КНИГА ПЕРВАЯ

Организация республиканского правительства. - Образование государственного совета. - Противодействие со стороны народа. - Суд и приговор над питью роялистскими предводителями: лордами Гамильтоном, Голландом, Каплем, Норвичем и сэром Джоном Овеном.

Я рассказал о падении старой монархии и о насильственной смерти короля, достойного уважения, хотя дурно и неправосудно управлявшего своим народом. Теперь мне предстоит рассказать о тщетных усилиях революционного правительства основать республику и о непрерывно колеблющемся, хотя сильном и славном, правительстве революционного деспота, достойного удивления по его смелому и светлому уму, несмотря на то, что он поразил и разрушил в своей стране сначала законный порядок, а потом свободу. Люди, которых Бог избирает орудиями своих великих предназначений, обыкновенно полны противоречии и та-инственности; он дает им и совмещает в них, в глубоко затаенной пропорции, достоинства и недостатки, здравые мысли и заблуждения, величие духа и слабости, и эти люди, озарив современный им мир блеском своих дел и судьбы, сами остаются под покровом своей славы, неведомыми для всех, то благословляемые, то проклинаемые не знающим их человечеством.

При открытии долгого парламента 3 ноября 1640 г., палата депутатов состояла из пятисот шести членов. В 1649 г., после казни короля, когда эта палата уничтожила монархию и провозгласила республику, уже едва оставалось сто членов, участвовавших в ее заседаниях и дейст-виях. В течение февраля восемь раз происходила подача голосов, и в самом многолюдном заседании наличных членов было семьдесят семь .

Сократившееся таким образом и превратившееся в победоносную дружную партию, это собрание с жаром приступило к организации республиканского правительства, полное в одно и то же время и веры, и тревожного чувства.

Через шесть дней, 13 февраля, СкоТт представил свое донесение палате. Вся практическая часть правительства вверялась государственному совету. Ему предоставлялась власть располагать общественными силами и доходами, заведовать полицейским надзором, предупреждать всякое нарушение общественного спокойствия, арестовывать, допрашивать и заключать в тюрьму всякого, противящегося его предписаниям, вести государственные сношения с другими державами, управлять колониями и наблюдать за коммерческими интересами. Таким образом он был облечен почти неограниченной властью, с подчинением парламенту и, согласно инструкциям, данным парламентом, единственным средоточием национальной верховной власти .

На другой и на третий день, котируя отдельно каждое лицо, палата избрала сорок одного государственного советника, в том числе были: пять бывших пэров, пять высших городских сановников, три военачальника (Ферфакс, Кромвель и Скиппон) и двадцать восемь сельских джентльменов или граждан; почти все они были члены палаты. Назначение бывших пэров встре-тило возражения: демократы хотели, чтобы они, подобно самой палате лордов, были устранены от всякого участия в правительстве республики; политики, напротив, с жаром ухватились за этих вельмож, еще сильных по богатству и имени, которых собственный фанатизм или низость предали в руки партии, разрушившей их сословное значение. Список, представленный парламентскими комиссарами, был принят весь сполна, исключая два имени, Эйртона и Гаррисона, которых, вероятно, сочли уже слишком преданными Кромвелю; их заменили двумя республиканцами, недоверчивыми и не-расположенными к армии и ее предводителям.

Когда они собрались в первый раз (17 февраля 1649 г.), от них потребовали подписку в том, что они одобряют все, что было сделано для осуждения короля и низвержения монархии и палаты лордов. Только четырнадцать государственных советников присутствовали в этом собрании; из них тринадцать безоговорочно подписали предложенную декларацию, и на другой день было созвано но-вое собрание; в него явились тридцать четыре члена, и в тот же день Кромвель представил парламенту отчет о том, что происходило в собрании. Еще шесть советников дали подписку; стало быть, с первыми тринадцатью составилось всего девятнадцать подписавшихся, затем двадцать два члена не хотели подписаться. Они говорили, что решились впредь верно служить правительству нижней палаты - единственной верховной власти, которая уцелела и осталась необходимой для поддержания прав и благоденствия народа; но, по разным причинам, выраженным более или менее ясно, отказывались признать себя участниками в прошедших событиях. Смущенная палата тотчас приступила к решению дела, воспретив всем при-сутствующим членам оставлять залу без именного дозволения; но здравый политический смысл восторжествовал над личными страстями, и не захотели, чтобы в первые дни республики возник раздор между республиканцами: цареубийцы поняли, что они оказались бы слишком слабыми, если бы остались одни. Палата ограничилась приказанием, чтобы назначенные ею государственные советники собрались на совещание о том, как поступить в настоящем обстоятельстве, и потом представили бы палате свое мнение. Дело уладилось без дальнейшего шума: удовольствовались отобранием от несогласных членов совета подписки в верности на будущее время, и эти члены сели рядом с цареубийцами в республиканском государственном совете .

Это соглашение было преимущественно делом, с одной стороны Кромвеля, а с другой сэра Гэнри Вена, замеча-тельнейшего, искреннейшего и наиболее мечтательного из гражданских республиканцев. Это был пламенный рево-люционер и он же ненавидел революционные насилия.

Кромвель был прав, потому что тот же самый Вен и то же самое большинство государственного совета, отказавшееся принять на себя участие в ответственности цареубийц, едва только утвердились на своих местах, тотчас избрали себе президентом (10 марта 1649 г.) Брадшоу, президента верховного суда, постановившего приговор над Карлом I; а через три дня Вен с несколькими товарищами отправлялся в скромный домик в Гольборне, чтобы предложить должность секретаря совета одному родственнику Брадшоу. Это был Мильтон .

Палата, кроме учреждения государственного совета, занялась в то же время установлением судов. Вопрос был неотлагательный, потому что приближалось время открытия их трехмесячных заседаний, и никто не допускал мысли, чтобы обычное течение судебных разбирательств в стране могло быть прервано. Из числа двенадцати верховных суден десять были назначены самим парламентом, когда вспыхнула гражданская война. Впрочем, шесть судей отказались принять присягу в верности республике (8 февраля 1649 г.), а другие шесть согласились продолжать отправление своих должностей только с тем условием, чтобы палата формальным объявлением подтвердила древние законы страны и чтобы судьям предоставлено было, по-прежнему, принимать их в основание своих решений.

Великий адмирал граф Варвик был дружен с Кромвелем; но он был решительный пресвитерианин, не внушавший республиканцам ни малейшего доверия к себе, да и сам не желавший жертвовать собственным спокойствием для службы им. Он был уволен от должности (20 февраля 1649 г.); адмиральские обязанности отданы были в распоряжение государственного совета, который возложил их на комитет, составленный из трех членов, душою которого был Вен; командование же флотом перешло в руки трех офицеров: Попгама, Дэна и Роберта Блека, просвещенного и воинственного пуританина, уже испытанного в сухопутной армии и долженствовавшего впоследствии заявить на морях силу и славу республики, которой он служил с непоколебимою и неустрашимою преданностью .

Палата касалась всего и обо всем заботилась: законодательство, дипломатия, юстиция, полиция, финансы, армия, флот - все было в ее руках. Желая показать себя столь же беспристрастною, как и деятельною, она положила, чтобы члены, отделившиеся от партии победителей в минуту окончательного разрыва с королем, снова заняли в ней свои места; но поставила им в обязанность до такой степени отречься от их прежних мнений, что очень немногие из них могли на это решиться. Чтобы заполнить пустые места, палата дозволила несколько новых выборов, но в очень ограниченном числе: только семь в продолжение шести месяцев, потому что она не доверяла избирателям; она повелела даже образовать комитет, который бы подготовил новый избирательный закон и порядок вступления нового парламента. Но все это были одни демонстрации, а не твердые и положительные решения, "Обратимся за советом к священному писанию, - говорил Генри Мартин, - когда Моисей, ребенком, был найден на реке и принесен к дочери фараона, она велела всюду искать мать его, которая бы и была ему кормилицей, что вполне и удалось. Наша республика также - только что родившийся ребенок, и ребенок весьма нежного сложения; никто так не способен вскормить этого ребенка, как мать, произведшая его на свет; остережемся отдавать его в другие руки, пока он не подрастет и не окрепнет" .

Генри Мартин сказал не все: не только республика не могла жить без попечений палаты, но когда эта всемогущая палата захотела укрепить республику, сделать ее сильною, то увидела, что сама она слишком слаба для соверше-ния этого подвига; у ней достало сил только на то, чтобы переходить от поспешности к отсрочкам и от робкой нере-шительности к смелому насилию.

Не бывшие при объявлении альдермены были вызваны в суд и с гордой откровенностью высказали истинную причину своего отсутствия. "Что тут делалось, то было противно моей совести и моим клятвам , - сказал сэр Томас Соме, считавшийся также в числе членов палаты. "У меня сердце не лежало к этому делу", - ответил Ричард Чамберс. Они оба были отрешены от их муниципальных должностей и объявлены неспособными ни к какой общественной службе. Сэр Томас Соме даже был изгнан из парламента. Но когда надо было заменить этих лиц другими, встретилось большое затруднение в отыскании преемников им; семь последовавших один за другим отказов ясно показали нерасположение граждан. Обед, данный палате преданной ей частью Сити, не совсем загладил нанесенный удар, и чтобы поставить городское сословие в возможность отправлять общественные должности, палата принуждена была дать сорока и даже в некоторых случаях десяти своим членам право действовать ее именем .

Те же препятствия, то же противодействие являлись всюду. Парламент повелел во всех публичных местах разрушить королевские эмблемы; но четыре раза было подтверждено это повеление, и ему так плохо повиновались, что через два года со времени основания республики парламент принужден был снова подтвердить об исполнении его, под ответственность приходов. От духовенства, пользовавшегося бенефициями, от членов Оксфордского и Кембриджского университетов, от всех лиц, занимающих общественные места - шерифов, мировых судей и др. требовали обязательства в простой верности республике, и тысячами приходили отказы, публично одобренные и под-твержденные важнейшими местами и лицами, как например, собранием пресвитерианского духовенства, бывшем в Лондоне в 1650 г. . Только в январе 1650 г., год спустя после смерти короля, осмелились переменить во флоте названия кораблей, напоминавших королевскую монархию . Весной того же года в Лондоне спускали новый фрегат в присутствии всего государственного совета; имели сильное желание дать этому фрегату имя Английская Республика, "но рассудили", пишет Крулле к кардиналу Мазарини, "что если фрегат погибнет - что легко может случиться с каждым судном - тогда это будет дурное предзнаменование", и - отказались от смелой затеи .

Ничто гак не раздражает власти, особенно власти, одержавшей победу, как чувство собственного бессилия; и когда оно овладевает ею, она старается скорей совершить какой-нибудь поступок, выражающий силу, как бы с целью развлечься от этого чувства или в отместку ему. Это республиканское правительство, в ходе дел которого было столько неодолимых задержек, имело в своих руках нескольких знатнейших роялистских предводителей; то были: герцог Гамильтон, граф Голланд, граф Норвич, лорд Кэпль, сэр Джон Овен - мощные обломки последних битв гражданской войны, в разные дни попавшие во власть парламента и уже несколько месяцев содержавшиеся у него в плену. Была одна минута, когда они могли считать себя освобожденными. В ноябре 1648 г. обе палаты подавали мнение: герцога Гамильтона заставить уплатить 100 ООО фунт, стерл. пени, а прочих изгнать из королевства . Но прежде исполнения этого мнения подавшие его пресвитериане были изгнаны из нижней палаты, а индепенденты, оставшись одни господами, формально отменили его и продолжали держать пятерых роялистов в тюрьме, объявив о намерении подвергнуть их судебному процессу . Когда через несколько дней начался другой громаднейший процесс - процесс над королем, лорд Кэпль, равнодушный к грозящей елгу самому опасности, с увлечением гордого джентльмена и доблестного солдата, 15 января 1649 г. написал из лондонской башни письмо к Кромвелю, представляя ему всю огромность покушения и заклиная его спасти короля.

"Я позволяю вам думать, - говорил он, - все равно, какие бы ни произошли от того для меня неприятные по-следствия, я позволяю вам думать, что нет честного средства служить моему несчастному государю, средства, к которому я, при всей смелости, не вдруг прибегнул бы собственно для него; но нет также на земле более драгоценного для меня счастья, как превзойти всякого в преданности, которой я обязан этому государю. Мое настоящее положение лишает меня всякой возможности что- либо сделать; мне остается только молиться за него Богу и обратиться к вам, на которого я смотрю как на цифру, дающую смысл и ценность множеству следующих за ней

257 нулей". Он пространно развивает, в выражениях то язви-тельных, то льстивых, все долженствующие убедить и пре- \ клонить Кромвеля причины - со стороны религии, закона, политики, долга, чести, выгоды, гордости и личного честолюбия, и оканчивает так: "Мое заключение будет весьма откровенно, чтобы вы через то еще более уверились, что я перед вами чистосердечен во всем. Древние учреждения и издавна существующие законы нашего королевства составляют мое наследство, мое природное право; если бы кто-нибудь вздумал обязывать меня к тому, что для меня хуже смерти, я разумею малодушное отступничество от этих законов - то я выбрал бы смерть, как меньшее зло. Я также имею право поддерживать королевскую власть, хранящую наши законы, власть, которая по одному этому ее качеству мне дороже жизни. Наконец, на главе короля, моего настоящего государя, и все мое право, и весь мой долг, по неоценимым милостям, мною от него полученным. Если бы угодно было Богу, чтобы жизнь моя, принесенная в жертву, могла спасти его жизнь! Если бы вы могли сделать так, чтобы она пригодилась с пользой для „этой цели, я доказал бы вам столько признательности, сколько сами вы не стали бы ожидать от людей, которым оказали величайшие услуги, и я умер бы вашим преданнейшим другом .

VT м

ГЧЭПЛЬ

Кромвель не отвечал на это письмо, но не забыл его. Он был одарен той беспощадной сметливостью, которая умеет оценить достоинство врага и выводить из этой оценки одно только заключение: о необходимости избавиться от врага. 1 февраля палата одобрила проект образования нового верховного суда, который, по этому проекту, состоял из шестидесяти членов, с тем, что пятнадцати членов достаточно для постановления решения. Брадшоу был назначен президентом

этого суда, которому и поручено судить разных преступников, в особенности же герцога Гамильтона, лорда Голланда, лорда Норвича, лорда Кэпля и сэра Джона Овена. Процесс приказано начать немедленно .

На другой день, 2 февраля, с наступлением ночи, лорд Кзпль, которому нашли средство передать веревку, спустился из тюремного окна в ров. Ему сказано было, в котором месте легче всего перейти ров, но ошибся ли он местом, или вода и тина во рву оказались глубже, нежели предполагали, только он утонул по шею и очутился в таком положении, что оставалось, отказавшись от дальнейших пй пыток, просить помощи. Высокий рост и несокрушимое мужество спасли его; он добрался до противоположного берега, где его ожидали друзья, которые тотчас и проводили его в Темпль. Там скрывался он два дня. Правительство, встревоженное его бегством, велело строжайше искать беглеца. Один из вернейших друзей его рассудил, что в Темпле ему оставаться небезопасно, потому что там слишком много бывает народа, и что гораздо вернее будет скрываться в скромном домике в Ламбете, В тот же вечер лорд Кзпль вышел с одним этим другом, чтобы спуститься к Темзе и сесть в первую попавшуюся лодку. Было уже так поздно, что на Темзе только и оставалась одна лодка. Они сели в нее и велели везти себя на другую сторону, в Ламбет. Лорд Кэпль был тщательно переодет, но потому ли, что его спутник, как говорили, назвал его по неосторожности милордом, или по другому какому-нибудь признаку, только лодочник заподозрил их; когда они вышли на берег, он стал следить за ними, заметил дом, в который они вошли, потом отправился к одному офицеру и спросил: "Что вы мне дадите, если я приведу вас к дому, где лорд Кэпль?" Офицер обещал ему 10 фунт, стерл.; лодочник сдержал слово: лорд Кэпль был взят и снова отведен в тюрьму .

9 февраля суд открыл заседания. Из комиссаров, дол-женствовавших, по назначению, составлять присутствие, пятьдесят были налицо. Привели пятерых подсудимых, несходных как по осанке и речи, так по положению и характеру. Герцог Гамильтон был вельможа, придворный политик, искренне привязанный к королю и всегда желавший служить ему; но больше придворной службы его занимало поддержание того кредита или той популярности, которой он пользовался в своем настоящем отечестве - Шотландии; он дорожил своим влиянием на все существовавшие там партии и, наконец, он не задумался бы уве-личить затруднения или опасности своего государя, если бы в то же время мог облегчить или отдалить свои собственные. Лорд Голланд - ветреный придворный, человек подвижный, жаждущий наслаждений и денег, небогатый ни убеждениями, ни способностями, ни правилами нравственности; он добивался и добился милости сначала герцога Буккингема, потом королевы Генриетты-Марии, потом самого короля, потом, наконец, парламента - переходя, сообразно нуждам и внушениям страха, из одной партии в другую, и во всех оставляя о себе дурную славу; имел какие-то сомнительные отношения при французском дворе и навлек на себя несколькими ли неосторожно сказанными язвительными словами или, как утверждают, известными отношениями к женщине, ревнивую неприязнь Кромвеля. Граф Норвич - веселый кавалер, легкий характером, полный горячего усердия исполнить свой долг перед королем и услужить друзьям; самим врагам он не внушал к себе вн злобы, ни страха. Сэр Джон Овен - простой дворянин из княжества Валлийского, честный и мужественный, не питавший в себе ни чувства честолюбия, ни личных расчетов; безвестный мученик своего убеждения и преданности, нисколько не думавший ставить себе в достоинство эту преданность. Наконец, лорд Кэпль, равно благородный и сердцем, и происхождением, достойный наследник своего деда, который славился в гряЖстр17 гтяоиннъти строгими нравами. У него был полный дом (так говорил о нем внук), и он веру свою подтверждал делами, рассыпая на бедных столь обильную благостыню, что был пищей для алчущих, питьем для жаждущих, очами для слепых, ногами для расслабленных, и мог бы поистине быть назван великим милостынераздавателем Царя царей". Лорд Кэпль нес с собой всюду - в парламент, ко двору и в лагерь военный - все те же свои крепкие родовые добродетели, и Карл I нередко, смотря по временным обстоятельствам, испытывал на себе то дух независимости лорда, то его неизменное благородство. Группа, составленная из этих пяти человек, представляла почти совершенно полное и верное изображение роялистской партии, в ее как благороднейших, так и наименее стоящих уважения элементах, и казалось, что в их лице вся партия предстала обвиненная перед верховным судом, заседавшим в Вестминстер-Галле, через несколько дней после суда, осудившего короля .

Гамильтон сохранял явное спокойствие и просил, чтобы ему дали время вытребовать из Шотландии нужные бумаги. Суд соглашался на отсрочку, но весьма недостаточную, и когда он стал настаивать, Брадшоу сказал ему: "Вы долго содержались в тюрьме и должны были приготовить к процессу ваши доказательства". Уже после осуждения герцога от него настойчиво требовали некоторых открытий относительно прошедшего; для этой цели Кромвель даже нарочно посылал к нему с обещанием не только спасти ему жизнь, но и возвратить его в прежнее состояние. "Если бы у меня было столько жизней, сколько волос на голове, - отвечал Гамильтон, - то скорей я пожертвовал бы всеми ими, нежели согласился бы выкупить их таким позорным средством". Высшее и безвыходное несчастье возвышает души, из которых оно не успело вырвать всей добродетели .

Лорды Голланд и Норвич старались только уменьшить силу фактов, в которых их обвиняли, и скромностью приемов и речей расположить умы судей сколько-нибудь в свою пользу

Лорд Кэпль не только сохранил свое достоинство, но даже показал себя гордым и жестким. Не обращая внимания на суд, он бросал кругом на присутствовавших строгие взгляды, как бы упрекая их в том, что они тут. Он утверждал, что по смыслу кольчестерской капитуляции и объяснениям самого генерала Ферфакса, сохранение жизни ему было обеспечено. "Я военнопленный, - сказал он, - мне дана была пощада, и всем судейским мантиям в мире не о чем рассуждать со мною". Во всяком случае он непременно хотел быть судимым своими пэрами. "Хотя король и лорды отброшены в сторону, но основные законы страны еще в своей силе. Я напоминаю вам о великой хартии и о требовании прав. Где суд присяжных? Я его здесь не вижу. Я хочу видеть учрежденный надо мной суд присяжных, и пусть суд присяжных видит меня. Я думаю, не найдется такого примера, чтобы был человек приговорен к смерти без парламентского билля и без суда присяжных". "Вы ошибаетесь, - заметил ему Брадшоу, - вас судят судьи, которых назначить угодно было парламенту и которые судили лиц выше вас" .

Когда генеральный прокурор произнес заключение, требуя, чтобы лорд Кэпль был повешен, потом чтобы тело его было выставлено на позор и разрублено по частям, подсудимый содрогнулся. "Впрочем, - проговорил он, - как бы ни поступили со мной здесь, там будет для меня лучшее воскресение" .

Все пятеро были приговорены к отсечению головы. Когда президент прочитал приговор, сэр Джон Овен очень низко поклонился судьям и поблагодарил их. Один из присутствовавших спросил: "За что?" "Великая честь, - отвечал он, - для бедного валлийского дворянина потерять голову в сообществе этих благородных лордов", и он прибавил, приправив речь проклятием: "Я боялся, чтобы этим людям не вздумалось меня повесить'" .

Верховный суд, однако, был заботлив, и желал ли он оказать какое-нибудь милосердие или ему не хотелось взять на одного себя всю ответственность за свою строгость - только он, постановив приговор о приведении его в исполнение, представил на окончательное разрешение парламента .

На другой день, 7 марта, граф Уорвик, брат лорда Голланда, леди Голланд, леди Кэпль и многие другие мужчины и дамы из их родных и друзей явились у дверей парламента и просили дозволить им лично умолять о помиловании осужденных. Их ввели, и они подали свои просьбы. Но палата, выслушав эти просьбы, объявила, что она не имеет повода входить в рассмотрение их, что она в этом деле положилась на беспристрастие суда, постановившего приговор. Главным предводителям хотелось, не вмешиваясь уже в это печальное дело, воспользоваться строгостью ими выбранных судей; но суд, со своей стороны, решился не оставлять на одном себе всей массы ответственности; он дал осужденным двухдневный срок, чтобы они могли снова ходатайствовать перед парламентом .

Принужденные решать сами, республиканские предводители последовали только внушению собственных чувств вражды и страха. Герцог Гамильтон, ни по личности, ни по своему шотландскому происхождению, не возбуждал к себе никакого сочувствия; его просьба прямо была отвергнута. У лорда Голланда были друзья; его брат и супруга находились тут; он сам был человек обязательный и кроткий; переходя через все партии, он во всех основывал знакомства и оказывал услуги; но Кромвель и Эйртон ненавидели и презирали его; помилование его было отвергнуто большинством одного голоса. Относительно лорда Норвича голоса разделились поровну. Председатель палаты сказал, что он лично ему обязан; что он однажды навлек на себя неудовольствие короля и только по милости лорда Норвича не пострадал через то; поэтому он не в силах не подать за него голоса. Лорд Норвич был спасен, точно так, как лорд Голланд погибал, большинством одного голоса. Никто ни слова не говорил за сэра Джона Овена. "Как жаль! - сказал полковник Гёчинсон сидевшему рядом с ним Эйртону. - Столько народа хлопочет об освобождении лордов, и никто слова не промолвит за этого дворянина, точно так же, как и они, осужденного. Если вы поддержите меня, я готов за него говорить, потому что он, как видно, здесь всем чужой, без друзей и покровителей". Эйртон обещал поддержку. Гёчинсон пошел отыскивать просьбу бедного валлийца, которая оставалась у палатского клерка; он велел прочесть ее, с воодушевлением заговорил в защиту просителя; Эйртон поддержал - и сэру Джону Овену была дарована жизнь большинством пяти голосов .

Оставался лорд Кэпль, составлявший для его родных и друзей предмет страстной заботливости и деятельнейших ходатайств. Все меры для спасения его были испытаны; предлагали, даже давали деньги людям, обещавшим помогать своим влиянием. Возникло продолжительное прение; некоторые говорили за него, выставляя его добродетели и утверждая, что он никогда их не обманывал и всегда показывал себя тем, чем был действительно, - человеком, преданным королю. Затем Кромвель начал речь и в первых словах выразил более, нежели кто-либо, уважения и благорасположения к лорду Кэплю. "Но, - прибавил он потом, - усердие к пользе общественной преобладает во мне над чувствами личной приязни, и я не могу не сказать вам, что в настоящую минуту вам предстоит решить вопрос: хотите ли вы спасти жизнь вашему жесточайшему врагу? Я очень хорошо знаю лорда Кэпля: это будет последний человек в Англии, который расстанется с мыслью о королевстве; у него много мужества, ловкости и великодушия; у него много друзей, которые ему не изменят; пока он жив, каково бы ни было его положение, он будет у вас камнем на пути. Для блага республики я считаю себя обязанным подать голос против его просьбы". И просьба была отвергнута, неизвестно в точности, каким большинством .

