обработкой полей», нет письменных документов и т. д.[187] [188] [189] [190] Эти слова часто повторяются при описании разных кочевых народов. Так ухуани, жуань-жуани, тюрки, ... «переходят со скотом с места на место, смотря по достатку травы и воды; постоянного пребывания не имеют»1'. Эго дополняется другими «свидетельствами» варварства: многие кочевники не имели письменности[191], уйгуры, например, «грубы и свирепы»[192]; жестокость, коварность - характерные черты не только кочевников в целом, но и отдельных их правителей[193]. В тоже время наиболее выдающиеся политические лидеры номадов, по мнению китайских хронистов, отличались твердостью, храбростью, силой, умом, устанавливали законы[194].

Как мы видим, тон в оценке номадов авторами разных эпох и регионов довольно схож. Но гораздо важнее друтой момент - мир кочевников изображен статично, источники почти не отражают прогрессивных черт, за исключением сведений о создании обширных союзов и империй, а также появления письменности в раннее средневековье.

В научном осмыслении евразийские степи нередко представлялись как обширные пространства с децентрализованным населе-

нием. способным к интеграции только ради внешнеполитических целей. Еще в конце XIX в. В.В. Радлов писал:

«Могущество диких орд, сгруппировавшихся вокруг князя, может проявиться лишь тогда, когда эти орды нападают на вражескую область и когда противопоставление себя угнетаемым врагам вынуждает разные племена из чувства самосохранения держаться вместе, т. е. когда вся орда превращается в единое войско...» .

Сходное мнение высказывали О.

Важную роль в структурировании историко-географического пространства сыграли исследования Ф. Броделя. К классическому противопоставлению цивилизации и варварства он добавляет идею центр-периферийного взаимодействия, которая получила развитие в различных трактовках мир-системного подхода. Относительно номадов Ф. Бродель указывал, что в Старом свете степи были «запальным шнуром», который «при малейшей искре» готов был «воспламенится и сгореть по всей своей длине». Засуха или демографический подъем побуждали номадов «покинуть свои пастбища и вторгнуться к соседям»'1. Периферийный характер степного ареала, особые способы адаптации кочевников к земледельческому миру - ключевые темы современных исследований специалистов в области истории кочевников.

Одним из первых к проблеме «варварской» периферии обратился А.М. Хазанов, проанализировавший наиболее значимые линии взаимодействия крупных земледельческих государств с периферийными народами в период древности и средневековья". Относительно кочевников, по его мнению, периферийность выражалась не только в территориальном аспекте, но и в специфике социальных процессов: социогенез кочевников он ограничивал раннеклассовым уровнем'3. Возникновение государства у номадов ученый связывал только с завоевание оседлых народов 4.

Интересную (правда, неоднократно подвергавшуюся критике) циклическую модель, объясняющую динамику взаимодействия [195] [196] [197] [198] [199]

Китая и номадов, предложил Т. Барфилд. Согласно его точке зрения. возвышение Китая, рост численности населения и экономической мощи Срединного государства вызывали в степи ответные интеграционные процессы, которые приводили к возникновению у степняков обширных империй (Т. Барфилд предложил называть их «теневыми империями» - своего рода неполноценными «двойниками» земледельческих государств). Номады, оставаясь труднодоступными дія китайских армии, за счет набегов, грабежей и угроз получали доступ к ресурсам земледельцев, что позволяло временно консолидировать политические элиты в степях.

Таким образом в концептуальных разработках, связанных с историей номадов, отсутству ет единство мнений по вопросу о том, существовала ли тенденция к социально-политическому и культурному усложнению кочевой периферии. В связи с этим в данной статье мы постараемся на основе изучения историко-культурных процессов в Уйгурском каганате ответить на этот вопрос. [200] [201]

Специфику Уйгурского каганата и его отличия от предшествующих кочевых империй в связи со строительством в монгольских степях городов отмечали Л.Р. Кызласов[202], С.Г. Кляшторный[203] [204], С.В. Данилов , Н. Широиси[205], Н.Н. Крадин'[206] и др. Особое значение факту' принятия в качестве господствующей религии манихейства придавали В.В. Бартольд[207], Л.Н. Гумилев*[208] [209] [210] [211], К. Мэкеррас ',

А.К.