Исполнение приговора было назначено на другой день, 9 марта. Ночью лорд Кэпль просил друга своего, пастора Морлея, который пришел навестить его в тюрьме, дать ему причаститься: "Я желаю, - сказал он, - принять причастие от священника, принадлежащего к партии короля, и по обряду английской церкви. Кажется, я не могу обвинять себя ни в каком важном грехе против моей совести, разве только в том, что подал в парламенте голос в пользу смерти милорда Страффорда. Я сделал это против совести, не по какой-нибудь злобе к человеку, а из малодушного, презренного страха, увлеченный свирепостью преобладавшей партии. С той поры доныне и глубоко раскаиваюсь в этом. Часто я молил Бога о прощении и, надеюсь, он простил меня. Если вы полагаете необходимым или, по крайней мере, приличным, я всенародно на эшафоте исповедую мой грех и причину его, исповедую во славу Бога и в стыд самому себе". Священник одобрил это благочестивое намерение. Вошли родные лорда Кэпля: жена, старший :ын, двое дядей и племянник; они вошли все вместе, потому 4ТО порознь видеть его им не позволили. Он продержал их у :ебя час; был нежен и грустен, но в особенности старался поддержать их мужество и передать им свои последние сове- гы. "Я желал бы, - говорил он сыну, - чтобы ты не пренебрегал ни малейшим случаем оказать услугу королю и отече- :тву, не жалея ни состояния, ни жизни; но не предпринимай ничего ни из желания отомстить, ни из надежды на возна-граждение; ищи только своего долга. Благословляя тебя, за- зещаю: в ежедневную твою молитву включай, как делал я всегда, вот этот стих из 27 псалма Давида: "Господи, научи меня пути твоему и веди меня стезею единою", потому что я всегда любил и в действиях, и в словах единство и прямоту. Я ненавижу всякое притворство и всякую искусственность; келаю, чтобы и ты так же чувствовал и поступал". Когда настала минута разлуки, леди Кэпль не выдержала: ее унес- \и без чувств. "Теперь, - сказал лорд Кэпль доктору Мор- гею, оставшись с ним наедине, - самый труднейший подвиг, юторый оставалось мне совершить в этом мире, я совершил ¦ расстался с моей несчастной женой. Слава Богу, чувствую, ЇТО я бодр и готов; надеюсь, что в минуту смерти мне не о іем больше будет думать, как только о смерти". Однако в юроткий промежуток времени между последним свиданием и ниафотом он два раза писал к жене: "Заклинаю тебя, не іредавайся горю без меры и до крайности. Сохрани меня іолго в своем сердце, и да будет Бог тебе лучше мужа, а іетям нашим лучше отца. Я верую, что для Него это возможно, и надеюсь, что Ему угодно будет сделать это"1. Герцога Гамильтона первого привели на вестминстерскую площадь, где был воздвигнут эшафот. Он умер достойным образом, сказав присутствующим простую и спокойную речь, в которой скромно оправдывал свою жизнь и исповедовал преданность свою королю покойному, которому служил, и королю отсутствующему, который, как он надеялся, воротится, но которого ему уже не суждено увидеть. Когда он говорил, солнечный луч упал ему на лицо; ему предложили переменить положение. "Нет, - сказал он„ - я надеюсь скоро увидеть солнце блистательнее этого". Лорд Голланд накануне обнаружил больше тоски и слабости; тогда он был болен и расстроен духом; но в последнюю минуту, поддерживаемый бывшими при нем двумя пресвитерианскими священниками, он показал приличную твердость. Лорд Кэпль явился на эшафоте по-следний и один. "Духовник ваш здесь?" - спросил его ко-мандовавший офицер. "Нет, - отвечал он, - я уже отпущен им". Заметив, что некоторые из его служителей плачут, он проговорил: "Удержитесь, господа, удержитесь!" Потом, обратившись к офицеру, спросил: "Предшествовавшие мне лорды говорили в шляпах или с открытой головой?" "С открытой головой", - отвечал офицер. Лорд Кэпль снял шляпу и стал говорить кротко, твердо, одинаково смело и решительно и как роялист, и как христианин. Он исполнил то, что обещал доктору Морлею, обвинив себя в подаче голоса против лорда Страффорда. "Еще раз исповедую, во славу- Бога и в посрамление моей собственной слабости, что истинно постыдным малодушием было не устоять против увлекавшего нас в этом деле потока". Народ и солдаты, друзья и незнакомые - все смотрели на смерть этого человека с напряженным чувством удивления и глубокого уважения .

Долг истории - воздать полную справедливость этим доблестным мертвецам, мощно действовавшим на чувствования народа и возбуждавшим в глубине сердец сочувствие к делу, проигранному на полях битв. Казнь лорда Капля возмутила и глубоко тронула всех, за исключением одной республиканской партии. Война была окончена; кровь короля, как говорили, пролита в искупление всей крови, пролитой войною. Зачем же еще нужна стала кровь? Зачем над людьми, которых сделала пленниками война, теперь уже прекратившаяся, произнесены суровые приговоры судьями, не признанными законом, и эти приговоры поддержаны детски малодушной щекотливостью? Самый парламент чувствовал, что он не может настойчиво следовать этим путем. Ему еще предстояло разобраться со многими предводителями роялистской партии - духовными, гражданскими и военными; пятнадцать из них он присудил к вечному изгнанию, с конфискацией всего их имущества; пятерых предал военным судам за дела, относящиеся к войне; решил, что другие двое - маркиз Уинчестер и епископ Норвичский должны содержаться в тюрьме столько времени, сколько будет признано необхо-димым; только двое - сэр Джон Говель и судья Давид Дженкинс - были признаны подлежащими уголовному преследованию, уже не чрезвычайным судом, а законными акцизными судами; но самое преследование это не состоялось: они оба оставались в тюрьме - Дженкинс до 1656 г., а сэр Джон Говель до реставрации. Парламент не хотел шума; он запретил обнародование прений и актов верховного суда, постановившего приговор над лордом Каплем; перехватывали и отбирали памфлеты; журналисты были подкуплены; на особый комитет возложено было изыскать меры к стеснению свободы книгопечатания. Безмолвные, скрытные строгости заменили гласные преследования и эшафоты .

Но не во власти одного парламента было располагать молвой и гласностью. Вскоре после смерти короля появилось «Eikon Basilike», или «Королевский Образ», сочинение, приписанное самому Карлу I, которое под трогательно благочестивой формой открыло Англии размышления, чувствования, впечатления, надежды и печали - словом, всю душу короля, со всеми ее движениями в период перенесенных им испытаний. Проведав, еще прежде казни Карла, что эта книга печатается, предводители республиканской партии тогда уже предчувствовали удар, который она должна нанести им, и употребили все усилия, чтобы воспрепятствовать обнародованию ее . Им это не удалось: сочинение быстро распространилось; в течение года вышло его сорок семь изданий, и более сорока восьми тысяч экземпляров разошлось в Англии; скоро оно было переведено и с жадностью прочитано во Франции и во всей Европе. Везде произвело оно впечатление поразительное. Сочувствие к памяти короля дошло до страсти и как бы религиозного благоговения. Враги его представились всем палачами, убийцами праведника. Этому «Eikon Basilike» Карл I преимущественно обязан наименованием Короля-мученика.

Сочинение не ему принадлежало; и внешние свидетельства, и внутренние доказательства не оставляют в этом никакого сомнения. Доктор Годен, епископ сначала эксетерский, потом, при Карле II, уорчестерский, был его истинный автор; но рукопись, вероятно, была известна Карлу и одобрена им, а может быть, даже им самим и исправлена во время пребывания его на острове Уайте. Как бы то ни было, но это действительно было выражение и образ его положения, его характера и души в том виде, как их образовало несчастье: возвышенность духа, естественная и в то же время напряженная; постоянная смесь слепой королевской гордости и искреннего христианского смирения; сердечные порывы, прорывающиеся сквозь привычки упрямой личности; истинное благочестие среди ложного образа действий; неизменная, хотя отчасти бездеятельная, преданность своим верованиям, своец чести и своему сапу; и все эти чувства выражены языков монотонным и часто надутым, но важным, благозвучным, проникнутым тихой грустью; тут было именно то, что должно было глубоко потрясти сердца роялистов и легко убедить их, что это говорит сам король .

Парламент почувствовал, что ему нельзя оставаться безгласным при столь сильном общественном движении, и поручил Мильтону вступить с ним в борьбу. Этот мощный и суровый гений, который с ранней молодости вел борьбу со своими родными и наставниками, стремясь посвятить всего себя поэзии и литературе, был одержим пламенной страстью к свободе, не к той существенной и истинной свободе, которая вытекает из уважения ко всем правам и к правам всех, но к свободе идеальной и абсолютной, религиозной, политической и семейной; здесь его великий ум рождал сильные мысли, возвышенные чувства, величавые образы и увлекательные речи, не стараясь узнавать, соответствуют ли окружающая деиствите.\ьность и собственные действия мыслителя его принципам и надеждам. Он мог служить и в самом деле служил тирании то в лице собрания, то в лице одного человека, а между тем был постоянно уверен, что он защищает свободу и служит ей. Вот разительный и печальный пример не совсем достойных заблуждений, в которые пылкое воображение и отвлеченное умозрение могут ввести человека с огромным умом и благородным сердцем.

Мильтон быстро написал и издал своих «Иконоборцев», длинное и холодное, хотя сильное опровержение «Королевского Образа». Мильтон не понимал Карла 1-й его чувствований, не понимал и тех чувствований, которые король внушал роялистам; с пуританским и республиканским озлоблением поднял он против него все известные факты, все справедливые и ложные обвинения, которые в продолжение десяти лет раздавались в Англии, не принимая в расчет новых идей и впечатлений, возбужденных в сердцах совершившимися событиями, и не возвысив, не скрасив своей едкой брани блестящей и одушевленной речью. В Англии это сочинение произвело только слабое впечатление, но в Европе, особенно во Франции, оно возбудило сильный гнев и, по просьбе Карла И, знаменитый ученый протестант Сомез, выходец и почетный профессор в Лейденском университете, взялся написать опровержение. Сомез, для громкого выражения своего негодования, не стал ожидать, чтобы Карл II попросил его и заплатил ему за то. Через восемь дней после казни Карла I он, по собственному побуждению, в неожиданном письме проклял врагов короля, сделавшихся его судьями1. Сочинение, защищавшее Карла I, адресованное к Карлу 11, наделало много шума, не столько по достоинству сочинения, сколько по имени автора: это был ученый, умный и местами красноречивый, но выходящий из пределов умеренности и лишенный вкуса панегирик монархии вообще, жаркая апология Карлу I и сильно несправедливая брань против английских республиканцев и их защитника. Когда книга Сомеза появилась в Лондоне, правительство обратило на нее тревожное внимание, и в заседании государственного совета, в котором, как говорят, присутствовал и Мильтон, было решено, что должно отвечать на нее. Мильтон скоро исполнил это, и исполнил с большим та-лантом и большим успехом, нежели в тот раз, когда он нападал на самого Карла I: его первая и вторая защита английского народа, в ответ на королевскую защиту Сомеза, могут служить образцами страстной защитительной речи, клонилась ли она к интересу общему или личному; в

1 Письмо написано 17 февраля 1649. - Cart, Ormond’s Idlers. T.I. - С.255-258.

них республика с неотразимой твердостью защищена как в основных началах, так и в действиях ее, и Мильтон выдвинул здесь на сцену самого себя, свою личность, свою жизнь, свою слепоту, происшедшую во время самого этого труда, выдвинул все это с красноречием и благородным, и трогательным, разливая всюду на ложные идеи и дурные дела тот яркий блеск мысли и слова, который неодолимо влечет и очаровывает, несмотря на то, что не убеждает, а иногда даже и раздражает. Успех этих рес-публиканских отповедей был огромен как на европейском материке, так и в Англии. Шведская королева Христина в глаза самому Сомезу высказала свой восторг к ним; голландские Генеральные штаты признали нужным запретить «Королевскую Защиту» Лейденского профессора. Он вознегодовал, заболел и умер, оставив ответ Клодиуса Сомеза Джону Мильтону, который и был издан после его смерти. Другие писатели, роялистские и республиканские, французские и английские, бросились на эту арену; Мильтон еще раз явился на ней, уже более по личному раздражению, нежели по политической необходимости, и этот великий спор, с таким блеском начавшийся похвальными речами королю-деспоту и революционному парламенту, окончился незаметно, потерявшись в грубой и пошлой полемике между рассвирепевшими во взаимных перебранках писателями .

Когда пришел он к концу, в это время республиканское правительство уже давно не думало о нем: другие важнейшие заботы и другие опаснейшие враги поглощали теперь его внимание.

20 января 1649 г., в то самое время, когда король в первый раз предстал перед верховным трибуналом, дол-женствовавшим судить его, главнокомандующий и генеральный совет офицеров армии представили парламенту свой проект республиканского правительства, под заглавием "Конвенция английского народа для утверждения прочного мира, основанного на общем праве, свободе и общей Для всех безопасности’. Этот проект, составленный, как говорят, Эйртоном, заключал в себе десять статей, существенное содержание которых было следующее:

Нынешний парламент будет распущен 30 апреля 1649 г.

Образуется представительное собрание (они отвергали название парламента), состоящее из четырехсот членов.

Представительное собрание будет избираемо каждые два года, и заседания его будут продолжаться шесть месяцев в каждому году.

Избирателями и избираемыми будут все родившиеся или живущие в Англии и пользующиеся в ней гражданскими правами, платящие налог в пользу бедных, не находящиеся ни у кого ни в услужении, ни в найме, имеющие от роду не менее двадцати одного года и жительствующие в том месте, где происходят выборы.

Не может быть избирателем в продолжение семи лет и избираемым в продолжение пятнадцати лет тот, кто держал сторону короля против парламента во время последних войн, а также тот, кто будет вести или поддерживать силою оппозицию против настоящей конвенции.

Не могут быть избраны в представительное собрание ни один член государственного совета, ни один офицер, командующий войсками, состоящими на жалованье, ни один служащий по части сбора налогов и по управлению общественными доходами. ЕСЛИ адвокат будет избран в члены представительного собрания или государственного совета, то ои во все время нахождения в этой должности не может уже действовать в судах в качестве адвоката.

Для постановления закона должно быть не менее ста пятидесяти наличных членов; для предварительных прений достаточно шестьдесят членов.

Каждое представительное собрание в течение двадцати дней, со времени своего открытия, назначит государственный совет, долженствующий управлять общественными делами по десятый день открытия следующего собрания.

В промежуток времени между двумя представительными собраниями, а также в случае опасности или крайней необходимости, государственный совет может составить и открыть собрание, которое будет заседать не долее восьмидесяти дней.

Ни один член законодательного собрания, во все время нахождения в этом звании, не может принимать на себя никакой общественной должности, кроме должности государственного советника.

Высшая и завершающая власть, в права которой входит, между прочим, учреждение судебных мест, принадлежит представительному собранию по всем предметам права естественного и гражданского, но никак не по предметам духовным или евангелическим.

Здесь были обозначены некоторые ограничения этой высшей власти, в обеспечение гражданских прав, государственных финансовых обязательств и разных запрещений, тяготевших над партией роялистов.

Христианство есть общественная вера нации. "Мы желаем, чтобы она, милостью Божьей, была преобразована в видах наисовершеннейшей чистоты учения, богослужения и устава, сообразно слову Божию; чтобы народ был научаем в ней публично, но без принуждения, и чтобы служители алтарей были содержимы насчет общественных сумм, не прибегая, по крайней мере, таково наше желание, к десятинному сбору".

"Папизм и епископство не будут публично исповедуемы в среде нашей нации". Засим не существует никаких карательных мер в делах религии; равная свобода и покровительство всем исповедующим веру в Бога по учению Иисуса Христа.

Противящийся вооруженною рукою предписаниям пред-ставительного собрания, кто бы он ни был, будет казнен смертью как враг и изменник нации, за исключением того случая, если представительное собрание само изменит или нарушит основные начала общего права, свободы и общественной безопасности, установленные настоящей конвенцией .

ТаковЫ были виды республиканцев-политиков, умеренных, как военных, так и гражданских, которые сами уже имели в руках или видели вблизи дела общественные; но далеко не удовлетворяли идеям и страстям всей партии, которая пошла войной против короля и ниспровергла мо-нархию. Едва основавшееся республиканское правительство очутилось лицом к лицу с жаркой оппозицией, оппозицией демократической и мистической, и нашелся человек, который с неодолимым мужеством и самоотвержением сделался не предводителем, предводителей не было в том лагере, к которому он принадлежал, но представителем, защитником и общественным мучеником от лица всех недовольных: это был Джон Лильбёрн.

Эта роль для него была не новая: при Карле I он уже был в подобной роли, смело шел навстречу страданиям и приобрел популярность. Даже незадолго до описываемого времени, по случаю судебного процесса над королем, поднял он против самого республиканского парламента сильную оппозицию, восставая против учреждения верховного суда и требуя, чтобы король был судим согласно законам страны, независимым судом присяжных. Он делал это не потому, чтобы был одержим демагогическим цинизмом, не потому, чтобы хотел унизить падшее королевское дворянство; он делал это из строгого уважения к общему праву и к праву законной защиты, обещанной каждому англичанину. Еще с большим жаром вооружился он против нового верховного суда, учрежденного над лордом Кзплем и его товарищами; он даже изъявлял готовность защищать их, как бы желая где-нибудь найти случай и предмет для своего воинственного жара. В Сити, где провел он молодость, и в армии, где доблестно служил, были у него старинные связи и многочисленные друзья - граждане и ремесленники, офицеры и солдаты, мистические сектаторы и вольнодумцы - все страстно преданные, как он, идеям и чувствам, по преимуществу демократическим, - все, как он, говоруны и спорщики, не заботившиеся ни об условиях общественного порядка, ни о необходимости властей, всегда готовые пуститься в критику и поднять тревогу, как только власти оскорбляли или чувство их сознания, или их умственные мечты, или недавно образовавшиеся привычки их гордости. Лильбёрн употребил все усилия, чтобы привести в брожение все эти элементы, составлявшие их настроение духа; в особенности старался он ввести между низшими чинами армии обычай сходиться в собрания и подавать просьбы, а также усиливался распространить те действия выбранных от полков агитаторов, которые так сильно помогали индепендентам и Кромвелю для обуздания парламента. В одном совете офицеров, проис-ходившем в Уайтгалле, было решено принять строгие меры против этих проделок, и дневным приказом Ферфакса были запрещены в армии всякие сборища и всякие противные дисциплине рассуждения; просьбы от солдат еще допущены, но не иначе, как с предварительным извещением о том ближайшего командира . Вскоре появился памфлет Лильбёрна (28 февраля 1649 г.); «Новые цепи разоблаченной Англии», с жаром нападающий на это излишнее употребление власти со стороны тех самых начальников, которые еще недавно сами так часто ободряли и поощряли своих подчиненных ко всем буйным проявлениям свободы. В то же время пятеро солдат подписали и подали Ферфаксу просьбу с жалобою на сделанное ограничение их права подавать просьбы. "Благоволите обратить внимание на то, - писали они, - что мы, английские солдаты, добровольно вступившие в службу на защиту прав Англии, а не наемные чужеземцы, обязавшиеся убивать людей за деньги, и что не наше дело служить чьим бы то ни было честолюбивым намерениям и зловредным прихотям" .

Ферфакс тотчас внес эту просьбу в военный совет, который постановил приговор: пятерых солдат провезти перед фронтом их полка верхом на лошадях, посадив лицом к хвосту, и переломив на головах шпаги, исключить их со службы. Сентенция эта была исполнена в тот самый день, когда верховный суд осуждал на смерть лорда Кэпля. Через несколько дней Лильбёрн издал новый памфлет под заглавием "Лисицы, пойманные пятью собачками в Ньюмаркете и Триплой-Гете, что в Уайтгалле, или разоблаченные большие обманщики" - шуточный и в то же время трагический рассказ о поданной пятью солдатами просьбе и о понесенном ими наказании и ожесточенная брань на присудивших им это наказание начальников. "Была ли когда-нибудь на свете шайка обманщиков, в такой степени фальшивых и вероломных? Были ли когда- либо люди, с большей дерзостью приписывавшие себе набожность, святость, усердие в служении Богу и отечеству? Они читают проповеди, постятся, молятся; на языке у них только и есть, что слова священного писания, имя Бога и Христа. Заговорите с Кромвелем о чем бы то ни было, он положит руку на сердце, поднимет глаза к небу, будет призывать Бога в свидетели, плакать, стонать, каяться и, действуя таким образом, нанесет вам удар в первую удобную минуту. Не ясно ли, что с этой поры влияние офицеров прямо противоположно влиянию солдат и что где одно торжествует, там другое падает? Остаетесь ли вы еще английскими солдатами - вам зажимают рты; вы не можете ни жаловаться, ни просить помилования; офицеры - ваши господа, а вы - покоренные ими вассалы. Вы не можете ни в чем им противиться; если им угодно говорить, что вороны белы, - говорите, что белы; не думайте произносить ни слова об их злоупотреблениях, об их фальшивых смотрах, об их воровстве: всякий солдат, дерзнувший в чем бы то ни было громко заговорить против офицера, будет выгнан со службы.

Обвиняя таким образом офицеров перед солдатами,

Лильбёрн в то же время адресовал парламенту вторую часть "Новых цепей разоблаченной Англии", другую, столь же ожесточенную брань, обвиняя перед гражданской властью главнокомандующих армией, которые постоянно стремились и продолжали еще стремиться захватить в свои руки тиранию. "Если палата, - говорил он, -не исполнит своего долга и не изобличит этого замысла, тогда, мы надеемся, то, что мы выскажем и распространим, откроет глаза и возмутит сердца стольких солдат и граждан, что этим людям не удастся достигнуть исполнения их гнусных намерений .

Парламент и генера\ьный совет офицеров возгорелись одинаковым гневом и разом подняли против своих новых врагов и орудия революционные, и орудия власти. Из многих графств явились просьбы с выражением негодования на возникавшую оппозицию и совершенной преданности парламенту. Разные раскольничьи конгрегации, анабаптисты и другие объявили, что памфлет Лильбёрна "Новые цепи разоблаченной Англии" против их воли был читан в некоторых из их собраний, и этим заявили свое неодобрение памфлету. Многие полки армии, по желанию своих начальников, формально протестовали против рождавшегося возмущения. Генеральный совет представил па-лате "нижайшее прошение", в котором, прося об уничтожении административных злоупотреблений, вредных для солдат, свидетельствовал о добром согласии, царствующем между парламентом и армией, и палата так высоко оценила этот поступок совета, что официально объявила просителям свою признательность. "Этот день, - сказал им президент от имени палаты, - будет для наших общих врагов днем величайшей ошибки в расчетах. Все благонамеренные люди, которые вместе с нами стремятся действовать ко благу королевства, с живейшей радостью узнают о вашем умеренном, и скромном прошении; оно зажмет рты нашим злонамеренным клеветникам, которые принуждены будут сознать, что армия и парламент единодушно стремятся к благу общественному. Палата считает весьма важными предметы, на которые вы обращаете ее внимание, и немедленно примет их в соображение. А так как вы постоянно оказываете усердие и верность в службе, то палата поручила мне благодарить вас за ваши скромные и серьезные представления". Чтобы поддержать энергию собственных решений, эти публичные манифестации своих приверженцев, палата постановила, что памфлет Лильбёрна наполнен ложью, клеветой и возмутительными мыслями; что автор и распро-странители его виновны в государственной измене и должны быть преследуемы как изменники. Затем палата предписала государственному совету дать дальнейший ход этому поста-новлению. Государственный совет, со своей стороны, поручил Мильтону отвечать Лильбёрну, а на другой день сам Лильбёрн и три главнейшие его сообщника: Уилльям Уаль- уин (Walwyn), Томас Принс и Ричард Овертон были арестованы и посажены в башню1.

. Очевидно, что большинство республиканской партии, как в армии, так и между жителями страны, большинство более рассудительное, нежели последовательное, отступилось от зачинщиков оппозиции и хотело поддерживать своих предводителей и парламент. Но крайние партии никогда не сознают своей слабости, потому что горячка заставляет их верить в собственные силы, и надежда постоянно остается там, где сть мужество, свойственное мученикам. Из стен лондонской башни Лильбёрн издал Портрет государственного совета", де заключался рассказ об аресте его с товарищами, о чинимых им допросах, об их оправданиях и о заключении их в башню; то была замечательная смесь благородной гордости и ребяческой заносчивости, честности и тщеславия. Ведя укорительную речь о Кромвеле и Эйртоне, он говорит: "Пусть они делают самое худшее, что только могут, - я презираю их; они не могут сделать со мной больше того, что сделал дьявол с Иовом. Они имеют в своем распоряжении армию; но если бы каждый волос на голове каждого их солдата превратился в легион народа, я и тогда испугался бы их столько, сколько испугался бы такого же числа соломинок, потому что Господь Иегова есть моя скала защитная: под его крыльями я безопасен - воспою и возрадуюсь... Друг- читатель, любезный соотечественник! Прошу тебя - прости меня, если я возношусь и тщеславлюсь: меня принуждают к этому мои противники, унизительно клевещущие на меня. Впрочем, Павел и Самуил сделали то же прежде меня. Если ты стоишь за законные права и вольности нашего отечества, то я твой - я, Джон Лильбёрн, которого никакой страх не отторгнет и никакой соблазн не увлечет от его правил, который никогда не боится богатых и сильных, никогда не презирает бедных и слабых и надеется, с помощью Божия милосердия, пребывать semper idem" .

В сущности, Лильбёрн не имел особенной наклонности писать памфлеты или публично поносить кого-нибудь; но у него в уме были известные идеи, нравственные и политические, не совсем приведенные в систему, зато сильно распространенные между народом, и он пламенно желал, чтобы эти идеи восторжествовали. Уже 26-го февраля он изложил и представил их палате в форме адреса, желая противопоставить проекту правительства, составленному республиканскими предводителями, свой собственный проект правительства, противопоставить свою республику их республике. Палата приняла его адрес, как принимают желание врага, и не удо-стоила его никаким ответом. Ощутив оскорбление, нанесенное его самолюбию и политическим верованиям, Лильбёрн, сидя в тюрьме, издал, с согласия товарищей его заключения, новую конвенцию английского народа - краткое изложение их видов в деле общественной организации, долженствовавшее, как они надеялись, уронить с позором другую конвенцию, которую три месяца назад представлял парламенту совет офицеров. Конституция Аильбёрна, состоявшая из тридцати статей, была совсем не так далека, как он воображал, от той, которую хотел заменить ею; впрочем, было различие в некоторых положениях, из которых одни были у него справедливее и либеральнее, другие неисполнимее и неосновательнее. С одной стороны, Лильбёрн давал больше простора личным правам и преимуществам, особенно свободе совести; с другой, он гораздо меньше заботился о средствах правительства и вводил некоторые из тех мнимых гарантий против власти, которые расстраивают, в одно и то же время, и власть, и общество. Например, он не ,давал членам дейст-вующего представительного собрания права быть снова из-бранными в члены собрания последующего. Республика ге-нерального совета офицеров не могла быть долговечной; рес-публика Аильбёрна не могла бы и начать жить .

В ту самую минуту, когда Лильбёрн пустил ее в свет, она получила по одному, сначала темному, случаю имя, поразившее ее на смерть. В Соррейском графстве появилась шайка еще очень небольшая, но возвестившая, что она скоро увеличится до четырех тысяч человек. Эверард и Уине теплей - из которых первый отставной солдат - были предводителями этой шайки; они начали в разных местах обрабатывать її обсеменять поля, призывая к себе окрестный народ, обещая каждому, кто присоединится к ним, пищу и одежду и грозя разорять ограды соседних парков. По требованию местного начальства графства, Ферфакс послал два эскадрона, которые и захватили предводителей. Последние явились перед

Ферфаксом со шляпами на головах; и когда их спросили, почему не снимают шляп, они отвечали: "Потому что он такой же человек, как и мы". Эверард защищал образ своих действий и свое право, говоря: "Мы происходим из племени евреев; все права народа сгубило пришествие Вильгельма Завоевателя; с той поры народ божий жги под игом тирании, худшим в сравнении с тем, которое терпели наши предки под властью египтян. Но приблизилось время освобождения; Бог хочет исторгнуть народ свой из этого рабства и радовать его невозбранным пользованием благами и плодами земными. Мне было видение, которое сказало: "Иди, возделывай землю и собирай плоды ее, чтобы раздавать их бедным, чтобы кормить голодных и одевать нагих". Мы не хотим посягать ни на чью собственность, не хотим разрушать никаких оград; мы берем только необработанные зелии, с тем чтобы сделать их плодородными и полезными для человека. Придет время, когда все люди добровольно отступятся от своего имущества и передадут их в общину. Мы не будем защищаться оружием; мы покоримся властям и будем ждать обещанного времени, потому что оно близко" .

Эти люди сами себя называли копателями , но народ прозвал их уравнителями, и это название скоро сделалось общим для всех небольших групп, зарождавшихся как между жителями страны, так и в армии, которые под влиянием идей политических или религиозных, нося характер, в разных видах, анархический, добивались иной республики, а не той, которая пыталась управлять Англией, и составляли жаркую оппозицию последней. Напрасно Лильберн и его друзья протестовали против этого названия; напрасно прибавили они к своему проекту конституции особую статью, ясно гласившую, что "имущества разделены не будут и ничто не будет взято в общинную собственность" . Характерное прозвище имело происхождение естественное; факты и речи отрывочные, но разительные долетали по временам и подтверждали его; оно продолжало тяготеть над всей партией, и счастье республиканцев, державших в своих руках власть в парламенте и армии, что их революционные враги назывались "уравнителями"!

С каждым днем борьба более и более приближалась к военным действиям; от малейшего случая, серьезного или ничего не значащего, они могли вспыхнуть. Лильбёрн из-за стен своей тюрьмы беспрестанными сношениями и письмами продолжал возбуждать в Сити и в армии волнение, все более и более грозное. Парламент решился произвести над ним и тремя его товарищами самый поразительный процесс. Комитету, составленному из государственных советников и верховных судей, под предводительством Брадшоу, поручено было избрать наиболее соответствующую настоящему обстоятельству процедуру; шести адвокатам приказано было приготовиться говорить против подсудимых. Эти торжественные приготовления смутили до глубины души приверженцев Лильбёрна: посыпались со всех сторон прошения в защиту его, одни за подписью десяти тысяч граждан Лондона и его окрестностей, другие от тысячи женщин, теснившихся у дверей Вестминстера. На первые парламент строго ответил, что четверо обвиненных будут судимы и что весь анг-лийский народ должен покориться решению парламента. На вторые не было дано никакого ответа. Женщины настаивали. "Мы знаем, - говорили они, - что Лильберна и его товарищей в полночь выведут из башни, отвезут в Уайтгалль и там расстреляют; парламент, объявляя изменниками распространителей и поборников книги Лильбёрна, ставил ловушку народу, потому что невозможно было/говоря о текущих делах, не упомянуть об этой книге; стало быть, хотели подавить всякую свободу речи, а это есть самое унизительное рабство". Вместо всякого ответа, палата приказала сказать этим женщинам, чтобы они отправлялись домой мыть свои тарелки. "У нас уже нет теперь, - возразили женщины, - тарелок, нет и мяса, нечего класть на них" .

Во время этого волнения восьми полкам (четырем пехотным и четырем кавалерийским) выпал жребий отправиться в Ирландию, где возобновилась междоусобная война (20 апреля 1649 г.). Между солдатами, не очень расположенными к этому походу, поднялся сильный ропот: тяжела и неприятна была служба в стране ненавистной и презираемой, и посылали их туда, не оказав им законного правосудия, не уплатив им недоимок, не признав их прав, не обеспечив в их глазах ни правительства Англии, ни прав и преимуществ английского народа. Вскоре в казармах и на улицах появилась небольшая брошюрка, приглашавшая солдат подать жалобу и, в ожидании разрешения ее, не идти в поход. Эскадрон кавалерийского полка полковника Валлея, которому не выпадал жребий идти в Ирландию, получил предписание выступить из Лондона. Кавалеристы потребовали, чтобы наперед удовлетворили их; потом схватили знамя и формально отказались повиноваться. Ферфакс и Кромвель явились на место, усмирили бунт, заставили полк выступить и пятнадцать человек мятежников предали военному суду. Пятеро из них были приговорены к смерти. Лильбёрн тотчас написал генералу, чтобы он остерегся; что в мирное время ни один англичанин не может быть приговорен к смерти военным судом, что нарушение этого правила было одним из главных оскорбительных поступков, за которые поплатился головою Страффорд. Республиканские генералы не поколебались. "Надо совершенно уничтожить эту партию, - сказал Кромвель в государственном совете в минуту ареста Лильбёрна, - иначе она уничтожит вас самих, и вы прослывете глупейшими и пошлейшими людьми в целом мире за то, что позволили победить себя таким ничтожным, стоящим одного презрения врагам". Кромвель умел за один раз и бить, и ласкать; и на этот раз из пяти осужденных на смерть солдат четверо получили прощение, а пятый, Роберт Локкьер, тотчас же был расстрелян среди Лондона, на кладбище Св. Павла (28 апреля 1649 г.). Это был молодой, храбрый солдат, набожный последователь секты, восторженный республиканец, любимый товарищами. Смерть его произвела на них и на их друзей из народа глубокое впечатление скорби и гнева; не спали ночи, молились над его телом; а через два дня (30 апреля 1649 г.) торжественная народная процессия потянулась к вестминстерскому кладбищу. Сто кавалеристов, по пяти или по шести в ряд, шли впереди; затем следовал гроб; вокруг него шесть трубачей играли похоронный марш; за гробом вели покрытую трауром лошадь Локкьера; его шпага лежала на гробе вместе с ветками розмарина, полуза б рызга нны ми кровью; огромная толпа народа провожала гроб; у всех на шляпах были повязаны черные и зеленые ленты; женщины замыкали шествие; множество знатных граждан, которые считали для себя некстати идти за гробом по лондонским улицам, ожидали его у входа на кладбище. Все вообще чувствовали, что подобного рода похороны служат к величайшему стыду и позору предводителям армии и парламенту .

Через шесть дней в Лондон пришла весть, что в Бэнбёри и Салисбери, в полках, находившихся под командой полковников Рейнольдса, Скруппа и Эйртона, вспыхнуло возмущение: солдаты прогнали офицеров, за исключением весьма немногих, принявших их сторону. Один из этих последних, капитан Томпсон, издал под заглавием "Знамя Англии - вперед!" (6 мая 1649 г.) манифест, требовавший уничтоже-

НИЯ государственного совета и верховного уголовного суда, составления нового парламента, принятия лильбёрнова проекта правительства, немедленного освобождения самого Лиль- берна и товарищей его по заключению и объявлявший, что если хоть один волос с головы их упадет, то с помощью Божьей, мщение разразится над их тиранами. В то же время стало известно, что в Оксфорде и Глочестере, в полках, находившихся под командой полковников Гаррисона, Ин- гольдсби и Гортона, происходит страшное волнение и что большая часть солдат находится в сношениях с мятежниками и готова присоединиться к ним.

В этих-то стесненных обстоятельствах со стороны республиканских предводителей, парламента и генералов было истинным достоинством - не увеличить ала и опасности и Противопоставить им средства скорые и твердые, но умеренные. Они действовали смело и хладнокровно, с верою в свое право и в свои силы, как действует правительство против бунтовщиков, а не как партия против соперников. Парламент постановил, что всякое покушение, выраженное, на деле или письменно, против существующего республиканского правительства, против власти нижней палаты или государственного совета или клонящееся к возбуждению какого-нибудь волнения в армии, будет считаться делом государственной измены. Он поручил своем)-’ комитету немедленно окончить закон против злоупотреблений книгопечатания; принял меры относительно внутренней полиции Сити; предписал Аильбёрна и его товарищей, содержащихся в башне, разместить порознь, не допускать к ним никого и воспретить им всякое с кем бы то ни было сношение. Затем он остался спокоен и предоставил действовать генералам .

Ферфакс и Кромвель, в свою очередь, хотели прежде всего удостовериться в бывших у них под рукою войсках, потому что потрясение распространилось всюду. Они произвели в Гайд-Парке смотр двум полкам, которыми лично командовали и которые носили их имена. Кромвель много говорил и к собранным вместе войскам, и к солдатам поодиночке: "Не всего ли лучше для вас держаться неизменно стороны парламента? Он осудил на казнь великих преступников; он сформировал сильный флот, который в состоянии мощно покровительствовать торговле; он обеспечил уплату всего, что было не доплачено армии; у него было решено скоро определить срок его собственного существования и постановить правила созвания новых парламентов. Что касается военного закона, то воем, не желающим подчиняться ему, остается только сложить оружие: они получат отставку и все заслуженное жалованье наравне с теми, которые останутся под знаменами". Только один солдат сделал несколько возражений тоном, не совсем приличным. Кромвель велел аре-стовать его; но скоро, по неотступным просьбам товарищей, принявших непокорного на свою ответственность, он его простил и дозволил ему возвратиться во фронт. У некоторых были повязаны на шляпах зеленые ленты; они их сняли. Оказалось, что оба полка воодушевлены наилучшим образом, и по окончании смотра два генерала, полные доверенности, тотчас же двинулись вместе с ними .

Через пять дней, сделав переход в пятнадцать миль, они настигли в Борфорде, что в Оксфордском графстве, инсургентов, уже смущенных уроном, который полковник Рейнольдс нанес им в самом Бэнбёри, где капитан Томпсон положил начало восстанию. Настигнутый врасплох и разбитый, Томпсон увидел, что его дружина рассеялась, и сам спасся только бегством; гонец, присланный к инсургентам от Фер-факса, ввел их в заблуждение: они почли свое положение безопасным и возмечтали, что с ними хотят вступить в переговоры. Вдруг, в полночь, Кромвель вступил в Борфорд с двумя тысячами войска; между тем Рейнольдс приблизился к городу с противоположной стороны, чтобы обрезать инсургентам отступление. Несколько минут они защищались с высоты укреплений и из окон домов; но скоро, потеряв всякую надежду, не имея ни предводителей, ни боевых запасов, одни из них, в числе около четырехсот, сдались, другим удалось прорваться и убежать. Ферфакс тотчас созвал военный совет, который постановил: подвергнуть казни одного из каждых десяти бунтовщиков. На другой же день на борфорд- ском кладбище корнет Томпсон, брат главного зачинщика бунта, был расстрелян первый. Все те, которым выпал жребий подвергнуться той же участи, были поставлены на церковной паперти, видели казнь товарищей и ждали своей очереди. За корнетом Томпсоном последовал один капрал, потом третий, который умер с непоколебимой твердостью, не отрекаясь ни от чего, что было ими сделано, и сам командовал направленными в него выстрелами. Четвертым привели корнета Дэна, старого и храброго солдата, которого генералы знали; он выразил раскаяние. Ферфакс простил его, и казни не последовало. Кромвель вошел в церковь, велел ввести остальных осужденных, сделал им выговор и строгое увещание, упрекнул их в опасности, которой они подвергали доброе начинание, предпринятое во имя Бога и их родины. Они заплакали, говорит современный журнал, и были отчислены на несколько месяцев в соседний гарнизон, а потом снова переведены в их полки и посланы в Ирландию, куда и отправились с полной готовностью .

Некоторые шайки бродили еще в графствах Оксфордском и Нортэмтонском; капитан Томпсон соединил их и держался с ними несколько дней; но быстро атакованный полковником Ботлером, он скоро остался один и скрылся в лесу; солдаты Ботлера преследовали его; Томпсон показался из чащи, бросился на преследователей, убил или ранил троих из них и, раненый сам, ускользнул в лес; потом снова напал с криком, что не хочет ни сдаться, ни быть взят живым, и наконец пал, пораженный семью пулями1. Первое и единственное серьезное восстание уравнителей кончилось вместе с ним.

1 19 мая 1649 г. Whiteiocke. С.403.

10. История английской революции, 2 том.

По поводу этого успеха парламент выразил радость, в которой в первый раз обнаружились его страхи. Председателю поручено было изъявить Ферфаксу, Кромвелю и всем их офицерам официальную благодарность. Один Кромвель был при этом в палате; к нему-то и обращался председатель (26 мая 1649 г.). Трем членам приказано было отправиться к Ферфаксу с изъявлением той же благодарности. Назначен был день для принесения Богу торжественного благодарения. Два проповедника, славившиеся между индепендентами, Джон Овен и Томас Гудвин, должны были говорить проповеди. В тот же день, 7 июня, прослушав их речи, вся палата отправилась в Сити на поздравительный обед, на который пригласили ее лорд-мэр и общий совет. Все находившиеся в Лондоне офицеры выше лейтенантского чина присутствовали на обеде. Когда палата прибыла в Гросерс-Галль, лорд-мэр поднес председателю вынесенную перед ним шпагу, которую председатель вскоре передал опять ему, - почесть, оказываемая прежде только одному королю, и за обедом председатель занял королевское место. Когда гости стали садиться за стол, граф Пемброк, который был теперь уже не более как простой член нижней 'палаты и которого, в вознаграждение за это понижение и в уважение его прежнего величия, хотели посадить рядом с главнокомандующим, обратился к Уайтло- ку, говоря, что ему следует занять это место как первому комиссару большой печати. Уайтлок стал отклонять от себя эту честь. "Как! - сказал ему граф громко, так, чтобы слы-шали все окружавшие их. - Вы думаете, что я сяду выше вас? Я некогда уступал высшее место и епископу Уильямсу, и милорду Ковентрею, и милорду Литльтону; вы в настоящее время занимаете те же должности, какие они занимали: без сомнения, эти должности имеют право на такой же по чет при республиканском правительстве, как в правление какого-нибудь короля; притом вы по происхождению и благородству такой же дворянин, как и они. Я решительно не сяду выше вас". Уайтлок уступил с чувством мелкого удовлетворенного тщеславия, а лорд Пемброк заслужил и похвалы и презрение всех присутствовавших .

В конце обеда лорд-мэр, от лица Сити, поднес в подарок Ферфаксу в золоченой кружке 1000 фунт, стерл., а Кромвелю 500 фунт, стерл., и палата, восхищенная столь блестя-щим приемом, сделанным ей в том самом месте, где еще недавно стоило ей стольких трудов провозгласить республику, официально отблагодарила за него лорда-мэра и возложила на специальный комитет изыскать средство дать какой-либо знак высокого уважения и благорасположения парламента к СИТИ. Через пять недель постановлением парламента был предоставлен "лорду-мэру и обществу лондонских граждан в вечное и потомственное владение" Ричмондский Парк и таким образом наследство короля отдано в добычу Сити для ее удовольствий .

Между тем предводители республиканцев не были слепы к угрожавшим еще им опасностям; они слишком близко видели народ и армию, чтобы думать, что пламя, едва унятое ими, в самом деле погасло; тверды и спокойны были они во время борьбы; благоразумны и умеренны стали по одержании побеДы. Они старались удовлетворить или, по крайней мере, внушить надежду, что удовлетворят законным или только популярным желаниям недовольных. Приняты были меры для положительного обеспечения уплаты содержания войскам, для защиты жителей от злоупотреблений военного постоя, для оказания пособия раненым солдатам и их семействам, для возможного облегчения участи содержащихся в тюрьмах за долги и доставления работы лондонским бедным*. Комитетам поручено было исследовать и сделать заключение, как должно поступать относительно негодных монет и каким способом можно было бы дать гражданскому судопроизводству более быстрый ход и сделать его не столь тяжелым . Предложена была всеобщая амнистия . Вопрос о сроке и системе избрания нового парламента несколько раз был поставлен на очереди . Были изданы законы, с одной стороны, в видах уничтожения старинных стеснений в делах веры и в отправлении богослужения христианскими сектами, с другой - для ограничения вольности нравов, так как оппозиция требовала в одно и то же время и большей свободы, и большей строгости . При всем этом не держались общих мер и законодательных предначертаний; хотели выказать благосклонное расположение людям, наиболее поставившим себя на виду. Многие из первенствующих лиц парламента и армии имели совещания с главными уравнителями, пытаясь войти с ними во взаимное соглашение относительно предстоявших реформ и средств правительства . Дух примирения распространился даже на самого Лильбёрна: уединяя товарищей его от всех, у них отнимали льготу, предоставленную всем вообще узникам; теперь эта льгота была им возвращена .! Один из надежнейших приверженцев господствовавшей партии и даже самого Кромвеля, преподобный Гуг Петерс, посетил (25 мая 1649 г.) Аильбёрна в башне, как будто сам от себя, по личному сердечному участию, а в сущности с целью попытаться укротить дух его, развивая перед ним перспективу примирения и свободы. Начатое против него судебное преследование отсрочили. У него заболел старший сын; чувство отцовской скорби превозмогло политическую гордость; Лильбёрн написал к Генри Мартину, остававшемуся в хороших отношениях с ним, прося о дозволении выйти из башни для свидания с женой и детьми. Ему дозволили; и этот знак снисхождения сделался почти обычным для него и его товарищей . Республиканский парламент в душе сильно желал истинно примириться с побежденной им демократической и фанатической оппозицией и увидеть ее в рядах партии, которая, соединив все свои средства, при усиленных стараниях, в состоянии была бы держать в руках страну и насильственно управлять ею.

Но ничто не может быть непреклоннее ума одностороннего, щекотливого и тщеславного, когда он сочетался с благородным и твердым сердцем. Лильбёрн, ненавидя врагов, все- таки, может быть, вошел бы в соглашение с ними, полагая, что они так же, как он, действуют по убеждению и искренно; но он презирал своих победителей как своекорыстных честолюбцев и хитрых лицемеров; самая благосклонность их казалась ему или следствием их собственной слабости, или предательской хитростью. Когда Гут Петерс пришел к нему а башню, он обошелся с ним бесцеремонно грубо и все его внушения отверг как оскорбления или как козни. Петерс упрекал его в том, что он своими нападками произвел все зло последней борьбы, и обнажил перед ним раны республики, "Когда солнце светит на навозную кучу, - отвечал Лильбёрн, - и она издает зловоние. Кто виноват: солнце или навозная куча? " И в продолжение трех месяцев четыре новые памфлета доказали неистощимость его вражды. Один из этих памфлетов, адресованный к государственному советнику Корнелиусу Голланду, был вызовом на словесный политический поединок. 'Пусть ваша палата, - писал Лильберн, - изберет двоих, и я также изберу двоих, и если эти четыре лица не согласятся между собою, пусть назначат сами пятое лицо для решения их спора. Назначьте, если хотите, Кромвеля, Эйртона, Брадшоу - словом, всех ораторов или доказчиков, какие были у вас употреблены против короля и лордов, вами казненных; а мне предоставьте одному защищать мою правоту. Если прение будет происходить публично, если дадут мне полную возможность говорить за себя, и я все- таки не докажу моей невинности, то я согласен лишиться всего, что у меня есть, разумея тут и самую жизнь мою. Но если в продолжение пяти дней предложение мое не будет принято, то я сочту себя вправе раскрыть и выставить перед публикой все, что знаю о вас и ваших сообщниках" . И действительно, в двух других памфлетах, из которых один был направлен исключительно против Кромвеля и Эйртона , другой заключал в себе возбуждение к восстанию, обращенное от лица десяти молодых ремесленных учеников Сити к солдатам армии и в особенности к полку Ферфакса , в этих двух памфлетах Лильбёрн воспользовался выговоренным себе правом.

Эти подстрекания не остались без последствий: новый бунт вспыхнул в Оксфорде (6 сентября 1649 г.) в полку, бывшем под командою полковника Ингольдсби; солдаты схватили и заключили в тюрьму своих офицеров и самого полковника, который был со всей поспешностью послан парламентом для усмирения их; они из своей среды выбрали предводителей мятежа, укрепились в здании и оттуда предъявили вновь все требования уравнителей. Они говорили, что ждут шесть тысяч человек из графства Нортэмгггон, а также из западных графств и Кента. Действительно, в разных пунктах и во многих полках обнаружилось движение. Корнет Дэн, который недавно на борфордском кладбище получил прощение от Ферфакса, снова явился предводителем шайки. Но плохой успех первого восстания и благодушная твердость, которую показали тогда генералы, оставили и в армии и в народе глубокое впечатление: движение не могло ни распространиться, ни быть продолжительным. Офицеры, содержавшиеся в оксфордской тюрьме, без всякого шума восприняли свободу и власть сначала над самими часовыми, охранявшими их, потом над солдатами, бродившими по улицам. Скоро весь полк подчинился командиру, и через десять дней после вспышки бунта он повсюду или был подавлен, или уничтожился сам собою .

Но в это время обнаружилось в первый раз новое важное обстоятельство. Когда Гуг Петерс посещал Лиль- бёрна в башне, последний сказал ему: "Передайте вашим старшим, что если бы отдали на мой выбор, я лучше согласился бы прожить семь лет под правлением старого короля Карла, хотя они отрубили ему голову как тирану, нежели оставаться один год при нынешней тирании; и я вам говорю, что если они будут упорно продолжать эту тиранию, то доставят принцу Карлу столько друзей, сколько нужно не только для провозглашения его имени, но и для возведения его на отцовский престол” . Спустя два месяца тот же самый Лильбёрн, издавая свой "Крик молодежи к солдатам", говорил этим последним: "Когда вы стеклись служить отечественным законам, то нисколь-ко не обязывались идти против особы короля как короля;

вы вовсе не хотели уничтожить его, а только дать правильные основы королевскому достоинству ". Эта мысль и этот язык произвели свое действие: уравнители вступили в союз с кавалеристами. В то самое время, как вспыхнуло возмущение в Оксфорде, было перехвачено письмо, писанное одним кавалеристом, содержавшимся в башне, к лорду Коттингтону, одному из тайных советников Карла II во Франции. В этом письме было сказано: "Все наши надежды здесь зависят от видимой благодарности, какую его величество окажет Лильбёрну и партии уравнителей, недовольство которой растет с каждым днем. Нам нечего будет делать, если уравнители не пойдут с нами, а они, я надеюсь, первые готовы совершить подвиг. Я прошу, чтобы мне помогли в этом труде, потому что если не будет сколько-нибудь денег, нельзя ожидать многого, я имею дело с людьми бедными, нуждающимися” .

Парламент не мог не воспользоваться этими фактами: он поставил их главным аргументом в изданном им длинном объявлении, направленном против уравнителей, с це-лью оправдаться в том, что он действовал с ними строже, нежели предполагал, и вместе придать большую твердость своим приверженцам . Чтобы подтвердить слова делом, парламент велел немедленно начать процесс над Лильбёрном и, назначив для присутствовать! в суде чрезвычайную комиссию из сорока членов, предоставил, во всяком случае суду присяжных, право произнести приговор относительно фактов, взведенных на подсудимого .