ской цивилизации[215] и факторов, обусловивших существенный рост сложности экономических, культурных и политических практик в уйгурской империи, до сих пор не была осуществлена.

Ретроспективное сравнение кочевых империй Центральной Азии конца III в. до н. э. - IX в. н. э. на основе указанных ниже критериев позволит оценить соотношение традиционных и инновационных компонентов в экономической, культурной и социально-политической сферах Уйгурского каганат и выявить специфичные черты данной кочевой империи. Среди важнейших критериев мы выделяем наличие городов с соответствующей экономической инфраструктурой, включая посад и прилегающие сельские поселения, возникновение иерархии городских поселений, транзитную торговлю, создание сети торговых мест и условий для перемещения купцов и товаров, существование письменности и ее распространение среди разных групп населения, формирование государства с центратьным и провинциатьным аппаратом управления, новый образ жизни элиты, связанный с культурными заимствованиями и размещением ее части в городах, появление новых общественных групп, не характерных дтя типичных кочевых социумов. Большинство приведенных показателей являются максимальными дтя кочевых обществ средневековой эпохи, но каждый из них. а особенно их совокупность, создают более или менее четкую шкалу для оценки уровня сложности разных кочевых империй.

Взаимодействие Китая с «северными варварами» хорошо прослеживаются с рубежа поздней бронзы - раннего железа. С ГѴ— III вв. до н.э. становится очевидной тесная взаимосвязь истории Китая с историей населения его северной периферии, высокая степень зависимости культурно-исторических процессов в Монголии от динамики исторического развития Поднебесной.

Возникновение империи Цинь (227-209 до н. э.), а затем более устойчивой Хань стимулирует интеграционные процессы в степи и приводит к образованию в конце III в. до н. э. империи Хунну (сюнну). Консолидация степного населения в империю, завоевание территорий с полукочевым и оседлым населением, контроль над частью оазисов Восточного Туркестана, присутствие среди кочевников китайских советников, мигрантов, захваченных

в походах земледельцев вызвали усложнение хозяйственноэкономической деятельности, управленческой организации и рост военной мощи хуннской державы.

Наиболее очевидно эти изменения отразились в появлении поселений с валами и элитных захоронений хуннской знати (могильники Суцзуктэ в Ноин-уле, Ильмовая падь. Дуурлиг нарс, Ца- рам. Гол мод и др.). На территории Центральной и северо- восточной Монголии исследователями зафиксировано не менее 17 городищ и поселенческих комплексов, датируемых хуннским временем. Для ряда из них характерна плотная застройка жилищами (например. Иволгинское городище), для других - наличие нескольких крупных зданий, возможно культового назначения (Гуа дов, Гуа дов 2, Тэрэлжийн дэрвэлжин, Барс хот II и др.)4'. Наряду со сведениями письменных источников о сложной клановоплеменной иерархии, полномочиях верховного правителя - шань- юя, военном могуществе и масштабных завоеваниях хунну, археологические данные подчеркивают более сложный характер хунн- ского общества по сравнению с предшествующими социумами северной периферии. В тоже время тенденции к усложнению хуннской империи имели определенные ограничения: 1) у специалистов (см, например, работы Н.Н. Крадина4) вызывает сомнение существование у хунну государства, так как отсутствовал гражданский аппарат управления и контроля, устойчивые фискальные изъятия; 2) кроме Иволгинского городища[216] [217] [218] и ряда других памятников рядом с городищами не зафиксирована сельскохозяйственная инфраструктура; 3) не ясна роль кочевников и кочевой элиты в транзитной торговле шелком; 4) отсутствует письменность.