Родственники и друзья Лильбёрна, жена его, такая же, как он, мужественная и нежно любившая его, брат пол-_ ковник Роберт Лильбёрн, офицер, уважаемый генералами и армией, употребили последние усилия, чтобы избавить

его от этого процесса. У самого Лилъберна вырвалось некоторое желание избегнуть суда. Он изъявил готовность уехать в Америку; но в то же самое время издал памфлет, в котором объяснял причины своего отъезда и с едкостью развивал условия его . Ему не отвечали. По неотступным настояниям жены, он попросил отсрочки; н на это также не дали ответа. Республиканское правительство решилось окончательно отделаться от этого нестерпимого врага и твердо надеялось избавиться, наконец, от него.

Процесс начался в Гильдгалле 24 октября 1649 г. Лильбёрн употребил все силы своего ума и характера, чтобы устоять против опытных и искусных судей, из которых одни рабски старались затруднить его защиту, другие были одушевлены благородным желанием оказать покровительство подсудимому в его законных правах; но их беспрестанно язвили и раздражали его грубая горячность, едкие сарказмы и резкие нападки на власть, которой они были представителями. Прения, продолжавшиеся два дня, приходили уже к концу, вдруг Лильбёрн, обращаясь к присяжным, произнес: "Господа присяжные! Вы мои единственные судьи, хранители моей жизни; от вас Господь потребует ответа за мою кровь; поэтому заклинаю вас: сознайте власть вашу, вникните в долг ваш перед Богом, передо мною, перед вами самими, перед нашим отечеством; дух Господа Бога, Всемогущего Вседержителя неба и земли н всего сущего, да будет с вами, да направит вас и научит сотворить правду во славу Божию".

"Аминь!" - закричало в один голос все многолюдное собрание. Судьи переглянулись с некоторым беспокойством и попросили генерала Скиппона велеть привести еще три роты солдат. Генеральный прокурор Придо (Prideaux) и верховный судья Кэбль, председательствовавший в суде, снова старались убедить присяжных в

справедливости и необходимости осуждения. После рассуждений, продолжавшихся три четверти часа, актуариус произнес, обращаясь к присяжным: Господа присяжные! Согла

сились ли вы насчет вашего приговора?" "Да". - "Смотрите на подсудимого: виновен ли он в тех изменнических деяниях, в которых его обвиняли, или же невинен?" - "Невинен во всех этих деяниях". - "Во всех и ни в одном из них?" - "Невинен во всех и ни в одном из них".

При этом слове "невинен" в судейской зале раздались, говорят, такие восклицания, каких, может быть, никогда и не слыхано было. Целые полчаса судьи сидели неподвижно на своих местах, вынося этот взрыв общественной радости. Подсудимый спокойно стоял у балюстрады, и в осанке его выражалась такая скромность, какой прежде в нем не было. Когда крики утихли, актуариус снова заговорил: "Господа присяжные! Подумайте о вашем приговоре; присутствующие слышали его. Вы говорите, что Джон Лильбёрн невинен во всех тех изменнических деяниях, в которых его обвиняли, невинен в каком-либо из них. Все ли вы говорите это?" - "Да, мы все говорим это!”1

Лильбёрн снова был отведен в башню, сопутствуемый восклицаниями толпы, и всю ночь радостные огни горели на улицах. Правительство попыталось было еще содержать его в тюрьме, но через две недели ропот народа и усилия некоторых благоразумных и благодушных членов палаты, в числе которых были Лудло и Генри Мартин, успели, наконец, добиться освобождения его (8 ноября 1649 г.).

Парламент живо ощутил эту неудачу, которая, впрочем, была не столько опасна для его власти, сколько горька для его самолюбия: хотя Лильбёрн ускользнул из его рук, но у него оставалась победа над уравнителями, которые отказались возмущать народ и армию и были уже не более как заговорщики. Впрочем, самая победа эта была бесплодна: республиканское правительство торжест-

1 State-Trials. T.IV. - Col. 1270-1470.

вовало, но не укреплялось; его враги - король, кавалеры, республиканцы, анархисты - падали под его ударами, а оно все чувствовало себя вынужденным поддерживать и даже усиливать свои строгие меры. К прежним законам об измене оно прибавило новые, более грозные постановления, по которым слова становились наравне с деяниями и составляли уголовное преступление . Допуская уничтожение предварительной цензуры, оно постановило закон о книгопечатании, строгость которого доходила до взысканий и преследований самых тиранических. Этот закон не только подвергал весьма тяжким наказаниям авторов, издателей, продавцов и распространителей возмутительных сочинений, но даже самих покупателей их обязывал, под опасением штрафа, представлять в течение двадцати четырех часов ближайшему правительственному лицу купленные ими экземпляры. Никакая типография не дозволялась нигде, кроме четырех городов: Лондона, Иорка, Оксфорда и Кембриджа. Издание журналов и собраний повестей, а также торговля книгами, кдк внешняя, так и внутренняя, были поставлены в полную зависимость от произвола правительства. Все разносчики и уличные певцы были запрещены, и всюду, где только попадался хоть один, его брали, вели в исправительный дом и секли как преступ- , ника; а всякий начальник, не исполнивший этого предписания закона, подвергался штраф) . Запрещено было публиковать ход дел и прения в высших судах. Вопреки законам и преданиям страны, палата во многих случаях сама делалась уголовным судом и приговаривала к тяжким наказаниям (к изгнанию, большим штрафам и даже к позорной казни) тех подсудимых, которых не надеялась довести до наказания иным судебным путем . Она воспретила жить в Лондоне ка вал е р ам - к атол и кам, быстро выслужившимся собственными достоинствами офицерам - словом, всем, которые были для нее подозрительны. Когда она видела возможности преследовать судом какого-нибудь страшного для нее врага, то держала его самовольно в тюрьме. В то самое время, когда Лильбёрн, оправданный судом присяжных, выходил из башни, один роялист-пресвитерианец, Климент Уалькер, член парламента, изгнанный из него вместе со своей партией в 1648 году, издал сочинение "Английская анархия (Anarhia anglicana), или Исторические и политические рассказы и наблюдения о парламенте, открытом в 1640 году"' - историю пристрастную, но наполненную важными фактами и любопытными анекдотами о республиканской партии и ее предводителях. Уалькер очутился на месте Лильбёрна, в башне, и оставался там без всякого суда до самой смерти, последовавшей в 1651 году . В том же самом году государственный совет приказал перевести в разные города пятерых замечательнейших из бывших предводителей пресвитериан: сэра Уилльяма Валлера, сэра Уилльяма Левиса, сэра Джона Клотуори, генерала Броуна и генерального комиссара Коплея, и это распоряжение обнаружило, что они с самого учреждения республики содержались в Виндзорском замке .

Все эти жестокие строгости не внушили ни народу, ни самим республиканцам уверенности в силе и прочности республики: республиканцы имели в своих руках полную власть; они устранили от всякой политической деятельности и высшую аристократию, и тогдашнюю радикальную демократию - кавалеров и уравнителей. Теперь уже внутренняя тоска мучила их больше, нежели всевозможные враги. Победители и властелины, они видели, что поднимается из среды их победитель и властелин, от которого они не знали, как защититься и без которого не знали, как обойтись. Едва родившаяся республика уже чувствовала над собою Кромвеля: всякий раз, в минуты опасности или тревоги, она прибегала к нему и на другой же день возмущалась доверием и известностью, которые он приобретал, спасая ее. Кромвель, со своей стороны, расточая перед республикой доказательства глубочайшей преданности, обнаруживал на каждом шагу порывы честолюбия и гордости. Генри Мартин, который был с ним очень короток, однажды в палате вздумал упорно противиться некоторым его желаниям относительно армии. Кромвель быстро выхватил кинжал и, вонзив его в стул, стоявший подле, громко высказал угрозу Гарри и его шайке уравнителей". В другой раз, в более дружелюбном и веселом настроении, он назвал Генри Мартина "Мэр Гарри". Республиканец встал, поклонился и сказал: "Благодарю ваше величество; я всегда думал, что если вы станете королем, то я буду сделан рыцарем” . Еще не кончился первый год республики, а уже в Ковентри перехватывали памфлеты, носившие заглавие "Характер короля Кромвеля” , и Крулле, от 14 июня 1649 г., писал кардиналу Мазарини: "Многие уверены, что Кромвель устремляет свои мысли далее всякого возможного предела, до какого только может доходить самое необузданное честолюбие" . Республиканские предводители уже нигде не встречали деятельного сопротивления; но, принужденные все более и более натягивать пружины власти, они были одни среди непримиримых врагов, а рядом с ними Кромвель все возрастал, чтобы, служа им, ниспровергнуть их.

Кровавый бич - ґражданская война отсрочила взрыв этих несогласий и придала на некоторое время республике единство и лихорадочную энергию, которая только и могла продлить ее жизнь.

Состояние партий в Шотландии и Ирландии. - Карл II про-возглашен там королем. - Шотландские комиссары в Гаге. - Ирландская война. - Кромвель принимает в ней командование войсками. - Его жестокости и успехи. - Экспедиция Монтроза в Шотландию. - Его поражение, осуждение и казнь. - Прибытие Карла 11 в Шотландию. - Кромвель возвращается из Ирландии н принимает команду над войсками в войне шотландской. - Опас-ности его положения. - Сражение при Дунбаре. - Карл II всту-пает в Англию. - Кромвель вступает туда же, вслед за ним. - Сражение при Уорчестере. - Бегство и приключении Карла II. - Он отплывает во Францию. - Кромвель возвращается в Лондон. - Полное торжество республики.

Из трех королевств Карла I в одной Англин была республиканская партия, довольно сильная для одержания минутной победы и довольно смелая для попытки управлять страной. По причинам весьма различным Шотландия и Ирландия оставались глубоко монархическими; но они были так настроены и стояли в таких условиях, что не в состоянии были сильно поддерживать короля, без которого они не могли и не хотели обойтись. Ни в том ни в другом королевстве роялисты, в собственном смысле этого слова, не преобладали: в Шотландии господствовали пре-свитериане, в Ирландии католики. Эти господствовавшие элементы были не в одинаковой степени тиранические, но они были одинаково расположены к ненависти и ослеплению, одинаково увлечены своими религиозными страстями за пределами политических намерений и не умели ни сознавать права и силы своих противников, ни соразмерять со своими действительными силами собственные притязания. И те и другие разделялись: в Шотландии свирепые пресвитериане преобладали в парламенте и в церкви, но рядом с ними была оппозиция, состоявшая из пресвитериан умеренных, которые в 1642 году подняли войну против английского парламента за Карла I и имели между аристократией и в армии множество приверженцев. В Ирландии обширная партия католической аристократии, по чувству ли благородства или из благоразумия, открыто держала, вместе с большей частью ирландских протестантов, сторону протестантского короля; но ей на каждом шагу ставили препятствия страсти, недоверчивость и естественные, но дурно рассчитанные требования католического народа, шедшего под ее знаменами. И в том и в другом королевстве вокруг господствовавшей партии, внутренне разъединенной, волновались другие партии, преданные противоположным началам, слабейшие числом, но деятельные, смелые и непреклонные. В Шотландии, с одной стороны, стояли чистые роялисты, частью по исповеданию англиканской веры, частью по монархическим чувствам; с другой, независимые сектаторы, сочувствовавшие английским респуб-ликанцам и их парламенту. В Ирландии, с одной стороны, упрямые католики, враги всякого протестантского правительства, какое бы оно ни было, монархическое или республиканское, боровшиеся с каждым из них поочередно, следуя минутным впечатлениям; с другой, немногие поселившиеся в Ирландии английские протестанты и республиканцы и довольно значительное число робких ирландских католиков, которые становились под знамя парламента, потому что верили в его силу и только желали избегнуть опасностей борьбы, в которой никак не надеялись одержать победу.

Соперничество предводителей усиливало вражду между партиями. В Шотландии, во главе пресвитериан-фанатиков стоял маркиз Арджайль, расчетливый, настойчивый и хитрый, властолюбивый и осторожный, роялист больше по преданию, нежели по склонности, более верный своим клиентам, нежели тем, кто имел над ним власть, более всего заботившийся о своем влиянии или о своей личной безопасности и обладавший искусством приобретать в противной партии себе союзников для противодействия своим соперникам, бывшим в его собственной партии. Казнь герцога Гамильтона в Лондоне отняла у умеренных пресвитериан их прежнего предводителя, которого плохо заменили брат его, лорд Лэнерк, наследовавший от него только титул, но не общее доверие, и лорд Лодердэль, придворный льстец и вместе вольнодумец, способный к страстной ненависти, хотя в то же время глубоко равнодушный, наконец, развратный и в то же время фанатик. Монтроз, казалось, был рожден для того, чтобы очаровать и подчинить себе чистых роялистов, потому что между ними он был всех блистательнее, увлекательнее, смелее, сердечнее и горделивее. В недрах эдинбургского суда образовался для небольшой партии шотландских респуб- ликанцев-сектаторов предводитель, обладание которым могло бы быть предметом зависти английского парламента. Это был Арчибальд Джонстон, лорд Уаристон, пылкий, находчивый, одаренный быстрым соображением, неутомимый, обладавший большими познаниями, красноречивый, ловкий, как плут, и чистосердечный, как мученик. В Ирландии между предводителями партий меньше было людей замечательных, таких, имена которых пережили бы их век. Более уважаемый, нежели страшный, или увлекающий за собою, маркиз Ормонд вице-король как для Карла I, так и для Карла II, с неистощимым, хотя часто бессильным, рвением правил усилиями и внутренними распрями роялистской партии; а между независимыми ирландцами, не заботившимися ни о парламенте, ни о короле, один только Овэн Рой-О’Нэль оставил по себе неко-торую память в истории своими удачными партизанскими подвигами и попеременными отпадениями от партий. Но целая толпа второстепенных предводителей, замечательных в свое время, а теперь вовсе неизвестных, волновалась вокруг вице-короля или в среде народа и с жаром стремилась, противодействуя то врагам своим, то соперникам, добиться или собственного возвышения, или освобождения своей веры и страны.

После смерти Карла I в первую минуту монархический элемент выдвинулся вперед и покрыл все эти разногласия и распри: в Эдинбурге с 5 февраля 1649 года и во всех местах Ирландии, где только имел влияние Ормонд, Кдрл II был провозглашен королем. Шотландскому парламенту представился новый повод жаловаться и враждовать против парламента английского. Комиссары, посланные им в Лондон сначала для того, чтобы сделать некоторые представления, потом, чтобы протестовать против предания суду Карла I, были подвергнуты оскорбительному аресту в то время, когда они готовы были возвратиться на родину, и проведены под конвоем до самой границы Шотландии с целью воспрепятствовать всякому с их стороны разглашению и удалить их от всякого сообщения с народом . И убеждение и самолюбие шотландцев были одинаково оскорблены. Парламент их решил немедленно послать комиссаров к новому королю, чтобы просить его возвратиться к ним. В то же самое время Ормонд упрашивал его прибыть в Ирландию, говоря, что там он найдет три четверти нации преданных его делу; даже самый свирепый из ирландских предводителей, сам Овэн Рой- О'Нэль, послал к Карлу особого гонца с уверениями в своей верности .

Все эти посланные почти в одно и то же время прибыли в Гагу , где жил Карл под покровительством своего зятя, штатгальтера, принца Оранского, и где голландские генеральные штаты оказывали ему дружественное расположение, хотя сдержанное в пределах осторожности. Там были при нем его разумнейшие советники, которых отец его с опытностью человека, искушенного несчастьем, рекомендовал ему, завещая слушаться их; то были лорД Коттингтон, сэр Джон Кольпиппе и в особенности сэр Эдуард Гайд, монархист и англичанин страстный, но серьезный, даровитый и сохранивший в изгнании, точно так же, как хранил на родине, неизменную верность религии, законам и нравам своей страны. Они сильно настаивали, чтобы Карл не поселялся ни вообще во Франции, где политика Мазарини казалась им подозрительной, ни при вдовствующей королеве, его матери, которая жила то в Сен-Жермене, то в Париже, по-прежнему не очень любимая истинными англичанами, которых и сама не очень любила, окруженная католическими священниками и теми ветреными и дерзкими придворными, которые оказывали на нее и короля гибельное влияние.

Карл был в большом затруднении: комиссары шотландского парламента и шотландской церкви предлагали ему весьма тяжелые условия: он должен был отступиться от своих прежних друзей, в особенности от Монтроза, предмета общей ненависти пресвитериан; прибыть в Шотландию почти один; совершенно предаться господствующей' партии; подписать их ковенант 1738 года и, наконец, искренно или притворно, сделаться вместе с ними и подобно им пресвитерианином. Умеренные пресвитериане, лорд Гамильтон и лорд Лодердэль, будучи врагами прес витер иан-фанатиков и негодуя на их требования, все-таки советовали Карлу ввериться им и больше всех настаивали, чтобы он решительно отрекся от Монтроза; они отказывались сами иметь с ним какое-либо сношение и с наглостью уходили из кабинета короля, когда входил Монтроз. Последний, в свою очередь, подстрекал Карла отвергнуть все эти притязания, говоря, что его поработят под предлогом возвращения ему королевской власти; что для достижения потерянного пре-стола ему следует рассчитывать только на шпагу и что он первый обнажит свою и пойдет вперед расчищать ему дорогу. Карлу по душе были советы Монтроза, хотя он не верил в их исполнимость; но принц Оранский, согласно с письмами королевы-матери и общим мнением Голландии, с жаром уговаривал Карла не вверяться этим советам, склонял, напротив, принять предложения шотландских комиссаров и не постигал, каким образом можно отказываться от желаемой им королевской власти для поддержания англиканской церкви и епископов, за которых уже поплатился его отец короной и жизнью .

Карлу, который со времени смерти своего отца еще ни разу не проявил себя ни делом, ни словом, теперь внушили мысль: отправляясь в Шотландию, послать в Англию декларацию, чтобы заявить свои чувства и намерения, придать твердости своим приверженцам и предупредить ложные толки, к которым мог подать повод его поступок. Гайду, который на совете был против этого предложения, поручено было составить декларацию; но когда он представил проект этого акта, в котором с особенным искусством старался всячески умерять выражения, тогда поднялось множество разнородных возражений, и невозмож-ность вести речь так, чтобы удовольствовать английских роялистов, не раздражив роялистов шотландских или ирландских, оказалась столь очевидной, что единогласно положено было продолжать молчание, которое прежде хранили инстинктивно .

Затруднения очень скоро утомили Карла; перспектива неприятностей и непристойной лжи, которые ожидали его в Шотландии, возмутила душу его; он сделал шотландским комиссарам некоторые возражения и дал уклончивый ответ, который в настоящем случае равнялся отказу. В то же время он дал секретное поручение Монтрозу, облекши его званием наместника и главнокомандующего всеми ко-

ролевским войсками в Шотландии и уполномочив набрать в Европе, везде, где только будет можно, людей и денег и попытаться во что бы то' ни стало произвести в его отечестве роялистскую экспедицию. Потом, объявив о своем решении отправиться в Ирландию, которая не требовала ничего кроме его прибытия, Карл посадил часть своей свиты с багажом на два небольших судна и велел им в самом деле отплыть в Ирландию; сам же, под тем предлогом, что прежде чем оставить европейский материка ему следует быть во Франции, чтобы посетить короле- ву-мать, отсрочил свой отъезд .

В сущности, несмотря на то, что по числу и по степени преданности приверженцев главная надежда Карла была на Ирландию, ему не очень хотелось явиться туда и показать протестантам Англии и Шотландии, что его окружают и первые дают ему опору католический народ и католическая армия. По этим-то самым причинам вскоре после смерти короля Ирландия и сделалась предметом внимания и энергичных действий республиканского парламента. Он ожидал, что там-то преимущественно и может вспыхнуть роялистская война; но там-то преимущественно он и желал ее встретить. Война в Ирландии всегда возбуждала пламенное воодушевление в англичанах почти всех партий. Против Карла I была употреблена с удивительным успехом эта племенная, религиозная и политическая неприязнь; надеялись извлечь из нее такую же выгоду и против его сына. Как только узнали в Лондоне, что, он провозглашен в Ирландии королем и что Ормонд почти всю страну собрал под свое знамя, тотчас решили произвести нападение. Палата, при самой отмене королевской власти и палаты лордов, назначила по 120 ООО фунт, стерл. в месяц на содержание сорокачетырехтысячной ар-

ми и, большая часть которой предназначалась для похода в Ирландию, а государственному совету поручено было, по соглашению с главнокомандующим и его главнейшими офицерами, определить: каким образом должна быть

подготовлена и начата ирландская война .

Через пять дней Скотт, от имени общего собрания государственного совета и совета военного, доложил палате, что первой мерой для сформирования армии и подготов-ления ирландской войны должно быть назначение командующего этой армией. Палата послала государственному совету предложение сделать выбор. Думали, что совет предложил Ламберта, и большая часть друзей Кромвеля, казалось, указывала на него; но некоторые, более сметливые или более подготовленные, неожиданно предложили самого Кромвеля, который не присутствовал на заседании. Тотчас известили его об этом, и он, казалось, был изумлен, как будто ничего не знал об этом прежде; он просил, чтобы генеральный совет армии избрал от каждого полка по два офицера, которые бы собрались к нему с благочес-тивыми чувствами и вместе с ним испросили для решения в столь важном деле откровения свыше. Собрание положило на том, что он должен принять предложение, и палата утвердила его (30 марта 1649 г.). Кромвель принял назначение с видимым смущением и скромностью. Он говорил, что недостоин и не способен для исполнения столь великой обязанности, но покоряется предписанию палаты, уповая на помощь Божью, приметы которой уже не раз были явлены над ним. Прискорбные крайности, до которых недавние успехи мятежников (так называл он Ор- монда и ирландских роялистов) довели уже это королевство, побуждают его подвергнуть опасности себя и свою жизнь. Не с теми силами, которые будут первоначально в его распоряжении, надеется он подавить мятеж; но, по крайней мере, власть республики сколько-нибудь будет поддержана в Ирландии, пока не найдется возможность послать ему подкрепление; теперь же пока он умоляет палату не терять ни минуты, чтобы приготовить все необходимое ад я такого предприятия .

Палата склонилась на его просьбу, и в мерах, принятых ею для обеспечения успеха войны, на каждом шагу открывалась заботливая предусмотрительность и практи-ческий смысл избранного предводителя. Чтобы утешить Ферфакса в его бездействии, ему дали титул генералиссимуса всех военных сил парламента, как в Ирландии, так и в Англии расположенных. Кромвель не был ни тщеславен, ни обидчив и всячески старался удовлетворить самолюбию своих соперников, особенно когда имел намерение оттеснить их. Он выбрал себе в начальники штаба своего зятя, Эйртона, который уже Доказал ему свои способности, энергию и дружбу. Полки, назначенные под его команду для предпринимаемой экспедиции, составляли двенадцатитысячный корпус; им уплатили жалованье за все прежнее время, достаточно снабдили их оружием и припасами, и комплектование их было обеспечено правильными мерами. Определили содержание офицерам, и они получили вперед довольно значительные суммы. Другие офицеры, оставившие лорда Инчикуина, когда он объявил себя роялистом, вступили на службу парламенту и воспользо-вались той же милостью. Озаботились и о снабжении армии провиантом. Известное число судов было расположено вдоль берегов Ирландии в распоряжение генерала. В Сити был открыт заем в 150 ООО фунт, стерл., назначенный исключительно на издержки предстоящей войны, и сам Кромвель вел сношения по этому делу. Секвестраци- онному комитету предложено поспешить , взысканием сумм, должных роялистами за оставленные при них имущества, и эти взыскания относились к той же Ирландии. Предусмотрительность Кромвеля простерлась за пределы его исключительно военного назначения. Неусыпный покровитель своих друзей, он пригласил тех из них, которые имели какие-нибудь дела в парламенте, немедленно подать просьбы и настоял, чтобы эти просьбы были по справедливости удовлетворены до отбытия просителей в экспедицию. И самому себе доставил он полное удовлетворение уплатою следовавшего ему за прежнее время содержания, назначением оклада, который оказался весьма значительным, и ассигнованием разных добавочных сумм, в кото-рых он имел нужды. Наконец, возлагаемое на него поручение присваивало ему как военную, так и гражданскую власть в Ирландии, и эта власть вверена была ему на три года .

Обеспечив себя материальными силами, Кромвель занялся средствами нравственного влияния. У республики было мало друзей в Ирландии: надо было приобрести их; надо было по крайней мере осветить перед собой ряды неприятелей. Кромвель узнал, что один из самых замечательных и способнейших людей в Ирландии, лорд Бро- гиль, прежде служивший поочередно и королю, и парламенту, потом удалившийся в свои земли, теперь прибыл в Лондон с целью переехать в Голландию и предложить свои услуги Карлу II. Он послал к нему одного из своих офицеров сказать, что желает быть у него и переговорить с ним. Лорд Брогиль удивился и выразил опасение: нет ли тут ошибки, так как он, по его словам, не имеет чести знать генерала. Кромвель явился через несколько минут и, сделав лорду самое почтительное приветствие, объяснил, что его намерение открыто, что у него паспорт в Спа, но что он под предлогом лечения водами, в сущности едет к Карлу Стюарту в видах, враждебных правительству страны. Лорд Брогиль отрекся. "Не запирайтесь, -сказал ему Кромвель, - я могу показать вам ваши собственные пись-ма; государственный совет уже рассмотрел их и отдал приказание посадить вас в лондонскую башню; но я упросил отложить эту меру до тех пор, пока переговорю с вами". Лорд Брогиль признался во всем, благодарил Кромвеля и просил его совета. "Я уполномочен, - сказал Кромвель, - предложить вам командование отрядом войск в ирландской армии; от вас не потребуют никакой клятвы, вы только будете действовать против ирландских католи-ков". Лорд Брогиль не скрыл чувства негодования и просил дать ему сколько-нибудь времени на размышление. "Невозможно, - отвечал Кромвель, - если я оставлю вас отвергнувшим мое предложение, вы в ту же минуту будете государственным арестантом . Они расстались добрыми друзьями, и три месяца спустя оба были в Ирландии и вместе действовали в пользу парламента .

Около этого же времени в Лондоне появились некоторые люди, известные своей страстной ревностью к като-лицизму, сэр Кинельм Дигби, сэр Джон Винтер, аббат Монтаг, которые уже не раз были замешаны в дела Ирландии и всегда ставили выгоды своей церкви выше выгод короля. Им подали надежду, что их вера и богослужение получат полную свободу в Ирландии с тем, чтобы католики отказались от светских притязаний папы и выставили десять тысяч человек на службу республики. При посредничестве испанского посланника открылись совещания, а чтобы дать какое-нибудь ручательство за расположение католиков, ученый священник Томас Вэйт в сочи-нении под заглавием "Основания повиновения и правительства" развил ту мысль, что дурные действия гражданской власти могут освобождать народ от присяги, и что если власть раз низложена, то общая польза может внушить народу лучше покориться, нежели домогаться восстановления низвергнутой власти. На континенте Карл II и его советники встревожились и послали сказать Ормон- ду, чтобы он был осторожнее. Они были правы, потому что пока в Лондоне велись эти тайные переговоры, Монк, по внушению Кромвеля, заключил в Ирландии перемирие с главным католическим предводителем О'Нэлем, перемирие, под которым крылся уговор, что О'Нэль будет под рукою помогать действиям парламентской армии и ее генералов (8 мая 1649 г.). Кромвель был настолько свободен от религиозных предрассудков, чтобы не пре-небрегать католическими войсками в Ирландии, и не будучи в этом отношении разборчивее Карла I, но обладая большей скрытностью, он старался или примирить их с собою, если парламент и протестантская публика позволят ему это, или выдать и разъединить их, если запретят пользоваться их помощью .

Он пытался также с самими пресвитерианами, своими недавними, весьма жаркими противниками, возобновить некоторые дружественные отношения, удерживаясь от всякого выражения религиозной вражды против них и давая им понять, что, по его мнению, их-то именно церковный устав государство должно было бы принять и поддерживать. Отправляясь в Ирландию, он хотел заранее запастись друзьями и укротить или, по крайней мере, смягчить врагов, которых оставлял позади себя, в Англии.

Между тем он медлил с отъездом. Хотел ли он только дождаться, чтобы войска его переправились и были уже готовы в Ирландии прежде, нежели он явится там сам, или обдумывал какой-нибудь тайный план? Это начинало немного беспокоить парламент, потому что удалить Кром- веля и занять войска было главной целью, с которой он так быстро предпринял ирландскую войну и сделал для нее столько пожертвований. Иностранные министры, находившиеся в Лондоне, сильно сомневались в намерении Кромвеля уехать. "Продолжают говорить, - писал Крулле кардиналу Мазаринй, - что Кромвель уедет никак не позже конца этого месяца. Мне предвидится противное, и мнение мое разделяют столько умных людей, что я не могу от него отказаться; буду держаться его до тех пор, пока не разубедит меня достоверное известие, что он дей-ствительно переехал в ту страну. Трудно объяснить, каким образом Кромвель, который, по мнению многих, простирает свои мысли далее того предела, до которого может доводить их самое необузданное честолюбие, решается оставить это королевство на произвол происков и заговоров, могущих образоваться в его отсутствие, тогда как при нем никто и не помыслит о них” .

Но в начале июня Ормонд открыл кампанию и, несмотря на существовавшие в его партии раздоры, несмотря на плохую организацию его армии, успехи его были так быстры, что к концу месяца йз всей Ирландии у парламента оставались только Лондондерри и Дублин. кР ом- вель решился: 10 июля множество его друзей собралось в Уайтгалль: три священника испросили оружию его Божье благословение, Кромвель, после речей двух его офицеров. Гоффа и Гаррисона, сам сказал речь, в которой привел много текстов из священного писания, имеющих аналогию с настоящим предприятием. "Потом, в пять часов вечера, отправился он по дороге в Бристоль с такой пышностью и в таком экипаже (говорит современный журнал), каких еще не видано было. Он сидел в карете, запряженной шестью фландрскими кобылицами, серыми в яблоках; за ним следовало множество карет и толпа высших чинов армии. Гвардия его состояла из двадцати четырех отборных людей, из которых низший был по крайней мере офицер или конюший; было много и полковников в полных мундирах. Трубы гремели. Теперь берегитесь, милорд Ормонд! Вы будете иметь дело с храбрыми: победить их - будет для вас много чести, но и быть побежденными ими - не составит большого ущерба вашей воинской славе. Вы говорите: или Цезарь, или ничто! А они говорят: или республика, или ничто !

Прибыв в Бристоль, Кромвель по необъяснимым причинам оставался там около месяца; он разъезжал по разным портам, присутствовал при посадке войск на судна и принимал множество посетителей. Окрестные жители стекались отовсюду посмотреть на него; его жена и многие из родных приезжали провести с ним несколько дней; казалось, он еще колебался, сомневался и как бы употреблял усилия, чтобы оторваться от английской почвы .

Из Ирландии пришло известие, положившее конец этой медленности. Ормонд, прежде нежели идти на Дублин, писал к губернатору Мичелю Джонсу, бывшему до тех пор умеренным пресвитерианином, уговаривая его отступиться от этого мнимого парламента, который зарезал своего короля и хочет ввести анархию, и обещая огромные вознаграждения, если будет снова держаться королевской стороны. "Не знаю, - отвечал Джонс, - кто вручил вам вашу власть; английский парламент ни за что не согласился бы на мир, который вы заключили с мятежниками, весьма небезопасный для протестантской религии. Каким образом может быть утвержден этот мир армией папистов? Я лучше умру на своем посту, нежели постыдной изменой куплю предлагаемые мне выгоды". Ормонд расположился перед Дублином, надеясь овладеть крепостью, где гарнизон был слаб и где он имел единомышленников. Но в последних числах июля авангард Кромвеля, при попутном ветре, вошел в дублинский порт, и Ормонд не мог этому воспрепятствовать; гарнизон, подкреплен-ный, снабженный свежими припасами и вполне воодуше-вившийся, просил своего командира сделать какой-нибудь решительный удар. 2-го августа Джонс произвел на лагерь осаждавших у деревни Ратмайнс такую неожиданную, быструю и удачную вылазку, что, несмотря на отчаянные усилия генералов и самого Ормонда, королевская армия пришла в совершенный беспорядок, понесла большой урон и принуждена была снять осаду .

Какова бы ни была причина, по которой Кромвель медлил оставлять Англию, но непременно нужно было, чтобы ему, а не кому другому, принадлежала честь покорения Ирландии. На другой же день по получении известия, он выступил, и как только сел на корабль, еще не выходя из порта Митфорд-гавена, чтобы показать со своей стороны нетерпеливое желание прославить победу Джонса, он написал другу своему Ричарду Мэйору, на дочери которого только перед тем женился старший сын его Ричард: "Маркиз Ормонд осаждал Дублин, имея девятнадцать тысяч войска или около того; семь тысяч шот-ландцев и потом еще три тысячи должны были скоро соединиться с ним. Джонс вышел из Дублина с четырьмя тысячами пехоты и тысячью двумястами кавалерии; он опрокинул и разбил всю эту армию, положил на месте четыре тысячи человек и взял в плен две тысячи пятьсот семнадцать человек, в том числе триста офицеров и, между ними, несколько весьма замечательных . Это благодать неожиданная, столь великая и важная в настоящую минуту, что поистине, кажется нам как бы сновидением. Что сказать? Богу угодно наполнить наши души чувством агодарности, чтобы уста наши исполнились хвалы его.

все дни, и да не даст он нам забыть когда-либо его

ликие к нам милости. В них есть сила, долженствующая

репить нашу веру и любовь для годин более тяжких.

[олитесь за меня: да шествую я достойно Господа во

ех путях, на которые он призвал меня!"

Этот порыв патриотического благочестия Кромвель за-

почает следующей чертой родительской заботливости:

"Я вверил вам моего сына: прошу вас, не забывайте

о вашими советами. Я не завидую его наслаждениям, но

)ЮСЬ, чтобы он не допустил им поглотить всего себя. Я

елал бы, чтобы он размыслил о себе и занялся делами,

гобы читал сколько-нибудь историю, изучал математиче-

ше науки и космографию. Это прекрасные познания, в

зторых все подчинено делам Божьим; они благотворнее

эаздности и одних светских удовольствий; притом они

элезны на служение родине, для которого рожден всякий 1"

иовек . '

Кромвель всегда неусыпно заботился о своих детях, об х положении в свете и нравственном направлении; и в ту сферу, как и всюду, вносил он свою прозорливую и ластительную деятельность.

На другой день по прибытии в Дублин, 15 августа, он ыл приветствован громкими восклицаниями; любопытная радостная толпа теснилась на его пути. В центре горо- ,а, где было самое большое стечение народа, он остано- ился и, стоя в экипаже со шляпой в руке, стал говорить . народу. Он не сомневался, что божественное Провид іие, приведшее его к ним цела и невредима, возвратит им ьготы и вещественные блага, отнятые у них войной. Все е, которые будут сердечно помогать великому делу, натравленному против кровожадных варваров, ирландцев, Ь\я распространения проповеди Христова Евангелия, най- tyr в нем и в английском парламенте покровительство и

доброе расположение, и каждый будет вознагражден по заслугам. Ему отвечали криками: "Будем жить и умрем вместе с вами!" На другой же день воинственная и пуританская прокламация обозначила характер правления Кромвеля: в ней он напоминал о милостях, излитых Богом на этот город и явившихся преимущественно в поражении, недавно нанесенном осаждавшим его мятежникам. Он удивлялся, что при таких благодеяниях святое имя Господне еще ежедневно оскорбляется среди их богохуль-ством, пьянством и всеми нечестивыми страстями, противными законам Божьим, законам отечественным, законам военным. Обращаясь к мэру, городским властям и офицерам армии, он предлагал неусыпно блюсти эти законы и объявил, что те, которые пренебрегут смотреть за точным исполнением их, сами подвергнутся всей строгости его .

Едва войска его отдохнули несколько дней, как он выступил в поход, но совсем не с тем расположением, какое выражал издали, пока приготовлялась его экспедиция. Как только очутился он в Ирландии, на театре войны, среди враждовавших сторон, тотчас почувствовал, что предубеждение и злоба англичан против ирландцев, протестантов против католиков, республиканцев против роялистов - имеют характер страстей свирепых и неутолимых, из которых можно сделать страшное употребление, дав им полную волю, и для которых нет ни меры, ни политической сдержанности в поступках. Он ухватился за них не колеблясь, как за факты неоспоримые, как за силы, для него нужные. Внушения и примеры, доходившие до него из Лондона, нисколько не удерживали и даже еще более подвигали его по этому наклонному пути. Известия из Ирландии, в особенности победа, одержанная Джонсом при Дублине, и возбужденные ею надежды уничтожили слабые зачатки недавно образовавшихся было мирных переговоррв с ирландцами и католиками. Парламент не признал перемирия, заключенного Монком с О'Нэлем, и предводители партии, тайно направившие Монка на этот путь, почли долгом первые осудить его поступок, чтобы дать ему потом с большим успехом самому оправдаться в своем намерении. Через несколько дней палата постановила мнение, что сэр Кинельм Дигби и сэр Джон Винтер - это пламенные католики, которых допустили прибыть и почти призвали в Лондон с целью увериться, что они окажут помощь в Ирландии, если им предоставят свободу богослужения, - эти католики опасные люди, которых должно немедленно удалить, и они получили приказание тотчас же выехать из Англии и не возвращаться в нее под опасением смерти и конфискации их имущества. Дух примирения путем правды или благоразумия теперь совершенно исчез, и в английских советах так же, как в ирландских лагерях, господствовал уже один религиозный и политический фанатизм .

При таких-то мрачных предвестиях Кромвель 31 августа выступил из Дублина, имея под командой около десяти тысяч человек, с целью осадить Дроггеду, важнейшее укрепленное место в провинции Лейнстер, Ормонд, отступив из- под Дублина, оставил в этом укреплении трехтысячный гарнизон, который почти весь состоял из англичан, под командой сэра Артура Аштона, старого воина на деревяшке, человека отличной храбрости и испытанной верности: Ормонд надеялся, что эта крепость надолго задержит успехи неприятеля. Употребив шесть дней на осадные работы, Кромвель потребовал от коменданта сдачи крепости и, получив отказ, 10-го сентября велел войскам идти на приступ. Первый приступ, как ни был силен, но отбит с большим уроном для осаждавших. При этом погибли полковник Кассель и множество офицеров. Второй приступ Кромвель повел сам и, несмотря на энергичное сопротивление гарнизона, разные ретраншаменты были взяты, а потом башни и городские церкви, в которых заперлись упорнейшие защитники крепости. "В пылу боя, - писал Кромвель президенту государственного совета и председателю парламента, - я не велел щадить ни одного человека, который будет найден в крепости с оружием в руках. Комендант, сэр Артур Аштон, множество высших офицеров и, как надо полагать, до двух тысяч солдат, пали в эту ночь под ударами оружия. На другой день мы потребовали сдачи двух башен; в одной из них заперлись сто двадцать или сто пятьдесят человек и не хотели сдаваться; мы думали принудить их к этому голодом и обложили башню стражей, чтобы не выпускать оттуда ни одного человека, пока желудки не заставят их покориться. Они убили или ранили нескольких из наших людей. Когда они сдались, то офицеры их все, а солдаты один из десяти были преданы смерти; остальные отправлены в Барбадос. Все их священники и монахи, без различия, преданы смерти. Я полагаю, что из всего гарнизона едва ли тридцать человек успели живые скрыться. Я уверен, что это - праведное наказание, ниспосланное Богом на варваров, проливших столько неповинной крови! Оно, я полагаю, предотвратит пролитие крови в будущем, В этом состоит достаточная причина тех действий, которые в ином случае могли бы возбудить раскаяние и сожаление".

"P.S. Вот перечень убитых офицеров и солдат: комендант; по кавалерии -.два подполковника, один майор, восемь капитанов, восемь-поручиков и восемь корнетов; по пехоте - три полковника, с их подполковниками и майорами, сорок четыре капитана, с их поручиками и прапорщиками; двести двадцать кавалеристов и две тысячи пятьсот пехотных солдат, не считая офицеров генерального штаба, военных врачей и множества жителей .

По другим сведениям, сообщаемым роялистами и даже людьми, принадлежавшими к парламентской партии, не только убийства продолжались два дня, но через пять или шесть дней находили офицеров, спрятанных из сострадания солдатами, и хладнокровно резали их; во время самой резни женщин и детей также мало щадили, как и вооруженных мужчин. "Это было, - говорит современный панегирист Кромвеля, - принесение трех тысяч ирландцев в жертву теням десяти тысяч англичан, убитых ими несколько лет на- зад .

Это жертвоприношение не произвело того действия, которого ожидал Кромвель для оправдания его; оно оказалось недостаточным для предотвращения дальнейшего пролития крови; надо было начать снова. Спустя месяц Уэксфорд за-щищался так же, как Дроггеда, и подвергся такому же убийству. Правда, другие крепости, как-то: Корк, Росс, Югаль, Килькенни, объятые страхом или преданные изменой, сдались; но были и такие, как Кёллен, Гауран и Клонмель, которые упорно держались, а некоторые, как например Ватер- форд, дали такой сильный отпор, что Кромвель принужден был снять осаду. Даже там, где успех казался самым легким, он был запятнан страшными жестокостями. В Гауране за сдачу крепости солдатам была обещана жизнь, но с условием: выдать неприятелю офицеров, которые и были все перерезаны. Епископа Росс кого повесили в первосвященнических одеждах под стенами замка, который защищали его люди. Клонмель защищался геройски, и когда, наконец, крепость сдалась, Кромвель не нашел там ни одного солдата: пока подписывали статьи капитуляции с жителями, гарнизон ночью, в полном вооружении, вышел из города и отступил, чтобы продолжить борьбу в ином месте .

Обычная уловка злых страстей - совершать кровавые дела в собственное свое удовлетворение и оправдывать их или какой-нибудь великой идеей, которую они стремятся выполнить, или крайней необходимостью успеха. История покрыла бы себя позором, если бы признала эти лживые оправдания: ее долг - возвести зло к его источнику и воздать людским порокам то, что им принадлежит.

Человеческий фанатизм обманывает себя или злоупотребляем собою из гордости, когда выдает себя за исполнителя высоких подвигов божественного правосудия. Не людям произносить над народами Божии приговоры!

Кромвель не был кровожаден, но он желал во что бы то ни стало быстрых успехов, необходимых больше для его собственного блага, нежели для защищаемого им дела, и ни в чем не откгизывал страстям тех, кто ему служил. Это был честолюбивый эгоист с качествами великого человека, имевший своими орудиями ограниченных и грубых фанатиков. Великие и истинные средства его успехов состояли не в убийствах, а в его гении, и в том высоком понятии, которое уже составили себе о нем народы. То по инстинкту, то вследствие размышления, он вел себя в Ирландии относительно друзей и относительно врагов с гибкостью и глубоко рассчитанной ловкостью, являясь не-подражаемым в искусстве действовать с людьми, убеждать, очаровывать или смягчать даже тех, которые должны были питать к нему величайшую недоверчивость и отвращение. Предавая убийствам и грабежам взятые им города, он в то же время поддерживал в своей армии строжайшую дисциплину, не позволял ни под каким видом делать ни малейших притеснений жителям и наблюдал, чтобы им с точностью платили за всякое взятое от них продовольствие, Этот человек, который хвалился тем, что в Дроггеде велел перерезать всех без различия монахов, который, гласно обещая христианскую веротерпимость, по-стоянно с презрением исключал из своих обещаний католиков, этот самый человек через ирландских монахов имел в неприятельских рядах деятельнейшую полицию

История английской революции, 2 том. 321 постоянно был извещаем, о всех их намерениях или движениях, а иногда даже производил среди них такое влияние, что они проигрывали через свои собственные распри. Он беспрестанно старался отторгать от королевской стороны людей замечательных, и его попытки в этом роде дошли, но без успеха, до самого Ормонда, к которому он свысока выражал свое уважение, нередко прибавляя: "На что лорду Ормонду нужен Карл Стюарт, и какие одолжения получал он от него когда-нибудь?" С парламентом Кромвель держал себя весьма независимо, но без тщеславия и без крика; напротив, в способе выражения он свою уступчивость доводил до покорности. После взятия Росса он писал к председателю палаты: "Представляя вам таким образом отчет о событии, я не буду утруждать вас частными просьбами, а обращусь с ними в государственный совет. Но позвольте мне почтительнейше сказать вам то, что по моему разумению, будет во благо вам; впрочем, и здесь я готов покориться вполне вашей воле. Мы желаем подкреплений. Это не увеличит ваших пожертвований, если суммы, уже ассигнованные вами для существующих войск, дойдут к нам вовремя... Об этом-то я нижайше прошу вас, а также о высылке амуниции, башмаков и чулков, уже требованных мною, чтобы бедным людям, находящимся под моей командой, сделать какое-нибудь поощрение. А при всеблагой помощи Того, кто непрестанно шествует с нами, я надеюсь, что скоро Ирландия не только не будет бременем для АНГЛИИ, но сделается полезным членом республики ".

Кромвель скоро отыскал и приложил к делу самое сильное средство для удачного окончания экспедиции. Он видел, что несмотря на некоторые частные успехи, ему не удастся расстроить роялистскую партию в Ирландии, отнимая у нее предводителей, и решился обратить свои усилия на солдат; их было много, то были люди храбрые, часто ничего не имеющие и впавшие в уныние. Он обнародовал во всей стране, что им предоставляется полная свобода вступать на службу в войска иностранных держав; он разрешал офицерам и всякому, кто только хочет, набирать сколько угодно людей и переводить их из Ирландии на службу в континентальные государства. Он ве-лел сообщить об этом дозволении французскому и испанскому посланникам в Лондон. Многие роялистские офицеры, англичане и ирландцы, которые были в бездействии и не имели чем жить, увидели, что им открывается будущность, и предложили свои услуги иностранным агентам, вызываясь набрать полки и вывести их в Испанию Или Францию. Дон Алонзо де Карденас, испанский посланник в Англии, и кардинал Мазарини с радостью приняли это предложение: около двадцати пяти тысяч ирландцев в несколько месяцев записались на службу в Испанию и двадцать тысяч во Францию; и эта католическая земля, на которой Ормонд едва содержал в сборе для службы королю восьми- или десятитысячный корпус, сбыла в Испанию и Францию сорок тысяч с лишком солдат, враждебных парламенту .

Такие быстрые военные и политические успехи, искусно превознесенные усердными друзьями, встревожили парламент почти в такой же мере, в какой упрочивали его положение. Кромвель, находясь в Лондоне, был каждую минуту предметом затруднений, но Кромвель, столь могучий и славный в Ирландии, более и более угрожал будущему. Между тем носился слух, что Карл Стюарт, вследствие новых переговоров с шотландцами, готовится явить-ся в их стране; вероятно, Кромвель понадобится. 8 января 1650 г. решили вызвать его и поручили государственному совету сообщить ему об этом. Кромвель находился тогда на зимних квартирах и едва только оправился от довольно тяжкой болезни. Он внезапно выступил в поход и быстро возобновил свои переходы в Ирландии и осады городов. 25 февраля в парламенте читаны были полученные от него письма, возвещавшие о новых победах. Тотчас положили: объявить ему официальную благодарность, потом, по возвращении его в Лондон, отдать в его распоряжение, для жительства, Кокпит, часть уайтгальского дворца, и дворец сен-джемский, с правом пользоваться парком. Жена и семейство Кромвеля, хотя неохотно, приготовлялись к переселению в новое жилище; что касается самого Кромвеля, он все еще оставался в Ирландии и продолжал побеждать. Наконец, 2 апреля он написал парламенту:

"До меня доходили разные частные известия о вашей воле, чтобы я прибыл к вам, в Англию, а также доставлена была мне копия с постановлением парламента по этому предмету. Но так как я знад об этом только частно и постановление парламента не было облечено в форму письма, которое должно быть адресовано ко мне от лица оратора, то я полагал, что с моей стороны было бы трусостью оставить мой пост прежде получения этого письма; притом я не мог тогда предугадать, будет ли заключаться в нем положительное приказание, или парламент предоставит моему усмотрению, когда и как исполнить его волю. Письмо ваше я получил в пятницу 22 марта, в самый день прибытия моего к городу Килькенни. От доктора Картрайта, вручившего мне это письмо, узнал я, что противные ветры и недостаток судов в наших западных портах не дозволяли ему отправиться сюда ранее. На вашем письме выставлено число 8 января, а я получил его 22 марта; притом из него видно предположение, будто ваша армия стоит на зимних квартирах, не имея возможности действовать в это время года, что и было поводом к вашему предписанию; а между тем войска ваши с 29 января постоянно находятся в действии. Поэтому я не знаю, что мне делать... Осмеливаюсь думать, что долг мой - почтительнейше испросить точнейшего указания мне вашей воли, ибо я, говоря как перед Богом, питаю в себе ревностную готовность повиноваться вашим приказаниям; мое единственное желание - исполнить дело, на которое я призван теми, кого Бог поставил надо мною и каковыми я несомненно признаю вас. Итак, всенижайше умоляю вас сказать: дает ли ваше письмо мне право испрашивать яснейшего выражения вашей воли? Эта воля, когда она будет сообщена мне, найдет меня вполне готовым к скорой и неуклонной покорности” .

Он выиграл столько времени, сколько хотел, и в продолжение его медленности ход событий подготовил ему, ко времени прибытия в Лондон, новый случай для приобретения власти и величия.

Когда Карл И, выехав из Гааги с намерением посетить в Сен-Жермене королеву-мать, узнал достоверно, что Кромвелю вверено управление Ирландией, им более и более стала овладевать нерешительность ехать туда, потому что он не был особенно расположен в такой опасной игре, с таким страшным противником ставить на кон свою будущность и жизнь. Он провел в Сен-Жермене три месяца однообразнейшей жизни, которую французский двор не старался сделать для него приятной, и бесконечные сплетни, занимавшие его мать, не разгоняли скуки этой жизни. Когда пришло известие о поражении Ормонда под Дублином, первым движением молодого принца было лететь в Ирландию и броситься в середину борьбы. Тем, которые говорили, что не следует ехать туда и подвергаться участи пораженных, он отвечал: "Стало быть, надо ехать, чтобы умереть, потому что иначе мне стыдно жить". "Эта речь, казалось, вырвалась из великой души, - говорит г-жа де

Моттевиль, бывшая почти одинаково близка с королевой Генриэттой-Марией и Анной Австрийской. - Величайшие люди древности не произносили лучших слов; но молодые люди легко переходят от такой мощной доблести .к какому-то расслаблению; после они равнодушно переносят зло, которое сначала казалось им невыносимейшим в жизни, и причиною такой перемены бывает удовольствие, которое они находят в этой жизни. То самое случилось и с нашим принцем". Его собственные придворные скоро заметили это. "Иностранные государи, - писал один из них к маркизу Ормонду, - начинают смотреть на короля, как на человека, столь беспечного и столь мало заботящегося о своих собственных делах, что они находят небезопасным для самих себя, подавая ему помощь, раздражать таких сильных врагов, какими, вероятно, сделаются его мятежные подданные". Карл скоро ощутил действие этого мнения о нем. Кардинал Мазарини дал ему ясно понять, что продолжительное пребывание его в Сен-Жермене становится затруднительным для французского двора, который не хочет ссориться с Английской Республикой; сама королева Генриэтта-Мария, которая нуждалась в добром расположении Мазарини, советовала сыну понять желание кардинала, не ожидая более точных объяснений. Около половины сентября 1649 года Карл отправился через Нормандию, намереваясь переехать на остров Джерсей, где хотел поселиться один, без штата, которым еще обладал .