Наследники хунну в степях Монголии - сяньбийцы и жужани (жуань-жуани) - не смогли достигнуть уровня сложности империи Хунну. Отчасти это объясняется слабым интеграционным импульсом из Китая, который пережил в III—VI вв. период ослабления, захват северной части китайских владений племенами тоба и мую- нами. раздробленность и междоусобицы. Господство сяньби и жужаней в степях Ценгральной Азии строилось почти исключительно на военной силе и подчинении других племенных групп номадов. Сколько-нибудь полноценная имперская инфраструктура

не была создана. Города как у сяньбийцев, так и у жужаней отсутствовали, нет сведений о письменности, о гражданском аппарате управления, об участии номадов в транзитной торговле, слабо представлены археологические памятники, особенно жужаней. Таким образом весь комплекс источников характеризует Сяньбий- скую державу и Жужаньский каганат как менее сложные имперские образования чем империя Хуину.

Эпоха Тюркских каганатов (552-744 гг.) ознаменовалась созданием обширнейшей империи от Черного моря до Маньчжурии - Первого Тюркского каганата (552-603), появлением у номадов письменности, тесным взаимодействием кочевых элит и согдийского населения Восточного Туркестана и Семиречья и целым рядом других культурных изменений. Правители тюрков осознали значение транзитной торговли, не случайно они стремились контролировать все основные маршруты Шелкового пути, начиная с Восточного Ту ркестана и заканчивая византийскими владениями. Согдийские купцы выступали в роли посредников в торговле шелком и другими товарами, а тюрки осуществляли военно-политическое обеспечение торговых операций и получали от них доходы. Поскольку в период господства тюрков торговый обмен интенсифицировался, а по территории каганата проходили многочисленные артерии и ответвления I ІІелкового пути, появлялись новые центры торговли, что вело к зарождению в контролируемой кочевниками зоне городов и их экономическому росту. Особенно показателен пример Семиречья, где именно в VI-VIII вв. зарождаются сравнительно большое число городов (Суяб, Невакет, Кулан, Батасагун и др.). В этих городах уже в конце ѴП - первой половине VIII в. от имени кочевых правителей развернулась чеканка монеты. Не случайно, что именно в западных части тюркских владений уже с ѴПІ-ІХ вв. веков очевидна тенденция к возникновению государственных институтов (Тюргешский каганат, Караханиды).

Что касается Центральной Азии, то Восточно-тюркский (603- 630) и Второй Тюркский (691-744) каганаты сохранили периферийный статус (властные институты не доросли до уровня государственных, в монгольских степях не возводились города, восточная часть тюркских владений к ѴП в. оказалась почти выключена из торговли шелком и т. д.), но и здесь происходило усложнение целого ряда сфер общественной жизни. Во-первых, восточные тюрки первыми стали получать шелк в качестве «даров» и даней и у них раньше возникла потребность в его сбыте.

Во-вторых, тюрки в Монголии многое заимствовали из управленческого опыта Китая. Однако тесные контакты кочевой элиты с выходцами из Поднебесной имели и обратный эффект - китаиза- цию элиты и утрату ей сплоченности (ассибийи - по Ибн Халду- ну), что вело к междоусобицам, гражданским воинам, расколу каганата. Не случайно в период правления Билые-кагана, по совету его ближайших сподвижников Кюль-тегина и Тоньюкука, проводилась изоляционистская политика. Надпись в честь Кюль-тегина содержит четкие установки по этому поводу: «...злобные люди так научали часть тюркского народа, говоря:

«Кто живет далеко, (тому табгачу дают плохие дары» ... И ... вы. люди, не обладавшие ... мудростью, послушавшись речи и подойдя вплотную, погибли (там) в большом количестве»[219], «...тюркский народ, когда ты идешь в ту страну (Китай. - С.В.), ты становишься на краю гибели; когда же ты, находясь в Отюкенской черни, лишь посылаешь караваны (за подарками), ... ты можешь жить, созидая свой эль...»[220].

В-третьих, именно в восточном ареале евразийских степей возникла тюркская письменность.

На фоне охарактеризованных выше кочевых империй хунну, сянбийцев. жужаней. тюрков, развитие Уйгурский каганат действительно было нетипичным. Одной из самых ярких черт в истории Уйгурского каганата было строительство городов. Первоначально административными центрами империи были ставки кагана. Так по распоряжению Элетмиш Бильге-кагана был возведен «беловатый лагерь и дворец» с крепостными стенами в землях чиков в Туве[221] [222] [223] [224]. Подобные ставки были устроены в Отюкенской черни «при слиянии речек Ябаш (Айбаш) и Т^куш»'18, «на западной окраине Отюкена, в верховьях (реки) Тез», в Касар Коруге и на востоке в Эльсере 1. В Терхинской надписи сообщается о сооружении в год дракона (752) ставки «посредине Отюкена, к западу от священной вершины Сюнгюз Ватикан»[225]. С.Г. Кляшторный предполагает, что речь идет об Орду-балыке (Карабалгасуне, Хара-балгасуне, Балак-

лыке) - столице каганата[226]. В памятнике из Могон Шине-Усу (Се- ленгинский камень) есть и прямое указание на строительство главной каганской ставки у «соединения Орхона и Балыклыка» (т. е. там. где будет находиться Орду-балык). Здесь был воздвигнут «государственный дворец и государственный дом»[227]. Помимо этого в надписи из Могон Шине-Усу есть упоминание и непосредственного строительства города. От имени Элетмиш Бильге-кагана указывается: «согдам и табгачам (китайцам. - С.В.) я дал (приказ) на (берегу) Селенги построить Бай-балык»[228].

Каким образом в степи оказалось оседлое население? Очевидно, что основная часть согдийцев и китайцев, скорее всего, попала в степь в ходе восстания Ань Лушаня в Китае и после его подавления. Также с установлением господства уйгуров в Монголии, в каганат устремились согдийские, китайские и арабомусульманские купцы с целью продажи престижные товары уйгурской элите. С принятием же уйгурской политической элитой манихейства в каганат стали переселяться манихейские общины согдийцев[229]. В итоге численность оседлых жителей в Уйгурском каганате стала весьма значительной, о чем свидетельствует не только возведение городов в Монголии и Туве, но и наличие рядом с ними поселений ремесленников и земледельцев. Среди жителей городов было немало уйгуров и других тюркоязычных народов. Арабский путешественник Тамим ибн Бахр, добиравшейся из Семиречья в Орду-балык, указывал, что последние 20 (либо 25) дней он продвигался среди «плодородных земель» с рынками и «многочисленными деревнями («поселениями», «большими деревнями»)», населенными «полностью или большей частью» тюрками, среди которых были «огнепоклонники и зиндики - манихеи[230].

Урбанистическая инфраструктура Уйгурского каганата включала разные по своей площади и назначению города. Особенно выделялась столица Уйгурского каганата, превратившаяся в настоящий степной мегаполис. По описанию Тамим ибн Бахра Орду- балык был «большим и богатым городом, вокруг которого располагались бесконечным рядом деревни. Город имел двенадцать же-

лезных ворот, здесь много народу, толкотни, рынков, товаров. Основная масса населения - манихеи-зиндики»5 . Это подтверждается описаниями и планами городища Орду-балык и его окрестностей. Наряду с крепостью с сохранившейся цитаделью и сторожевой башней вокруг фиксируются многочисленные усадьбы, деревенские поселения, торгово-ремесленные пригороды, поля, ирригационные каналы. Общая площадь всего комплекса составляет 25 кв. км[231] [232].

Среди других уйгурских городов в Монголии можно назвать Бсй-балык, Чилим балгас, Цаган Сумийн балгас, Тойтен-Толгой, Тайджин-Чуло и др.[233] В подчинении уйгуров находились и развитые города Турфана[234]. В Туве возникла целая оборонительная линия против кыргызов, состоявшая из административных центров, городищ, крепостей, глинобитных и каменных стен[235]. С центром империи уйгурские города и крепости в Туве связывал Пор- Бажын, расположенный на современной границе с Монголией.