Тотчас по прибытии туда он получил известие о бедствии, постигшем Дрогтеду, и почти в то же время шот-ландский парламент прислал просить его возобновить начатые в Гааге переговоры о призвании его в королевство. С тех пор, как первая попытка завести эти переговоры не удалась, всеобщее расположение шотландского народа в пользу короля не переставало обнаруживаться. Несколько роялистских восстаний вспыхивало в разных пунктах королевства; и хотя пресвитерианский парламент быстро подавлял их, люди, стоявшие во главе его, в том числе Арджайль, поняли, что им необходимо вновь употребить серьезные усилия к возвращению Карла II или по крайней мере произвести громкую демонстрацию. Предложения, которые посланный от них Винрам Либертон привез на остров Джерсей, были в сущности те же и так же жестки, как недавно отвергнутые Карлом в Гааге. Но его положение теперь было хуже: в Англии и Ирландии враги его торжествовали; в Париже и Гааге королева-мать и зять-штатгальтер настойчивее прежнего уговаривали его принять предложение шотландцев и писали - первая, что французский двор, а второй, что народ голландский разделяют это мнение. Карл просил совета у Ормонда. Ормонд отвечал, что нет никакой надежды до тех пор, пока не разгорится война между Англией и Шотландией и не произойдет таким образом диверсия, которая дала бы ирландским роялистам перевести дух и употребить новые усилия. Почти все бывшие при Карле советники держались того же мнения. Он решился и потому ли, что Джерсей показался ему местом неудобным для переговоров, или для того, чтобы еще выиграть время, назначил шотландским комиссарам свидание в Бреде, городе, составлявшем собственную домену принца Оранского, и где он чувствовал себя совершенно свободным и безопасным. Но не имея ни внутреннего влечения, ни доверия к принятым им переговорам, он написал к Монтрозу, который в это время набирал в Германии деньги и солдат: "Заклинаю вас, продолжайте деятельно, с вашим обычным мужеством и со свойственной вам заботливостью, дело, мною вам вверенное. Не смущайтесь, если услышите, что я теперь иначе расположен относительно пресвитериан, нежели тогда, как-расставался с вами. Верьте, я постоянно остаюсь с теми же принципами, с какими вы меня аете, и не менее прежнего рассчитываю на ваши предпри- ия и ваши старания в мою пользу”1.

Монтроз нисколько не нуждался в побуждениях: пыл- їй, гордый и полный преданности, он верил в правоту оего дела, верил в самого себя и в свое назначение, ародное предсказание вещало, что он возвратит престол іролю; от Карла ему дано было всякое полномочие дей- вовать. Он проехал Нидерланды, Германию, Данию, івецию, всюду отыскивая средства к исполнению воз- іженного на него долга; каждый день видел он разруше- іе одной из своих надежд и каждый день снова прини- ілся за дело с тем же убеждением и с тем же неутоми- ЇІМ жаром. Эта часть Европы, в особенности Швеция, ставляла тогда второе отечество для весьма многих этландских офицеров, которые служили в войсках Гус- ва Адольфа в тридцатилетнюю войну и поселились там всем нажитым ими имуществом и приобретенною ела- «ю. Монтроз вел себя с ними как добрый товарищ их [тв и пиров; одних очаровывал своими блестящими на- :ждами, других привлекал щедростью - и все они обе- ались помогать его предприятию и влиянием, и личным іастием, а некоторые даже деньгами. Когда ему показать, наконец, что лора открыть действия, он издал в опенгагене2 декларацию, которой возвещал о своем )едприятии, оправдывал его и приглашал всех верных >дданных короля с собой в Шотландию для совершения ого предприятия; потом он назначил Гамбург местом юра навербованных им рекрутов и сам поселился тут с іішностью, не соответствовавшей его средствам, 4fo6bi

19 сентября 1649 г. - Wishart, Арр., 12, 13, 15. - Malcolm Laing, ist of Scotland. T.III. - C.441, 581. - Clarendon. Hist, of the rebel!. tt,XII. - C.118-125. - Carte, Ormond's Letters. T.I. - C.338, 356. - Tiitelocke. C.428, 429.

В декабре 1649 г. - Wishart, Memoirs of Montrose, Appendix, XIX. - C.454-458.

ждать рекрутов, организовывать войска и отправлять их .

Рекруты прибывали медленно и очень небольшими партиями; датский двор показал много сочувствия и готовность, но был беден; королева шведская Христина, которая сначала была весьма благосклонна, вдруг увлеклась восторгом к Английской Республике и Кромвелю. Монтроз с большим трудом собрал в Гамбурге и Готенбурге тысячу двести человек, довольно слабо вооруженных. Первый отряд, отправленный в сентябре 1649 года, погиб в море, второй, под командой графа Киннауля, благополучно прибыл в Киркваль, главный город Помоны, первенствующего из Оркадских островов, и остановился там, ожидая своего генерала. Монтроз, со своей стороны, ожидал и новых рекрутов, и восстания, которое обещали ему роялисты, обитатели Шотландских гор. Но первые попытки восстания, слишком рано начатые, слишком легко были и подавлены; теперь все молчало. Друзья Монтроза писали ему, что его присутствие необходимо, что оно, без сомнения, произвело бы сильное действие. Он, наконец, отправился и прибыл на Оркадские острова в первых числах марта 1650 года с пятьюстами человек войска и несколькими благородными шотландцами, посвятившими себя ему и его судьбе.

Незадолго до его прибытия в ответ на его декларацию шотландские духовенство и парламент издали против него две другие декларации, до странности резкие, даже по тогдашней поре необузданных страстен . "Не потому, - говорилось в них, - чтобы стоило труда оспаривать клевету Джемса Грэгама, этой ехидны, исчадия сатаны, которого уже давно парламент объявил изменником, которого церковь предала в руки дьявола, которым весь народ гнушается, но потому, что молчание могло бы быть истолковано в другую сторону, и некоторые слабые умы были бы, может быть, введены в заблуждение дерзкими уверениями этого бесстыдного фанфарона, который выдает себя уполномоченным от его величества, под именем наместника и главнокомандующего в этом королевстве" и проч. Все черты старинной вражды господствовавшей партии и вариации преступных деяний, возводимых на Монтроза с самого начала гражданских раздоров, и жестокости, в которых обвиняли его во время кампании 1645 года за Карла I, - все было искусно сгруппировано в этих двух актах, которые были объясняемы со всех пресвитерианских кафедр; и когда Монтроз ступил на шотландскую землю, против него раздражение и ужас народа соединились со злобою и тревожным опасением его соперников.

Высадившись на северной оконечности Шотландии, Монтроз поднял немного театрально три знамени: два во имя короля, и из них на одном была изображена отрубленная голова Карла I с надписью: "Суди, о Господи! И отмсти за меня", на третьем, его собственном, представлялась на черном фоне голая рука, державшая окровавленную шпагу, с девизом: "Nil medium". Потом двинулся он медленно через графства Кейтнис и Сотерлэнд, ожидая подкреплений со стороны самих жителей, но подкрепления не являлись; на-против, он узнал, что предводители, на которых он рассчи-тывал, перешли на сторону парламента, и видимо изумился и смутился тем, что его имя и движение не производят никакого волнения, никаких толков. Эдинбургское правительство, в то время как довольно сильный корпус собирался под начальством Давида Лесли, послало вперед несколько эскадронов кавалерии под командой подполковника Страхана, храброго офицера и рьяного сектатора; пятьсот человек пехоты, собранные графом Сотерлэндом, соединились с конницей Страхана; и когда весь этот отряд находился в Тэйне, на северной стороне графства Росс, они узнали, что Монтроз стоит лагерем не далее как в нескольких милях от них без всяких предосторожностей, не зная, что неприятель уже так близко. Это было в субботу 16 апреля; Страхан не решился идти вперед, не желая рискнуть сразиться в воскресенье; но движение, сделанное Монтрозом, сблизило еще более враждующие войска. Страхан решился и подошел на милю расстояния от лагеря Монтроза, стоявшего в Корбис- дале, все еще ничего не знавшего и не принимавшего предосторожностей. Эскадроны Страхана напали на него внезапно и один за другим, как будто они составляли авангард армии. Монтроз старался примкнуть к соседнему лесу; солдаты, приведенные им из Германии, дрались стойко, но рекруты, набранные на Оркадских островах; рассеялись. Монтроз со своим обычным мужеством пытался удержать и сомкнуть их - напрасно! Под ним убили лошадь, и он был бы взят в плен, если -бы друг его, лорд Фрэндрот, не уступил ему тотчас своей. Это было просто поражение и убийство: десять офицеров и более трехсот солдат легло на месте; из числа пленных, которых было более четырехсот, сто ирландцев были расстреляны. Монтроз во весь дух ускакал с поля, и когда скрылся из глаз неприятелей, соскочил с лошади, сбросил с себя платье, знаки ордена Св. Георга и ленту Подвязки, оделся по- крестьянски и пустился по полям отыскивать убежища. Две недели блуждал он в горах графств Росс и Сотер- лэнд, в иных местах его принимали ласково, в других отталкивали с ужасом; нередко, изнемогая от усталости и голода, он все старался добраться до берега. По несчастью или вследствие предательства, 3 мая он был отрыт и схвачен в хижине на землях Нэйля Мэклода, владельца Ассинта, .некогда бывшего одним из его приверженцев и выдавшего его теперь за четыреста мешков пшеницы шотландскому парламенту; отсюда повели его в замки Скибо и Бран, а здесь получено было предписание перевезти пленника в Эдинбург .

Положение его было самое дурное: против него были и правительство и народ, и глубокая ненависть соперников и зверское раздражение толпы. Все это встретило его на пути оскорблениями, и оскорбления не успели ни на ми-нуту сразить его. Он выдержал с одинаковой силой духа и обиды врагов и прощание с детьми, которых видел мимоходом у своего тестя, графа Соутеска. Нельзя сказать, чтобы никто и не чувствовал к нему симпатии: в замке де ла Гранж, где останавливался он со своим конвоем, не доезжая Дунди, владетельница замка ночью пыталась доставить ему средство бежалъ, и попытка ее едва не удалась; а в самом Дунди, который в 1645 году пострадал от его оружия, жители не только не подумали оскорблять его, но даже оказали ему полное уважение и неотступными просьбами добились от конвойных дозволения дать ему приличное платье взамен грубой одежды, в которой он был взят и в которой заставляли его оставаться до сих пор для большего унижения .

17-го мая прибыл он в Лит, что близ Эдинбурга. Парламент в тот же день собрался и постановил: "Джемса Грэгама, привязав с непокрытой головой веревкой к тележке, везти палачу, в костюме и со шляпой на голове, от ворот, называемых Water Gate, до эдинбургской тюрьмы, а оттуда к присутствию парламента, где он, стоя на коленях, выслушает смертный приговор: повесить его на виселице, привесив ему на шею книгу, содержащую историю его войн и его недавнюю декларацию; телу его оставаться на виселице три часа, потом четвертовать его рукою палачгі, голову воткнуть на копье и выставить на тюремной башне, а руки и ноги выставить на воротах пертских и стирлинских, абердинских и глазговских. Если перед смертью он обнаружит какие-нибудь признаки рас-каяния и через то возможно будет снять с него нахоженное церковью отлучение, то туловище его похоронить через могильщиков на грэйфриарсском кладбище,, в против- ном же случае зарыть его на обычном месте казней, под эшафотом, через служителей палача” . Нравы того времени были еще так грубы, что ненавидящие его враги радовались такому зрелищу, а равнодушных зрителей оно больше напугало, нежели возмутило.

Действительно, на другой день, в четыре часа пополудни, Монтроз был привезен на тощей, надорванной лошаденке, к эдинбургской заставе, где городские власти встретили его в должностных мантиях, в сопровождении вооруженной стражи и палача. Ему вручили копию приговора. Он прочел ее и, возвращая, сказал: "Я готов. Жалею только, что величество короля, которого я представляю, подвергнется в моем лице такому позору". Шествие двинулось. Монтроз не снимал шляпы: палач сшиб ее с него. Тридцать четыре офицера, товарищи его плена, связанные по двое, шли впереди тележки. Во всю длину пути теснился народ, сбежавшийся с намерением поругаться над Монтрозом; но твердое спокойствие, выражавшееся в его лице и осанке, величавый взгляд, непре-клонное мужество, блиставшее во всем существе его, так сильно поразили народ, что ругательства замерли; глубокое молчание воцарилось вокруг поезда; даже молчание это там и сям прерывали слова сострадания и просьбы о пощаде знаменитому пленнику. Поезд проходил мимо дома графа Морэя; тележка остановилась на минуту; некоторые подняли головы и могли заметить у полуотворенного окна маркиза Арджайля с семейством и друзьями: ему хотелось насытить свои очи зрелищем унижения врага, перед которым он бежал пять лет назад . Хотя протяжение пути было не более полумили, шествие от городских ворот до тюрьмы продолжалось три часа. Сходя с тележки, Монтроз дал несколько денег палачу за то, что хорошо правил, как выразился он, "его триумфальной колесницей". Парламент заседал.

‘ Пять комиссаров явились в тюрьму спросить "Джемса Грэгама, не имеет ли он что-нибудь сказать, пока не поведут его в палату для выслушивания приговора". Парламент ждал их возвращения. Они донесли, что Монтроз отказывается отвечать, пока не узнает, в каких теперь отношениях парламент с королем и заключил ли он с ним какую-нибудь сделку. Вскоре семь комиссаров снова были посланы к нему для допроса, с тем чтобы сказать ему, что сделка с королем заключена и что он уже совсем готов к отъезду в Шотландию. Монтроз, без сомнения, смущенный этим известием, извинился, что ответ держать не может, что продолжительное путешествие и такая церемониальная встреча немного утомили его, и он имеет потребность отдохнуть сколько-нибудь .

Когда на другой день повели его в присутствие парламента, он доставил себе удовольствие тем, что дал волю своей естественной склонно.сти и явился перед врагами в блестящем виде. На нем было богатое черное шелковое платье, вышитое серебром, а сверху алый плащ, украшенный серебряным галуном и обшитый малиновой тафтой. Пуховая шляпа с широким серебряным, бортом покрывала его голову. Когда его привели на небольшое возвышение, где ставились преступники, он посмотрел вокруг; лицо его было бледно и утомлено, но на нем выражалась истинная, хотя подготовленная твердость. Канцлер лорд Лоудон обратился к нему с длинною с едкою речью, которую заключил следующими словами: "За столь многочисленные, преступно совершенные им убийства, измены и дела нечестия ныне Бог осуждает его на достойную казнь". Не без труда выпросил Монтроз дозволение сказать несколько слов в свою защиту; он произнес эти слова с умерен-ной гордостью и довольно ловко, как будто ожидал от них какого-нибудь результата: "Я смотрю на парламент, - сказал он, - как на собрание, заседающее под верховной властью короля, и потому только стою перед ним с должным почтением, с открытой головой (он перед тем снял шляпу); иначе я не сделал бы этого добровольно". Защищаясь от обвинения в жестокостях, совершенных во время войны, он говорил, что, величайшие полководцы невластны бывали предупредить все беспорядки в их армиях; что он всегда употреблял к тому все усилия и никогда не проливал крови, даже крови самых ожесточенных врагов своих, иначе как на поле битвы... "Я прошу всех вас, здесь собравшихся, - сказал он в заключение, - отбросить всякое предубеждение, всякую личную вражду, всякую жажду мщения, в моем деле держаться только одного правосудия и смотреть на меня, как на покорного подданного, верно исполнившего повеления своего государя. Когда я был в силе, то мог у многих из вас отнять жизнь и состояние, но оставил вам то и другое. Судите меня по законам божеским, по законам природы и чело-вечества, в особенности же по законам нашей страны. Если вы этого не сделаете, я воззову к праведному Судье мира, к тому, кто после будет судить всех нас и произнесет истинный приговор". Канцлер отвечал ему гневною бранью. Монтроз пытался было снова заговорить; ему не позволили и приказали стать на колени для выслушивания приговора. "Делаю это, - сказал он, - воздавая честь королю, моему государю, а не парламенту". Казнь назначена была назавтра .

Вечером пресвитерианские священники и эдинбургские городские администраторы осадили Монтроза своим посещением, чтобы добиться от него какого-нибудь слова, которое бы значило, что он признает право их церкви и их правительства. .Их упорно жаркие настояния успели только вдохнуть в его душу новую восторженность. "Благодарю за несть, которую вы мне делаете, - сказал он им. - Я больше горжусь тем, что мою голову выставят над дверьми тюрьмы, чем если бы узнал, что в честь мою золотая статуя поставлена на торговой площади или что мой портрет повешен в покоях короля. Вы разбросаете мое тело по четырем главным городам королевства; мне хотелось бы, чтобы можно было по куску его послать во все христианские города, в засвидетельствование моей верности королю и отечеству". Ночью он молился и писал стихи, выражая в них сильно, хотя изысканно и витиевато, те же чувства. Утром 21 мая бой барабанов и звуки труб раздались по всему городу. Монтроз спросил у караульного капитана, что это значит; капитан отвечал, что созывают солдат и граждан к оружию, потому что боятся со стороны некоторой части народа попытки к его спасению. "Как? - сказал Монтроз. - Эти добрые люди, которые так сильно боялись меня живого, все еще боятся и теперь, когда я умираю? Пусть же берегутся: когда я умру, то засяду в их совести и буду гораздо страшнее, чем был при жизни". Он стал одеваться с большим старанием. Во время этого одевания секретарь парла-мента, сэр Арчибальд Джонстон, один из самых рьяных его врагов, с видимой насмешкой выразил удивление, что в по-добном положении человек так легкомысленно занимается своей особой. "Пока моя голова принадлежит мне, - сказал, ему Монтроз, - я распоряжаюсь ею как мне нравится. Завтра, когда она будет принадлежать вам, делайте с ней что хотите". Оделся он великолепно; на плечи накинул плащ алого бархата, шитый золотом, который перед тем прислали ему друзья. Когда он шал из тюрьмы к месту казни, его величавый вид, гордая и спокойная осанка произвели на зрителей еще сильнейшее впечатление, нежели накануне. Он сам помог палачу привесить ему на шею, согласно приговору, историю его войн и текст его последней декларации. "Я считаю, - сказал он, - это украшение для себя почетнее Подвязки, полученной мною от короля". Ему не позволили при близиться к народу и говорить; он сказал близ стоявшим не-сколько слов, выражавших неизменную настойчивость в чув-ствах, с которыми он жил, но сказал их спокойно и набожно. Просил он позволения умереть со ШЛЯПОК) на голове - ему отказали; просил оставить на себе плащ - отказали и в этом. "Если можете, - сказал он присутствовавшему начальству, - придумать еще что-нибудь позорное - я готов вынести все". Говорят, что, повинуясь смертному сигналу, сам палач заплакал; что ропот скорби поднялся в толпе и что Арджайль, слушая подробности этой великой кончины, казался смущенным и грустным, как будто его поразило какое- то сожаление или предчувствие его собственной будущности .

Парламентские комиссары не обманывали Монтроза, когда говорили ему, что сделка с королем улажена и что он скоро прибудет к ним в Шотландию. В то самое время, когда Монтроз начинал в Шотландии свою короткую и гибельную кампанию, Карл принимал в Бреде шотландских комиссаров и снова заводил с ними спор об их суровых предложениях. Вокруг него происходило по этому предмету сильное разногласие; самые разумные и добросовестные советники настаивали, чтобы он не покорялся такому шу, и хотели подкрепить свое настояние мнением Гайда, к которому Карл имел доверие и который перед тем был отпраален им, в качестве посланника, в Мадрид. "Если король отдастся в руки шотландцев, - отвечал Гайд государственному секретарю Ни ал ас у, - то нельзя будет обвинять нх в том, что они его обманули, потому что они, без сомнения, не будут поступать с ним хуже, нежели обещают при требовании всего того, что от него требуют. Желал бы я, чтобы люди, побуждающие короля согласиться на эти требования, действовали так же откровенно и прямо сказали бы королю, что он должен утвердить клятвенно ковенант и сделать то же обязательным для всех, так, чтобы все соблюдали ковенант.

Но сказать, что король должен отдаться в руки шотландцев, в надежде избавиться от клятвенного утверждения ковенанта, и что он в состоянии будет избавить от того друзей своих, или что король и друзья его - все мы должны дать эту клятву, а потом нарушить ее по собственному произволу, - это было бы безумие и безбожие, о которых и подумать мы должны были бы стыдиться. Ах, господин секретарь! Если бы я теперь был в Бреде, то лучше пожелал бы бежать, в Индию, нежели участвовать в подобных советах” .

Пока еще не совсем был известен исход экспедиции Монтроза, Карл колебался. Здравый смысл и чувство достоинства склоняли его в пользу мнения Гайда; но когда узнали в Бреде, что Монтроз разбит, что он бежал и вскоре потом взят в плен, легкомысленные и ненадежные советчики увлекли Карла; за них были королева-мать, принц Оранский и то нетерпение бездейственного ожидания, которое можно назвать недугом изгнания. Друзья Гайда не принимали участия в совещаниях, и Карл согласился на все. Он обещался утвердить клятвенно шотландским Ковенант, признать недействительным и несуществующим всякий мир, заключенный с ирландцами; никогда не дозволять свободного отправления католической религии ни в Ирландии, ни в какой-либо другой части государства; признать силу парламентов, бывших в Шотландии со времени начала войны и, наконец, управлять делами светскими согласно мнениям парламента и духовными - согласно мнениям духовенства. И чтобы запечатлеть свои обещания блистательной ложью, он написал парламенту, что, запретив Монтрозу идти в экспедицию, он не может сожалеть о поражении человека, осмелившегося действовать против его воли .

Говорят, будто Карл надеялся через это спасти жизнь

Монтроза и будто он, узнав о его казни, готов был от всего отказаться. Говорят также, что когда началась экспедиция Монтроза, в Эдинбурге фанатические партии хотели отозвать из Бреды парламентских комиссаров, прервав всякие сношения с Карлом, и что скорая казнь Монтроза послужила удовлетворением, данным умеренными фанатикам за то, чтобы последние продолжали содействовать к возвращению короля. Не дошло до нас никаких положительных следов этих взаимных уговоров. Партии, как совесть человеческая, имеют свои зазорные тайны и всячески стараются прикрыть их. Как бы то ни было, нам остаются от той и другой стороны совершившиеся факты: шотландские комиссары объявили, что они довольны обещаниями короля; Карл принял казнь Монтроза, как принял бы собственное свое унижение, и 2-го июня 1650 г. он отплыл из Тервира в Шотландию на флотилии, которую принц Оранский дал в его распоряжение .

Через три недели прибыл он к берегам Шотландии; но прежде, нежели нога его ступила на землю, потребовали, чтобы он подписал Ко вена нт. Шотландские вельможи, советовавшие ему согласиться на все (в том числе Гамильтон и Лодердэль), расстались с ним и удалились в свои земли. Они принадлежали к числу тех, которых с 22 марта 1649 г. пресвитерианский парламент формально исключил из участия в делах общественных, и их присутствие при короле, неприличное для него, было для них самих крайне опасно. Спустя два дня после выхода короля на берег почти все сопровождавшие его англичане были поспешно высланы из королевства; только герцог Букингэм, лорд Вильмонт и несколько других лиц его дома - люди самые ветреные и лицемерные - одни получили дозволение остаться при короле. 1 Іарламент тщательно, до мелочи, определил заранее путь, по которому Карл должен ехать в свой фальклендс кий дворец, находившийся в нескольких милях от Эдинбурга, и его проводили туда с большими почестями, но под бдительнейшим надзором .

В это самое время Кромвель, вняв, наконец, воле парламента, возвратился из Ирландии в Англию и высадился в Бристоле при стечении всего города и при громких криках "Виват!". Когда узнали о приближении его к Лондону, Ферфакс, множество офицеров армии и членов парла-мента выехали к нему навстречу до Гусло-Гэта; в Гайд- Парке его ожидали лорд-мэр и милиционные войска, а оттуда до сен-джемского дворца, назначенного для его местопребывания, по выражению современного журнала, на всем пространстве раздавались бесконечные приветствия, поздравления, пушечная пальба и человеческие крики. "Какая толпа собралась смотреть на триумф вашего превосходительства!" - сказал Кромвелю один из присутствовавших. На это Кромвель отвечал со своим смелым и грубым тактом: "Соберется еще больше смотреть, как меня вешают” .