Таким образом, в каганате сложилась иерархия городских центров: столичный город Хара-балгас - «областные» административные центры - провинциальные города и военные крепости для обороны от внешних противников. Показательна и полифункционатьность городов в Уйгурском каганаге - административное управление, ремесленно-земледельческая деятельность, торговля, осуществление религиозных культов и церемоний, военные крепости.

Говоря об усложнении производственных практик в Уйгурской империи, следует отметить активное участие согдийцев, танцев и других мигрантов в торгово-экономической жизни каганата. Существовала сеть аграрных и ремесленных поселений, особенно рядом с крупными городскими центрами. В степях производились

сельскохозяйственные орудия труда, посуда, различные ремесленные товары, выращиваюсь зерно’'. В отличии от других кочевников, испытывавших потребность в продуктах земледелия, уйгуры не были зависимы от поставок сельскохозяйственной продукции из Китая. Не случаен тот факт, что уйгуры получат и дары из Китая почти исключительно шелком либо монетой (до 200 тыс. связок монет). Размеры подобных даров достигали от 20-50 тыс. до 100 тыс. кусков шелка, а в IX в. - до 500 тыс. ку сков шелка[236] [237]. Китайский шелк шел как на удовлетворение запросов знати и престижные раздачи для племенных лидеров и воинов, так и продавался согдийцами в более западные страны.

Важнейшую роль в жизни уйгурских городов и экономическом развитии Уйгурского каганата играла торговля. В середине ѴІП - первой половине IX в. сложились благоприятные условия для развития торговли в каганате и транзитных торговых операций по территории Монголии. В определенном смысле можно сказать, что совпадение ряда слу чайных факторов позволили включить уйгурскую державу в систему многосторонних экономических связей. Прежде всего, следует указать на внешнеполитические обстоятельства, способствовавшие активной деятельности согдийских купцов в Монголии. Во-первых, это захват Тибетом в 60- 90 гт. ѴШ в. всего «центрального участка Великого шелкового пути от Ичжоу до Ганьсуского коридора. Это вынуждаю торговцев везти товары, поступавшие из Китая либо наоборот транспортируемые в Поднебесную, через монгольские степи. «Уйгурский путь», упоминаемый в танских источниках, шел из Бэйтина (Беш- балыка) к оз. Баркуль и датее к Хара-батгасу. Затем дорога пролегала на юго-восток через Ордос в Чанъань[238].

Во-вторых, мощный импульс для развития евразийской торговли дал Арабский халифат. Превратившись в огромную империю, объединившую целый ряд стран и территорий с производственными центрами (Ближний Восток, Персию, Египет и др.), халифат сам бьиг наиболее мощным потребителем продукции из стран Дальнего Востока, Индии, Европы. В то же время он во мно-

гом обеспечивал тогдашнюю мировую торговлю своим серебряным дирхемом и товарами. При Аббасидах во второй половине VIII в. ежегодно казна получала до 400 млн. дирхемов. В Багдад стекались сотни тысяч килограмм серебра, что создавала огромный спрос на ремесленную продукцию, предметы роскоши и т.д. Купцы халифата существенно расширили сеть торговых коммуникаций, охвативших и евразийские степи[239]. Арабский халифат стал центром евразийской мир-системы и главным посредником в азиатско-европейской торговле. В-третьих, важными контрагентами и посредниками в торговли были растущие города Семиречья и Средней Азии. Эго вело к интенсификации товарного обмена по шелковому пути и более тесному взаимодействию традиционных центров производства и торговли в Евразии (Китай, Восточный Туркестан, Средняя Азии, Персия, Кавказ, Византия, Средиземноморье, Западная Европа).

Также наблюдался развитие уйгу ро-китайской торговли. После подавления восстания Ань Лушаня сложилась более или менее устойчивая структура поставок товаров из Уйгурии в империю Тан. В 760-е - 770-е гг. уйгуры, как правило, поставляли танскому двору от нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч лошадей в обмен на шелк. Правда, зачастую лошади были «слабыми», а уйгуры все равно получали 40 кусков шелка за каждую особь. Со- гдийцы в основном специазизировались на продаже приобретении престижных товаров. В Чанъани находилась колония согдийцев (ок. 2000 человек), но со временем число уйгурских представителей в Китае были ограничено до 200 человек[240].