Как только узнали в Лондоне об экспедиции Монтро- за в Верхней Шотландии и о сделке, заключенной в Бреде между Карлом II и шотландскими комиссарами, тотчас парламент уполномочил государственный совет сделать распоряжения к отражению могущего быть нашествия и положил значительно увеличить армию. А когда Кромвель воротился из Ирландии, Ферфакса и его назначили - одного главнокомандующим, другого товарищем главнокомандующего для предводительсгвования войсками в кампании, которой дали неопределенное название "северной экспедиции". Оба генерала приняли назначение. Но через несколько дней, когда государственный совет решил, что, не ожидая нашествия шотландцев на Англию, английские войска сами сделают нападение и внесут войну в Шотландию, Ферфакс обнаружил нерешительность принять на себя команду над армией. Утверждают, что его жена, ревностная пресвитерианка, и окружавшие его духовные лица сильно способствовали этой нерешительности; кроме того, может быть, Ферфакс начинал замечать, что республиканцы и Кромвель употребляли и еще хотели употребить его мантию для прикрытия и орудием для исполнения собственных весьма отдаленных планов. Во всяком случае, отказ его был в глазах публики важным затруднением, на которое нельзя было не обратить серьезного внимания и которое во что бы то ни стало следовало побороть. Пять комиссаров: Кромвель, Ламберт, Гаррисон, Сен-Джон и Уайтлок, получили от государственного совета поручение отправиться к нему, держать с ним диспут и отклонить отказ его. "Нам поручено, - сказал ему Кромвель, - употребить все наши усилия, чтобы разъяснить перед вашим превосходительством те сомнения, которые могли возникнуть в вашем уме относительно решения государственного совета насчет шотландской экспедиции. Удостоите ли, ваше превосходительство, сообщить нам причины вашего недовольства?"

Ферфакс. - Очень охотно. Мне весьма легко рассуждать об этом в комитете, где вижу столько людей, которых считаю и моими личными друзьями и друзьями республики; мне нет нужды ни вас и никого из тех, кто меня знает, уверять в моей преданности, в моей неизменной привязанности к парламенту, наконец, в моей готовности служить ему во всем, что только позволит мне моя совесть.

Гаррисон. - Невозможно большего ни требовать, ни ожидать от вашего превосходительства.

Ферфакс. - Позвольте же мне, милорды, сказать вам со всей откровенностью, что по моему мнению, едва ли есть на нашей стороне справедливый повод к вторжению в Шотландию. Мы связаны с шотландцами

Ковенантом и национальным союзом; а теперь, вопреки этому Ковенанту и без достаточной причины с их стороны, вторгнуться в их страну и внести в нее войну - это мне кажется делом, которое невозможно оправдать ни перед Богом, ни перед людьми.

Кромвель. - Я согласен, милорд, Что если бы они не дали нам повода к вторжению, то мы не вправе были бы делать его. Но, милорд, вторгались же они, как вашему превосходительству очень хорошо известно, по подписании национального Ковенанта и вопреки его условиям, когда герцог Гамильтон, по повелению шотландского парламента, внес к нам войну. И теперь мы имеем много причин подозревать, что они замышляют второе вторжение вместе с их королем, с которым недавно заключили сделку без ведома и без согласия нашей республики; затем-то они и собирают людей и деньги. Всенижайше отдаюсь на суд вашего превосходительства; неужели во всем этом нет достаточного повода предупредить их неприязненные покушения и избавить нашу страну от бедствий, которым подвергла бы ее шотландская армия? Близкую войну между ними и нами я считаю неизбежной; затем предоставляю вашему превосходительству решить, что лучше: будет ли эта война у них или у нас.

Ферфакс. - Очень вероятно, что война будет. Но должны ли мы начинать эту войну и быть зачинщиками вместо того, чтобы держаться в оборонительном положении, - вот в чем состоит сомнение, лежащее у меня на душе. Правда, герцог Гамильтон вторгся к нам, назад тому три года, по повелению парламента, заседавшего тогда в Шотландии, но следующий за ним парламент не признал законности этого акта и наказах некоторых соучастников в нем. Если бы нам было достоверно известно, что войска их готовы вступить в Англию, то я согласен: благоразумно было бы предупредить их. У нас нет этих достоверных сведений.

Гаррисон. - Простите меня, милорд, но, право, нельзя вообразить вероятности намерений какого-нибудь государства более той, какая представляется нам относительно их намерений вторгнуться в нашу страну.

Ферфакс. - Вероятностей недостаточно для начатия войны с соседней нацией, с которой мы связаны договором. В подобном деле всякий должен поступать по внушению своей совести: кто убежден в справедливости этой войны, тот может участвовать в нец; кто сомневается, как например я, признаюсь в этом, тот не в состоянии в такое время нести службу. Конечно, все сказанное вами, господа, чрезвычайно важно, и я ни к кому не имею такого авторитета, как к сидящему Здесь комитету, а никто больше ме-ня не расположен служить парламенту во всех тех случаях, где ничем не.,., возмущается моя совесть.

. Настоящее обстоятельство возмущает ее. Но так как я не хочу быть препоной в исполнении намерений парламента, то и передаю ему назад добровольно поручение, на меня возложенное; пусть изберет он другого полководца, более, чем я, достойного, который мог бы сознательно взяться за предприятие, от которого я прошу избавить меня.

Кромвель. - Мне весьма прискорбно, что вашему превосходительству пришла мысль отклонить от себя поручение, которое давало вам случай, при помощи Божьей, оказать парламенту столько блистательных заслуг. Умоляю вас, милорд, вспомните о ваших верных офицерах, о всех нас, служивших под вашим начальством и не желающих служить под начальст- . вом какого бы то ни было другого генерала. Мысль нашего благородного предводителя сложить с себя предоставленное ему звание должна всех нас по-вергнуть в уныние и составить величайшую опас-

ность для дел парламента. Я надеюсь, милорд, что вы не захотите ни доставить столько выгод нашим общим врагам, ни причинить столько горести друзьям вашим.

Ферфакс. - Что же вам угодно от меня? Насколько позволит мне моя совесть, я готов снова соединиться с вами на общую службу парламенту, но я уверен, что никто из вас не захотел бы принять на себя никакую службу против совести - таково мое настоящее положение. Итак, прошу извинить меня .

‘ Вскоре комиссары донесли государственному совету об этих переговорах. "Товарищ главнокомандующего, - говорит Лудло, - сыграл свою роль до такой степени натурально, что я поверил в прямоту его действий. Это побудило меня, когда он вышел из зала совета, пойти к нему и просить не простирать своей почтительности и скромности до отказа, который повредил бы общественной службе, но последствия ясно показали, что у него и не было такого намерения'. На Другой день Уайтлок и лорд Пемброк представили палате рапорт как о самой сущности вопроса насчет вторжения в Шотландию, так и о том, что происходило между государственным советом и Ферфаксом. Палата единогласно положила, что законно и необходимо английской армии вступить в Шотландию и что армия эта должна двинуться немедленно. Была прочитана и одобрена декларация, оправдывающая это решение. Затем актуариус доложил палате, что г. Рушворт, секретарь лорда-генерала, просит дозволения войти. Велели позвать его. Рушворт объяснил, что генерал поручил ему возвратить, от его имени, парламенту последнее принятое им на себя звание для ведения шотландской войны, а также и прежнее звание главнокомандующего, если угодно будет парламенту дать ему об этом повеление. Повеление скоро было дано,и всякое воинское командование снято с Ферфакса. То был разрыв между республикой и единственным оставав-шимся в ее службе пресвитерианским предводителем. Тотчас же Кромвель был назначен главнокомандующим всех английских войск. Спусти три дня он оставил Лондон и отправился к армии, а через три недели, 22 июля 1650 г., перешел через Гвид и вступил в Шотландию, имея под командой около пятнадцати тысяч человек. Ступив на шотландскую землю, он сказал войскам следующую речь: "Как христианин и как солдат вот что советую я вам: будьте дважды, трижды усердны, благоразумны и мудры, ибо нам, конечно, предстоит подвиг. Но разве не было над нами до сих пор благословение Божье? Пойдем же вперед с верою и будем надеяться на такое же благословение” .

Если бы Кромвель знал, что происходило в шотландских советах и в их отношениях с королем, только что ими вы-званным, то он вдруг получил бы полную уверенность в своем успехе. В положении Карла достаточно было и знаков народного уважения и королевской пышности: 9000 фунт, стерл. в месяц назначено было на содержание его дома; его окружили многочисленной прислугой. В отсутствие парла-мента, который был распущен, члены временного комитета, названного комитетом штатов, во главе которого был Ард- жайль, воздавали королю усердные почести. Арджайль был совершенный придворный, заботливо соблюдавший все при-личия этикета и жадно ловивший каждый малейший случай понравиться королю. В то же время он приказывал делать огромные приготовления к войне; парламентом был предписан набор, который должен был доставить Шотландии три-дцатитысячную армию. Опытный генерал Давид Лесли ко-мандовал этой армией; вокруг столицы возводились укрепле-ния. Но эта монархическая, полная усердия обстановка худо прикрывала насильственную ничтожность короля и не-связность в идеях и действиях партии, которая хотела в одно и то же время и поддержать, и отстранить его. Карл не при-сутствовал в совете, где рассуждали о делах; и когда он пытался серьезно заговаривать о них с Арджайлем, последний почтительно уклонялся от разговора. Зато теологи осаждали молодого государя, которого политики так заботливо старались отстранить от себя; церковные уставы, духовные увещания и проповеди наполняли его невольные досуги, и сколько он ни употреблял над собой усилий, чтобы сделаться ханжой, все-таки постоянно по справедливости слыл вольнодумцем. Шотландцы хотя прежде всего были пресвитериане, но они вместе с тем были и искренние роялисты, и Карл, не очень способный обольщаться мечтами, очень хорошо знал, что вне Шотландии нет для него ни королевства, ни армии, но с той и с другой стороны глубоки были недоверчивость и нерасположение, и обе стороны, хотя были взаимно необхо-димы одна для другой, но слишком медлили понять друг друга и соединиться .

Когда узнали, что Кромвель перешел границу, решили, что нельзя не показать короля шотландской армии. Он прибыл в лагерь близ Лита, и войска встретили его с радостью, которая скоро показалась подозрительной пылким проповедникам и завистливым политикам. Карл явился веселым, умным, приветливым; его присутствие возбудило в лагере саль-ный говор и внушило преданность к нему; причем, вероятно, обнаружились какие-нибудь знаки неуважения, дисциплины и непокорность к начальству. Фанатики тотчас воспользовались случаем: они стали кричать против состава армии, в которой, по их словам, было много злонамеренных людей, бывших друзей герцога Гамильтона, роялистов, преданных епископству, или вольнодумцев. Повелено было очистить армию: восемьдесят офицеров были исключены, а также, по другим свидетельствам, и несколько тысяч солдат. Королю не позволили оставаться дольше в лагере; его поспешно увезли в Перт - дальше, чем он был прежде. Этого было еще слишком мало для успокоения волнения или удовлетворения страсти фанатиков; они захотели еще сильнее покорить и унизить Карла: они потребовали, чтобы он подписал очистительную декларацию, в которой бы формально признал и оплакал заблуждения ко рода-отца, > язычество королевы- матери, собственный свой грех, состоящий в заключении договора с ирландскими мятежниками, и снова подтвердил бы против папизма и ереси и в пользу свободных парламентов и устава пресвитерианской церкви как в Англии, так и в Шотландии все те протесты и обещания, которые уже были им даны .

В первую минуту Карл не согласился. "У меня, - сказал он, - не достанет духу смотреть в глаза матери, если я подпишу подобную бумагу". Потом он просил дать ему время узнать мнение совета. Фанатики отказались ждать. Комитет штатов и комитет церковный объявили, что они не рассчитывали соединяться со злонамеренными, что дело короля подчиняется делу Божьему и что они хотят очистить себя от упрека в том, что поддерживают нынешнего короля в образе действий и в заблуждениях его отца. Большая часть офицеров шотландской армии прислала в комитет штатов отзывы, что они разделяют все, сказанное в этом объявлении. Некоторые, в том числе полковник Страхан, победитель Монтро- за, даже вступили по этому предмету с английской армией и с Кромвелем в тайные сношения, которыми чистые роялисты с полным правом могли встревожиться. Духовенство говорило с кафедр, что король - корень зловредной партии и что он клятвенно утвердил Ковенант, не намереваясь сдержать свою клятву. Политические недомолвки не выносят прикосновения открытых страстей. Карл испугался, уступил и подписал очистительную декларацию. Восхищенные своей победой, фанатики, а с ними и народ, и армия, установили тор-жественный пост по случаю этого очищения, и не один про-поведник уверял своих слушателей, что теперь, когда смягчен гнев небесный, легко будет одержана победа над полко- водцем-богохульником и над армией еретиков” .

Через несколько дней после этого унизительного акта Карл давал аудиенцию доктору Кину, таумскому декану, который возвращался в Ирландию к маркизу Ормонду. "Господин Кин, - сказал ему король, - я имею о вас хорошее мнение и потому смело могу уверить вас, что хотя необходимость, вытекающая из положения моих дел, принуждает меня по наружности выказывать иное, тем не менее я остаюсь верным сыном английской церкви и тверд в моих первых убеждениях. Г. Кин, я истинный кавалер. Вы едете в Ирландию, милорд Ормонд - человек, на которого я всего больше рассчитываю. Сильно опасаюсь, чтобы не пришлось мне поневоле сделать нечто такое, что повредит ему. Вы слышали, как вынудили у меня декларацию и как стали бы поступать со мной, если бы я не подписал ее. Но то, что касается Ирландии, необязательно, потому что я ничего не могу сделать относительно этого королевства без мнения моего ирландского совета; следовательно, то, что я сделал, ничего не значит, тем не менее я боюсь, чтобы это не повредило милорду Ормонду и окружающим его друзьям моим. Если бы вы могли успокоить его в том, что принудили меня сделать в этом отношении, вы оказали бы мне истинную услугу. И скажите ему, что я считаю не только ошибкой со своей стороны, но несчастьем - не поехать в Ирландию, когда он меня звал туда” .

Нельзя сказать, чтобы Кромвель ничего не знал об этих несогласиях в шотландском правительстве, но он скоро увидел сам себя и свою армию в таком затруднительном положении, что уже больше думал о том, как выпутаться из собственной опасности, нежели о том, как воспользоваться слабостями врагов. По мере того, как подвигался он вперед по шотландской земле, от границы к Эдинбургу, жители удалялись при его приближении со всем своим скотом, припасами и имуществом, и в деревнях едва оставалось несколько старух, которые никак не хотели печь хлеб или варить пиво для англичан. Это было следствием распоряжений Лесли и проповедей пресвитерианских священников, которые не переставали греметь против чужеземных еретиков, возвещая, что они будут убивать всех жителей от шестнадцати до шестидесяти лет, рубить правые руки всем мальчикам от шести до шестнадцати лет, выжигать груди женщинам и истреблять все, что ни встретят на пути Напрасно Кромвель издал и распространял всюду на пути все прокламации, из которых в одной обращался "к шотландскому народу", в другой "ко всем праведным, разделяющим веру избранников Божьих" и которые написаны были с целью - одна: рассеять страх, другая: удовлетворить благочестивым чувствам народа; напрасно поддерживал он в своей армии строжайшую дисциплину; напрасно, желая опровергнуть слух о задуманных будто бы им свирепых жестокостях, отсылал в Эдинбург, в собственной карете, шотландских офицеров, взятых в одной стычке: ужас и отвращение оставались в своей силе и постоянно распространялись. Кромвель мог продовольствовать армию, только держась около берегов, с помощью припасов, подвозимых из Англии морем. Хотя это было в августе, но погода стояла дурная; шли непрерывные дожди; в английской армии появились болезни. Шотландский главнокомандующий стоял, окружив свою армию ретраншаментами, между Эдинбургом и Литом; он, очевидно, решился ограничиться прикрытием столицы и избегать решительного боя, оставляя англичан гибнуть среди безлюдья, при недостатках продовольствия. Несколько раз Кромвель пытался вызвать Лесли из окопов и сойтись с ним. В этих схватках он иногда сам лично заходил так далеко, что однажды шотландский солдат, узнав его в лицо, выстрелил в него, и Кромвель закричал: "Если бы ты был из моих, я бы разжаловал тебя за то, что стреляешь на такой дальней дистанции". Все эти попытки не имели никакого результата: Лесли оставался в своих окопах или всегда уходил в них. "Они надеются, - писал Кромвель к Брадшоу из Моссельбурга от 30 июля, - что мы перемрем от голода, по неимению продовольствия, что, весьма вероятно и сбудется, если не снабдят нас вовремя достаточным количеством припасов ".

Положение сделалось до такой степени трудное, что Кромвель решился во что бы то ни стало выйти из него. На военном совете положили, что армия отступит к Дун-бару, чтобы там ожидать припасов и подкреплений, а оттуда пойдет вдоль берега к границе Англии, если подкрепления не придут. На другой же день пятьсот человек были посажены на суда в Моссельбурге, и армия выступила. Лесли скоро вышел из своего лагеря и двинулся по следам английской армии, тревожа и атакуя ее на каждом шагу, но никак не вступая в генеральное сражение. Одна из этих атак была сделана ночью с такой энергией, что Кромвель писал о ней: "Кавалерия нашего арьергарда подверглась бы натиску всех шотландских сил, если бы Господнее провидение не наслало на луну облака, которое дало нашим эскадронам возможность примкнуть к главной армии". Англичане пришли к Дунбару совершенно изнуренные, и Кромвель, тотчас же по прибытии, узнал, что Лесли послал сильный отряд занять проход, называемый Кокборнспат, находящийся на дороге между этим городом и английской границей, проход столь узкий, как говорит сам Кромвель, что "там легче десяти человекам удержать движение, нежели сорока человекам очистить путь". Кромвель, не способный увлекаться ложными надеждами, ни падать духом, тотчас же написал к ньюкестлъскому губернатору сэру Артуру Гаслери: "Мы находимся в весьма затруднительном положении. Неприятель занял нашу дорогу на Кокборнспат, и нам не предвидится почти никакой возможности проникнуть через эти дефилеи без осо-бенного чуда. Вокруг нас он занимает холмы, так что выйти отсюда нам очень трудно, а оставаясь здесь, мы тратим людей, которые заболевают в невообразимом количестве. Я вижу, что у вас нет под рукою достаточно сил, чтобы скоро прийти к нам на помощь. Чтобы ни случилось с нами, вы хорошо сделаете, если соберете столько, сколько можете, войска; пусть пришлют к вам с юга все, чем только могут располагать: это было бы на пользу всех благомыслящих людей. Если бы вы собрались с силами ударить в тыл неприятельского отряда, занимающего Кокборнспат, то могли бы достигнуть соединения с нами. Но един Бог премудр и знает, что лучше. Мы все будем действовать к лучшему. Сердца наши, слава Богу, в прекрасном состоянии, хотя окружающие нас обстоятельства не таковы. Мы надеемся на Господа, так часто являющего нам милость свою. Но еще раз: соберите столько сил, сколько будет можно. Просите наших южных друзей, чтобы они выслали их вам. Передайте Генри Вену то, что я пишу вам. Я не хотел бы, чтобы это было общеиз-вестно, боясь увеличить опасность. Вы сами рассудите, какое употребление лучше сделать из моего известия” .

Совсем иными чувствами - чувствами радости и гордости волновался шотландский лагерь; там видели, что перед ними отступает "этот антихрист, этот надменный Кромвель, который навлек на свою голову проклятие Божье, умертвив короля и нарушив Ковенант, называет свои пушки двенадцатью апостолами и на них возлагает вс ю свою надежду". Они держали Кромвеля с его армией запертым между горами, морем и их войсками. Лесли со-звал совет: его собственное положение было не совсем изъято от затруднений: на холмах, занятых его войсками, не было ни воды, ни фуража; только с большим трудом он мог продолжать держаться на своей позиции. Несмотря на то, он твердо настаивал на своем мнении, что надо по-прежнему избегать сражения и со дня на день постепенно теснить английскую армию к границе. "Какой нужно еще более блистательной победы, -говорил он, - если мы заставим неприятеля воротиться больным, униженным, побежденным без боя?" То же думали почти все военные члены совета, но совет этот не был чисто военный; в нем участвовали уполномоченные от комитета штатов и от духовенства; многие священники, и все самые пылкие, находились и проповедовали в его лагере; они-то упрекали Лесли в излишней мягкости; они стояли на том, чтобы не выпускать врагов, которых Бог предает в их руки. ".Они распоряжались нами, -говорит Кромвель, - и располагали свои дела сообразно с чувствами злобы и мщения лично против нас. Бедная сила Англии исчезала перед ними, и они думали, что их армия и их король пойдут без всяких препятствий прямо в Лондон". Лесли не убедился, но и не сильно отстаивал свое мнение: без сомнения, и у него были на душе и мечтательные надежды, и подстрекающее чувство гордости. При одной стычке на аванпосте английский солдат об одной руке, замеченный по своей ожесточенной храбрости, был взят в плен и приведен к Лесли, который спросил его: "Желает ли ваша армия сразиться?" "А что же, вы думаете, нам делать здесь? - возразил солдат. - Мы затем сюда и пришли". "Но как же вам решиться на сражение, когда вы погрузили на суда половину ваших людей и все большие орудия?" -"Генерал! Потрудитесь с вашей армией спуститься с холма, и вы найдете там еще довольно и людей, и больших орудий". Лесли, на которого сильней подействовала твердость солдата, нежели сообщенное им сведение, решился добиться сражения, которого до тех пор так тщательно избегал. "Завтра в семь часов утра, - сказал он своим офицерам, - английская армия, живая или мертвая, но будет наша” .

В этот самый день утром Кромвель, которым, несмотря на всю его твердость, овладело смущение, созвал своих вернейших друзей, чтобы вместе помолиться Богу О пода- НИИ им помощи в настоящей опасности. "Мы были, - го-ворил он, - близки к неприятелю и живо чувствовали невыгоды нашего положения; плоть была немощна; мы просили Господа подкрепить нашу слабую колеблющуюся веру, и многие из нас подумали, что по числу врагов, по их преимуществам над нами и самоуверенности, по нашей слабости и унынию, мы, точно как израильтяне, находимся у подножия горы; что Господь явится на горе и откроет путь освобождения и спасения. И действительно, мы почувствовали утешение и надежду". По выходе из соб-рания, около четырех часов пополудни, Кромвель сел на лошадь и вместе с Ламбертом, своим начальником штаба, поехал кататься в окрестности Дунбара, в парк при Брок- смут-Гоузе, замке графа Роксбурга. Оттуда навел он зрительную трубу на позицию шотландской армии и был поражен происходившим там движением: сначала часть кавалерии, потом часть пехоты переходила с левого крыла на правое и спускалась с холма к морю, как будто с целью вернее отрезать отступление английской армии и уда- рить на нее тотчас, когда она выступит. 1 осподь предает их в наши руки - вот они идут!" - закричал Кромвель и, указывая на это движение Ламберту, спросил, не производит ли оно и на него того же впечатления. Ламберт отвечал утвердительно; послали за Монком, и он был того же мнения. Собрался военный совет. Кромвель предложил, что с рассветом армия должна выступить и атаковать шотландцев, которые, как казалось, решились дать сражение так, чтобы на всех пунктах задержать движение Кромвеля. Монк энергично поддерживал это мнение, вызываясь двинуться первым, с пехотой авангарда. Это решение было принято советом, и англичане провели ночь, приготовляясь к бою в глубокой тишине .

Бурная ночь и к утру густой туман заставили их выступить немного позже, нежели предполагал Кромвель. Начало было не совсем счастливым для англичан; их кавалерийский авангард был мужественно встречен и отражен шотландской артиллерией и легкой кавалерией; первые полки английской пехоты восстановили дело, но без решительного успеха; бой длился некоторое время при криках: "Господь брани!" в рядах англичан, "Ковенант!" в рядах шотландцев. Около семи часов утра пехотный полк Кромвеля стремительно атаковал неприятеля и на этом пункте шотландцы дрогнули. В ту же минуту туман рассеялся и солнце заблистало на море и на холмах. "Теперь, да воскреснет Бог и расточатся враги Его!" - воскликнул Кромвель, и эти слова, раздавшиеся вдали, были повторены всеми окружавшими его. "Это был человек могучий в опасностях и на полях битв, - говорит один из его современников, - надежда сияла в нем, как огненный столб, в то время, когда она уже угасала во всех других". Энтузиазм также заразителен, как и смущение. Англичане ударили с удвоенной силой; шотландская кавалерия отступила;

твердо стоявшие ряды их пехоты были разорваны и в них врубилось несколько неприятельских эскадронов. Послы-шался крик: "Они бегут! Они бегут!" Быстро распространился беспорядок во всей шотландской армии; она бежала со всех пунктов. "Они представляли собою, -говорит Кромвель, - не что иное, как жатву для наших мечей". В девять часов сражение кончилось; три тысячи шотландцев осталось на месте; более десяти тысяч взято в плен; вся артиллерия, весь обоз и двести знамен достались англичанам. "Кажется, я могу сказать беспристрастно, - писал на другой день Кромвель парламенту, - что ваши старшие командиры и офицеры, каждый на своем посту, а также и солдаты, действовали с таким мужеством, какого не было еще ни в одном деле настоящей войны. Я знаю, что они делали это не для того, чтобы потом сказали о них поименно; поэтому-то я и умалчиваю о подробностях” .

Через день, 5 сентября, Кромвель начал наступательное движение, а через четыре дня в его власти были Лит, все окрестности Эдинбурга и сам Эдинбург, за исключением замка, занятого сильным гарнизоном. Карл II и все шотландское правительство удалились к северу, в Перт; Лесли с остатками своей армии - к западу, в Стирлинг. Республиканский парламент достиг своей цели: вторжение в Шотландию было сделано, и Шотландия уже думала только о том, чтобы защищать себя на своей собственной территории.