Подъем торговой деятельности в Уйгурском каганате был невозможен без благоприятных условий внутри империи. Согдийцы, особенно после окончательного утверждения манихейства в каганате в конце VIII в., получили широкие возможности для развития торговли. Согдийские колонисты в Монголии имели устойчивые связи с торговцами из Китая, Восточного Туркестана, Семиречья, Индии, Арабского халифата. В каганат стекались товары с его северных и восточных окраин (пушнина, металлы, скот и др.). Тем самым Уйгурский каганат выступал посредником не только в широтной торговле Китая со странами Среднего Востока, но и в торговых контактах империи Тан с северными народами. Большое

внимание уделялось торговой инфраструктуре. На всем протяжении «уйгурского пути» действовали рынки. Особенно славилась своими рынками столица каганата. К тому же на степном участке торгового пути из Турфана до Орду-баіыка, по свидетельству Та- мим ибн Бахра, существовала система промежуточных станций и поселений с рынками'’7, которые обеспечивали передвижение купцов с товаром (подобие ямной системы у монголов).

Существенные изменения происходят в религиозно-культурной сфере. Прежде всею, необходимо указать на принятие уйгурской элитой манихейства. Со временем манихейство прочно укоренилось в каганате. По словам Тамим ибн Бахра, среди жителей городов и поселений было много манихеев'’8. Важным показателем было развитие письменности. В Уйгурском каганате, как известно, наряду с тюркскими руническими надписями, создавались тексты согдийским и производным от него уйгурским письмом.

Также имеются основания полагать, что в империи уйгуров возникла одна из форм раннего государства. Изначально система управления в Уйгурском каганате была традиционной для крупных кочевых образований. Центральный аппарат во главе с каганом включал левого (восточного) и правого (западного) шадов, внутренних и внешних «великих буюруков» (в кит. источниках «министров»). Интересы империи в племенах представляли туту- ки-наместникіг'. Однако в дальнейшем в Уйгурском каганате в связи с ростом городов и численности оседлых общин наблюдается усложнение системы управления. Уйгурская элита стала получать доходы не только от продажи согдийцами излишков шелка и обмена в Китае лошадей на шелк, но и от торговли, ремесленной деятельности, земледелия. Поощряя их развитие, уйгуры собирали налоги и пошлины. Особенно доходными были многочисленные рынки на территории империи. Возможно, что проводниками более рациональной фискальной политики были согдийцы, некоторые из которых, если судить по примеру министра Ань Юньхэ, могли занимать довольно значимые посты в каганате. По всей вероятности развивалось городское управление, и возникла иерархия городских чиновников. [241] [242] [243]

Постепенно меняется и характер управления зависимыми племенами. В надписи из Могон Шине-Усу указывается, что после установления Элетмиш Бильге-каганом контроля над чиками, он дал им «тутука, ышбаров и тарханов»[244] [245]. Как мы видим, уже в первые годы существования каганата в его провинциях создавалась определенная иерархия управленцев. Более содержательная информация имеется в отношении уйгурского управления си и кида- нями. Эти данные относится ко времени падения каганата и дают возможность представить функции местной администрации на пике ее развития. В «Цзю Таншу» указывается, что «у народа си и киданей находились уйгурские уполномоченные по надзору и попечению. наблюдавшие за поступлением ежегодной дани» и также следившие за китайцами. Когда Уйгурский каганат пал, то помощника командующего Ши Гунн-сюй в результате соглашения с си и киданями схватил и казнил «более 800 человек» '. Данный эпизод можно рассматривать как прямое указание на численный рост провинциальной администрации и развитие ее функций. Также в Уйгурском каганате были мелкие чиновники, обслуживающие торговые пути («служители» станций у Тамим ибн Бахра).

Приведенные выше сведения о функциях должностных лиц в отдельных регионах уйгурской империи позволяет высказать предположение о том, что во всех областях Уйгурского каганата наряду с племенными органами управления существовала сеть провинциальных и местных чиновников с военными и гражданскими полномочиями, что является одним из свидетельств формирования государственности. Однако государственные структуры в Уйгурском каганате не сложились в устойчивую политическую систему. Кочевые традиции, доминировавшие в политической сфере, определяли зависимость политических институтов от характерных для номадов вызовов. Прежде всего, это касалось солидарности кочевой элиты в условиях получения и распределения среди представителей военно-административной и племенной знати огромных доходов. Прямым отражением противоречий в элитарной среде империи стали мятежи и перевороты 830-х гг. К тому же намечавшийся политический кризис каганата совпал с чередой стихийных бедствий, эпизоотий, неурожаев, голода и эпидемий, что привело к росту смертности и миграциям: «поселения опусте-

ли», «бездомные люди бежали в пустыни», «умиравшие в пути устилали пустынные районы»7". И, наконец, решающее значение в условиях политического и экологического кризиса приобрела внешняя угроза - вторжение кыргызов. Захват кыргызами Орду- балыка привел к уничтожению всей имперской системы, переселению у йгу ров и других племен, а также к сравнительно быстрому опу стению городов и исчезновению земледельческих поселений.

Камалов А.К. 2001, 182- І 83.

В социальном отношении развитие каганата также имело специфичные черты. В каганате формировались социальные группы не характерные для крупных объединений номадов в Центральной Азии - манихейское духовенство, согдийское купечество, земледельцы, ремесленники. Уйгурская знать (военно-аристократическое окружение кагана и высшее имперское чиновничество) в отличие от типичной аристократии кочевых империй жила не столько за счет получения «даров» из Китая, сколько за счет регулярных фискальных доходов и продажи шелка. Несмотря на появление нескольких привилегированных групп, сословно-классовая структура в Уйгурском каганате не сложилась. Прежде всего, это объясняется коротким с точки зрения исторических процессов периодом су ществования Уйгурской державы. Очевидно, что политическая интеграция в кочевых обществах (в данном случае в Уйгурском каганате) опережала процессы социальной дифференциации. Зачатки сословности в каганате возникали не столько из- за особых социально-экономических позиций знати, сколько за счет ее вхождения в состав управленцев империи. Для кочевой аристократии из-за особенностей кочевой экономики всегда было трудно закрепить свой привилегированный статус (богатство кочевников не стабильно). Поэтому получение и сохранение богатство было возможно только в имперских городах. В связи с этим появление городов в Уйгурии - это явление тесно связанное с формированием особой имперской знати, которая концентрировала свои богатства в городах (при этом она оставалась кочевой аристократией, владевшей большими стадами, но рост экономических ресурсов такой знати происходил за счет доходов государства и торговли шелка). Сочетая городской образ жизни и выезд на кочевья, высшая уйгурская знать не могла оформиться в отдельную социальную группу, не связанную с рядовыми кочевниками. Поката

зательно, что после разгрома каганата кыргызами представители уйгурской элиты бежали вместе со своими племенами и кланами[246]'.

Подводя итоги, можно отметить, что в Уйгурском каганате наряду с письменностью и сложной этносоциальной структурой появляются сеть городов с бюрократией, в долинах Орхона и Толы развивается земледелие с использованием ирригации, имеются все основания говорить о возникновении ранней государственности. Венцом данных изменений стало принятие элитой кочевой империи манихейства. По многим показателям каганат достиг возможного в условиях монгольских степей предела роста сложности. Однако события, связанные с падением Уйгурского каганата, показали, что сложные общественные структуры в степи были не устойчивыми и дискретными. Прежде всего, это объясняется тем, что факторы, обеспечивавшие рост сложности уйгурской империи носили не эндогенный, а преимущественно экзогенный характер. В дальнейшем рост сложности политий, созданных номадами, обеспечивался только захватом кочевниками областей и регионов с оседлым населением (Ляо, уйгурские княжества в Восточном Туркестане, Караханиды. Монгольская империя).