Среди всеобщей тревоги Карл в глубине души был рад поражению, нанесенному фанатикам, иго которых ему уже надоело сносить. Этих людей, их злую исключительность и безрасчетную требовательность все начинали обвинять в последних неожиданных неудачах. Напрасно шесть священников, составлявших церковный комитет, прибегали к изданию мрачного манифеста, в котором пытались всю ответственность сложить на греховную закостенелость их противников, утверждая, что Бог даровал бы Лесли победу, если бы армия и двор были очищены от всех нечестивых. Бывает, даже под влиянием самого жаркого фана-тизма, такая степень нелепости, которая перед лицом сильных, печальных и очевидно ясных событий нелегко приобретает доверие. Карлу показалось, что настала для него удобная минута вырваться из рук его властителей. Через посредничество некоторых офицеров, преимущественно своего врача, доктора Фразье, личного врага Ард- жайля, еще недавно принудившего было его удалиться, он вошел в тайные сношения с роялистскими предводителями Верхней Шотландии, в числе которых были лорды Гон- лей, Мидльтон, Огнльви и Дудгон и которые обещались вооружиться, как только он явится среди них. Но в то время, когда уже готовились к бегству, тайну передали Арджайлю, и церковный комитет тотчас повелел всем кавалерам, которые оставались еще при короле, оставить двор в двадцать четыре часа и в течение двадцати дней выехать из королевства. Только трое были исключены, в том числе герцог Букингэм, которого подозревали в открытии тайны. Карл просил сделать изъятие еще для шести близких ему лиц, но ему отказали в этом. Он не стал настаивать, но спустя восемь дней, около часа пополудни, выехал из Перта в охотничьем платье в сопровождении только пяти слуг; а как только город скрылся у них из вида, он пустился в галоп, встретил лорда Дудгона, потом лорда Бехана, которые ожидали его, и под прикрытием нескольких горцев в ночь прибыл к лорду Клова, в семнадцати милях от Перта. Там отдыхал он на тюфяке, когда на рассвете вошел к нему полковник Монтгомери с тремя другими офицерами, посланный из Перта комитетом .штатов, который почти тотчас же н узнал о бегстве короля и о месте, где он скрылся. Карл вступил в ним в переговоры, объясняя, ЧТО ОН убежал ПОТОМ1' что комитет штатов, как ему было известно, хотел его выдать англичанам, а слуг его повесить. Монтгомери возражал против этой клеветы. Предводители, прикрывавшие бегство коро-ля, предлагали ему отправиться с ними дальше, уверяя, что в двух или трех милях оттуда он найдет сильный отряд горцев, готовых исполнять его приказания. Но обещание казалось неверным, а Карл, подобно своему отцу, не имел больше склонности к опасным приключениям. Пока он, по-видимому, колебался, два эскадрона шотландской кавалерии явились на подкрепление Монтгомери. Они окружили дом. Карл сдался и скоро был привезен обратно в Перт .

Впрочем, этот необдуманно смелый поступок не пропал для него даром: Арджайля и членов комитета встревожила антипатия, которую они внушили ему, и легкость, с которой он мог найти средство вырваться из их рук. И в пресвитерианской церкви нашлись такие священники, которые были разумнее своих свирепых собратьев; они высказали мнение, что дурно поступают с королем, несправедливо и жестко ведут себя относительно умеренных роялистов; что должно всеми силами стараться соединять и соглашать партии, вместо того чтобы распалять их взаимную вражду. Это мнение подействовало на парламент, собравшийся в Перте; он принял живое участие в короле и показал более терпимости к роялистам разных оттенков. Договорились обо всем, что необходимо было для восстановления армии; два решения, сильно оспариваемые фанатиками, были утверждены; ими полагалось: одним, что выражения раскаяния со стороны приверженцев покойного герцога Гамильтона должны быть приняты; другим - что после этого они должны быть допущены служить королю и защищать королевство. Множество умеренных пресвитериан и даже кавалеров поспешило воспользоваться этим правом; Гамильтон и Лодердэль воротились ко двору. Карл принял председательство в совете и беспрепятственно занялся делами парламента и армии. Наконец возвестили, что скоро, по древнему обычаю, он будет торжественно коронован в Сконе, и начались приготовления. Арджайль не мог не чувствовать некоторого беспокойства при виде этого движения, приблизившего к королю его противников и раздражавшего фанатиков, его всегдашних друзей; но он вместе с тем чувствовал и необходимость покориться, а Карл своей благо-склонностью старался рассеять его недоверие или недовольство. Он даже дал ему заметить, что не прочь жениться на его дочери, и капитан Титус, пресвитерианин, преданный Арджайлю, был послан во Францию к королеве-матери как бы для испрошения се согласия .

Кромвель, освободившись от великой заботы, поглотившей было его на минуту, внимательно следил за этими политическими эволюциями своих врагов и надеялся воспользо-ваться ими. Он с одинаковым искусством умел говорить и народным массам, и отдельным лицам, взывать к верованиям и заключать лично выгодные сделки. Объявление, с которым он, вступая в Шотландию, обратился "ко всем праведным, разделяющим веру избранников Божьих", вызвало со стороны шотландской церкви энергичный ответ. Кромвель тотчас воспользовался этим случаем, чтобы войти с шотландскими пресвитерианами в переписку и прение, оспаривая их аргументы и акты, ссылаясь на разные места священного писания и предавая их и себя на общественный суд всех верных. "Вы скрываете от них, - говорил он, - бумаги, которые мы к вам посылаем; они увидели бы из этих бумаг, какие мы питаем в душе чувства привязанности к ним. Присылайте к нам сколько угодно ваших бумаг: им у нас свободный ход.

Я не боюсь их". Овладев Эдинбургом, он велел написать коменданту замка, в котором укрылись многие пресвитерианские священники, что "они могут воротиться в город и беспрепятственно проповедовать в своих церквах; что им нечего бояться оскорблений и неприятностей, ибо на этот счет дан от него строгий приказ по армии". Священники отказались, "не находя, как они говорили, в его словах достаточного ручательства за их личную безопасность и их свободное возвращение". Кромвель укорил их в малодушии, сказав, что "если бы в сердцах их преобладала мысль о служении своему господину (как они его называют), то не было бы у них соображения, столь встревоженного страхом за самих себя", и при этом он сильно утверждал, что в Англии или Ирландии никого не трогают за проповедование Евангелия, "если только нет попытки, под этим предлогом, подчинить или унизить светскую власть". Он мало заботился о точной справедливости своих показаний, если только в ту минуту и на ту публику, к которой он обращался, они производили желаемое им впечатление .

Спустя несколько месяцев после того, живя в Глазго, он часто присутствовал при пресвитерианских проповедях, стараясь покровительствовать проповедникам даже в то время, когда они нападали на него, и всегда готовый вступить с ними в спор. "Раз, - говорил один из его офицеров, - он потребовал, чтобы они собрались на дружеское и христианское совещание побеседовать с нами о предметах, в которых нас упрекали и, если можно, разрешить и прекратить все недоразумения. Они согласились собраться в прошедшую среду. В этом собрании не было ни с той ни с другой стороны ни колкостей, ни раздражительности: все шло умеренно и кротко. С нашей стороны главнокомандующий и генерал Ламберт почти одни поддерживали прение, а со стороны противников Джемс Гётри и Патрик Джилеспи. Мы не знаем, были ли они удовлетворены, но я уверен только в том, что в их доводах не было ничего такого, что бы могло заставить нас сомневаться в успехе нашего предприятия” .

Кромвель столько же заботился о соглашении отдельных лиц, сколько о том, чтобы щадить или привлекать народные чувства. Между своими пленниками он нашел Александра Джефрея, абердинского судью, и Карстерса, пресвитерианского священника из Глазго; оба они были очень умные и уважаемые люди; он вступил с ними в простой и дружеский разговор и оказал столько приветливости, что совершенно очаровал их; а потом тотчас же поспешил разменять их на несколько пленных англичан, содержавшихся в Дунбартон- ском замке, и эти люди сделались в своей стране полезными для него агентами. Он не упускал ни одного случая оказать внимательность и доверие людям, которые, по его мнению, были больше расположены к республике, нежели к Карлу Стюарту; в числе таких людей был, например, сэр Арчибальд Джонстон, в котором он с того времени приобрел тайного друга, а впоследствии энергичного союзника. Даже в самых ничтожных обстоятельствах, по свойству ли своего характера или по обдуманному расчету, он старался понравиться людям равнодушным или враждебным в отношении к нему. Раз с несколькими офицерами он делал рекогносцировку в графстве Аенэрк; ему понадобился проводник и он не мог найти никого, кроме одного больного молодого человека, сына сэра Вальтера Стюарта, из Аллертона, роялистского дворянина, у которого другой сын служил капитаном в шотландской армии и участвовал в Дунбарском сражении. По окончании рекогносцировки Кромвель прибыл в замок; сэр Вальтер скрылся; его жена, такая же, как он, роялистка, одна приняла республиканского генерала. Кромвель вступил с ней в разговор, с участием говорил о ее муже, родственниках, детях; сказал, что ее больному сыну необходимо переменить климат и что Монпелье, на юге Франции, был

бы для него самым лучшим местом жительства. Другой сын хозяйки, мальчик лет десяти, подошел к Кромвелю и дотронулся до рукоятки его шпаги. "Хорошо, - сказал Кромвель, потрепав ребенка по плечу, - ты мой маленький капитан . После обеда, встав из-за стола, он произнес вслух свою обычную молитву, в которой помолился за принявшее его в свой дом семейство, и уехал, оставив хозяйку замка глубоко тронутой его добротой и набожностью. "Я уверена, - говорила она, - что Кромвель боится Бога и думает об истинной пользе религии”1.

Таким образом, посеянное искусством Кромвеля разномыслие обнаружилось в Шотландии. Чем более пресвитерианские предводители показывали умеренности, внимательности к королю и терпимости к его друзьям, тем более фанатики свирепели и отдалялись от короля. В особенности рассердили их решения парламента, по которым с помощью нескольких слов раскаяния открывались прежним роялистам двор и армия. По этому предмету они подали в комитет штатов сильный протест, открыто нападая на короля, сожалея, что вызвали его, требуя, чтобы он был устранен, хотя бы на время, от всякого участия в правительстве и чтобы его министры, в том числе Арджайль и Лоудон, были сменены; тут же восставали они против мысли о вторжении в Англию, даже против войны, так как война в сущности беззаконна, если она ведется для выгод и через руки роялистов- вольнодумцев или лицемеров. После Дунбарского поражения пять юго-западных графств Шотландии, в которых преобладало это настроение, составили особое общество и требовали вооружить войско на их счет, объявляя, что они постоянно стали бы бороться с английскими сектаторами, но только не хотят служить под начальством Лесли. Пертский парламент имел слабость согласиться на их требование; три или четыре тысячи человек действительно было собрано в этих графст-

1 Carlyle, Cromwell’s Letters. Т.Н. С.104-105. 118-124.

т

вах, и начальство над ними вверено полковникам Керру и Страхану, самым пылким офицерам из всей армии, которые оба были, по крайней мере Страхан, в близких сношениях с Кромвелем. Таким образом, у. фанатиков было войско и предводители. В шотландском правительстве происходило страшное волнение. Решено было, что протест фанатиков - клевета возмутительная и опасная, и полковнику Монтгомери дано было приказание отправиться с двумя полками кавалерии принять начальство над всеми войсками, расположенными на западе. Но предшествовавшие этому приказанию прения были так долги и самое приказание исполнялось так медленно, что прежде, нежели власть правительства могла быть восстановлена в графствах, составивших конфедерацию, Кромвель послал туда Аамберта с отрядом войска, а потом и сам явился там. Одною ли силою оружия или при содействии лиц, командовавших небольшой армией фанатиков, эта армия была разбита и рассеяна; из командиров ее полковник Керр был ранен и без большого сопротивления взят в плен; другой полковник, Страхан, вместе со многими офицерами явно перешел к Кромвелю. "Здесь, - писал Кромвель, - после этой экспедиции царствует величайшее расстройство, и видно могучее действие руки Божьей на духовенстве и народе; многого нужно ждать в подтверждение правоты нашего дела. Некоторые остаются все так же дурны, как прежде; они лицемерно хитрят со своей совестью и Ковенантом, чтобы доказать законность вступления в союз с прежними мя-тежниками, что они и делают в настоящую минуту и что давно делали, избирая в свои предводители самого предводителя мятежников, но другие удерживаются от подобных деяний; есть даже и такие, которые под влиянием благодати Божьей, действующей на их совесть, скорбя, самих себя осуждают, сознавая себя повинными в крови, пролитой войною вследствие участия их в бредском договоре и в призвании к ним короля. Так, раскаивался один лорд, участвовавший в заседаниях и удалившийся из среды комитета штатов, а в последнее время Джемс Ливингстон, человек уважаемый за благочестие и познания, бывший в Бреде одним из комиссаров со стороны церкви, торжественно перед их собранием упрекал себя в этой ошибке; он оставил собрание и возвратился домой” .

Карл не меньше Кромвеля радовался расстройству пресвитерианской партии, потому что в то же время, по естественному соотношению, партия роялистов приходила в устройство; люди умеренные все больше и больше приставали к этой партии, желая избавиться от гнета сектаторов; последние, через свои насилия и неудачи, падали в глазах мирных граждан; вельможи-роялисты снова приобретали силу влия-ния.

Коронование было совершено в Сконской церкви 1-го января 1651 года с древней королевской пышностью, и несмотря на пресвитерианскую жесткость речи, произнесенной по этому случаю Робертом Дугласом, модератором церковного генерального собрания, несмотря на безрассудную строгость взятых с Карла клятвенных обетов, чувство твердого и истинного праводушия одушевляло церемонию; все присутствовавшие, светские и духовные, дворянство и народ, как ни слабы были их понятия в деле правительства, искренне же-лали, чтобы в их стране существовала королевская власть и чтобы королем был Карл Стюарт. Из уважения к его праву, они, коронуя его, обрекали себя на борьбу неравную; хорошо, если бы они могли, со своей стороны, рассчитывать на справедливую взаимную отплату искренностью и расположением .

Почти в то самое время, когда Карл короновался в Ско- не, английский республиканский парламент отправлял в Эдинбург известного гравера Симона, чтобы снять с Кромвеля портрет для медали, которую положено было выбить в память Дунбарской победы. Не мало изумился я, - отвечал Кромвель, - тому, что вы заставили г-на Симона совершить такой дальний путь за таким маловажным делом, по крайней мере относительно меня. Если мое нижайшее мнение может иметь какой-нибудь вес в глазах ваших, то я осмелюсь думать, что всего приличнее было бы в настоящем случае сохранить воспоминание о великой милости Божьей, явленной нам при Дунбаре, и выразить признательность вашу к армии: все это прекрасно было бы изображено на медали, если бы на одной стороне ее был представлен парламент - что, как говорят, и сделано и что совершенно основательно, - а на другой армия, со словами: "Господь - сила", которые были нашим паролем в тот день. Поэтому я обратился бы к вам с покорнейшей просьбой приказать сделать так, если только моя просьба не оскорбит вас. Если же моя мысль не будет вами одобрена, то вы можете изменить ее, как вам угодно. Я могу только поистине сказать вам, что вы наполнили бы сердце мое благодарностью, если бы соблаговолили избавить меня от необходимости видеть на этой медали мое изобра-жение". Медаль выбили по первоначальному проекту, не обратив внимания на желание Кромвеля. Никто из великих людей не простирал до такой степени притворную скромность, как Кромвель, и никто не подчинял так легко тщеславие честолюбию .

Два обстоятельства дали течению дел и войне новое и неожиданное направление. Кромвель опасно заболел. В Англии обнаружились заговоры роялистов.

С той поры, как Карл приехал в Шотландию, английские роялисты со всех сторон порывались к нему на помощь. Ко многим из них он посылал комиссаров с бланковыми подписями для уполномочивания их набирать людей, вверять должности, давать обещания и вообще действовать за него и от его имени. Между кавалерами, жившими в Англии, многие, из храбрости или тщеславия, были не довольно скромны, а те, которые находились в безопасности на материке, в Голландии или в Париже при королеве-матери, часто в переписке или разговорах выдавали тайны своих единомышленников, остававшихся на родине. Страшная зависть и недоверчивость существовали между разными группами этих беглецов, оспаривавших друг у друга или силу влияния среди изгнаннической скуки, или надежды на будущее; они то не хотели сообщаться и соглашаться друг с другом из взаимной ненависти, то доверялись одни другим по легкомыслию. Респуб-ликанский государственный совет организовал против них и в среде их весьма деятельную полицию; на одного из членов, Скотта, специально возложена была эта обязанность, и для исполнения ее у него не было недостатка ни в ловкости, ни в деньгах. В 1650 и 1651 годах составлялись четыре роялистских заговора частью бывшими кавалерами, частью пресвитерианами, которые были тем более ревностны, что их обращение было и ново и искренне. Все эти заговоры не удались, и в продолжение тринадцати месяцев двадцать семь роялистов, военных и гражданских, светских и духовных, знатных и безвестных, взошли на эшафот, некоторые по приговору военных судов, а большая часть по приговорам тех верховных уголовных судов, на которые возлагалась обязанность не судить об-виняемых на основании законов, а защищать республику от народных страстей и от замыслов ее врагов. От таких неудач не упали духом английские роялисты; они были воодушевлены преданностью своему делу, взволнованны и праздны; король их был в Шотландии; там бились за него; оттуда доносились к ним неясные слухи о его опасностях, силах, намерениях, и эти слухи возбуждали и поддерживали в них то гнев, то надежды; они не могли решиться оставаться в бездействии, когда из-за их дела так горячо бились почти на глазах у них; и вот они, в свою очередь, посылали в Шотландию вести о своих по-пытках к восстанию, о своих мечтах и обетах .

В то время, когда дух роялизма усиливался таким образом в Шотландии и приходил в брожение в Англии, Кромвель, возвращаясь во главе отряда из долгого зимнего перехода, под дождем и снегом, простудился и в Эдинбурге заболел сильнейшей горячкой. Болезнь приняла серьезный характер. Парламент и государственный совет встре-вожились и послали к нему нарочного гонца с выражением их живейшего участия. Он отвечал Брадшоу: "Приношу нижайшую благодарность за вашу высокую благосклонность и нежную внимательность ко мне, недостойному. Ваши дела во мне не нуждаются, милорд: я - ничтожное создание; недавно я был не что иное, как скелет иссохший, а теперь остаюсь еще слугою бесполезным для моего Господа и для Вас. Я думал, что не переживу этой болезни; кажется, Богу угодно было назначить иначе. Но, поверьте, милорд, я не желаю жить, разве только Он, по благости своей, даст мне посвятить и сердце и жизнь на излияние перед Ним усерднейшей благодарности и веры и на то, чтобы быть более деятельным й более полезным для тех, кому я служу". Ему стало получше, и он начал свой обычный образ жизни. "Главнокомандующий теперь поправился, - писали из Эдинбурга в Лондон, - сегодня он обедал со своими офицерами; за обедом был одушевлен и весел. Мы уже не боимся: при помощи Божьей он скоро в состоянии будет снова начать кампанию". Действительно, он ее начал; но болезнь возобновилась, и троекратное последовательное в о зо б но вле ние того же припадка показало упорность этой болезни. Парламент послал в Эдинбург двух знаменитых врачей, докторов Гатса и Рэйта, а Ферфакс дал им на дорогу свой собственный экипаж. Наконец, палата постановила, что "по случаю болезни лорда генерала и по суровости климата страны, где он находится, предлагают ему для сохранения здоровья переехать в какую-нибудь часть Англии, где, при помощи Божьей и употреблении усиленных врачебных пособий, он мог бы восстановить свое здоровье и силы, чтобы иметь возможность возвратиться к армии, которой впредь до того времени ему предоставляется назначить временного командира по своему усмотрению” .

Когда это определение пришло в Шотландию, там только что совершился весьма важный факт, заставлявший предчувствовать новые планы в партии роялистов. Умеренные и во главе их Гамильтон и Лодердэль взяли решительный перевес в шотландском парламенте; усилия Арджайля противодействовать им были бесплодны. Карл, все еще щадя этого человека и друзей его и успешно действуя приветливостью и ловкостью, давал их противникам возможность приобрести пер-венство. Армия была преобразована согласно его желаниям; несмотря на сильные возражения и формальный протест канцлера-лорда Лаудона, множество прежних роялистов, и преимущественно самые решительные, были назначены полковниками. Наконец, парламент пригласил короля принять лично команду над войсками, и Карл действительно стал предводителем как армии, так и своих советов в то самое время, ко1 да английский парламент предлагал больному Кромвелю оставить Шотландию, где он, казалось, совсем умирал .

Едва прошел месяц, и крепостью ли телосложения или силою воли исцеленный Кромвель быстро открыл военные действия; он маневрировал вокруг шотландской армии, снова окопавшейся ретраншаментами при Стирлинге, покорял окрестные графства, брал то приступом, то изменою еще дер-жавшиеся крепости; разбивал то лично, то через подчиненных ему командиров неприятельские отряды, пытавшиеся удержать его движения, и наконец осадил Перт, угрожая таким образом Карлу, продолжавшему стоять со своей армией у Стирлинга, овладеть в тылу у него главным городом и средоточием его правительства.

Тогда Карл вдруг решился на то, о чем давно уже думал: он объяв ал своему совету намерение снять лагерь и перенести войну в Англию, где его приверженцы ждут только его присутствия, чтобы произвести восстание. Без сомнения, многие шотландские предводители, оставаясь твердыми роялистами, нисколько не одобряли в душе этого намерения; им не очень хотелось столкнуться на этом пункте со своими страшными соседями; иногда они даже внушали Карлу такую мысль, что хорошо сделал бы он, если бы удовольствовался шотландской короной, предоставив Англии биться, сколько ей угодно, под гнетом своей республики и революционных партий. Воспоминание о вторжении, произведенном в 1647 году покойным герцогом Гамильтоном, и о неудаче его еще было свежо. Однако большая часть членов совета промолчала и согласилась, оробев перед волей короля шли поддавшись силе впечатления, какое всегда производит на души смелая решимость в минуты крайней опасности. Ард- жайль почти один употребил все усилия, чтобы отговорить короля от исполнения его алана. Действуя не только из одной зависти, так как исполнение этого плана было торжеством его соперников - партии Гамильтона, но н по внушению благоразумия и политической прозорливости, он вернее, нежели приближенные Карла, определял состояние умов в Англии, пылкость еще юной республиканской партии и слабость надежды на восстание роялистов: зачем пускаться в такое опасное предприятие и оставлять без армии и без короля Шотландию, доказавшую ему столько преданности? Зачем с горстью шотландцев бросаться в середину врагов, когда, оставаясь в Шотландии в оборонительном положении, могли бы изнурить и уничтожить английскую армию ]* самого Кромвеля в суровую пору второй зимы? Карл не дал никакой цены этому мнению. Арджайль настаивал, о&ьяа\яя, что он не в состоянии будет принять участие в этом пред-приятии и по прости позволения удалиться в свои земли. Были люди, которые советовали Карлу приказать тотчас же арестовать его, говоря, что опасно оставлять за собой в Шотландии такого сильного недовольного. Карл не принял этого совета в уважение ли своих недавних близких отношений с Арджайлем или из боязни огласки разрыва, Арджайль уехал в свой замок Инверери. Король издал прокламацию, извещая всенародно, что назавтра он выступает в Англию в сопровождении тех подданных, которые захотят доказать ему свои доблестные чувства, решившись разделить с ним его участь. И действительно, на другой день, 31 июля 1651 года, он уже был на дороге к Карлэйлю, предводительствуя одиннадцатитысячной, а по уверению некоторых, четырнадцатитысячной армией и имея под рукой в качестве товарища главнокомандующего Давида Лесли .

Кромвель стоял перед Пертом, только что овладев им, когда узнал эту новость. Подлежит сомнению, удивила ли она его или рассердила: его сально терзали трудности и опасности, представляемые для армии и для него самого продолжением этой неприносившей существенных результатов войны, которую он уже целый год вел в Шотландии; ему казалось, что в Англии он был бы больше уверен в быстром и решительном успехе. Еще в январе он дал заметить парламенту, что шотландцы могут покуситься на вторжение, а его недавние маневры, отодвинув его в тыл шотландской армии, так ясно открывали короли; путь в Англию, что, казалось, почти вызывали его на это предприятие. Кромвель

I іредвидел, какое впечатление ужаса, гнева и опасения произ- зедет это в Лондоне, и потому за восемь дней перед тем, двинувшись на Перт, он писал: "Оставляю за собой столько :ил, что их достаточно будет для отражения неприятеля, если бы он решился наступать, и для удержания его от попытки проникнуть в Англию". Твердо и ловко предупредил он тотчас же упреки и сомнения, которые предчувствовал. 4 августа написал он парламенту; "У нас носятся сл}хи о движении неприятеля к югу, хотя в рассказах есть противоречия, показывающие, что факт сомнителен. Предполагая, что это может быть и правда, мы тотчас поспешили отправиться в обратный путь. Наша пехота и часть кавалерии сегодня прошли дефиле и; мы пойдем как только можно быстрей на неприятеля, который в страхе и отчаянии, подвигнутый безысходной крайностью, решился попытать счастья на этом пути. Я боюсь, что если он идет на Англию, опередив нас несколькими днями, то не встревожило бы это кого- нибудь и не породило бы каких-нибудь затруднений. Я глубоко понимаю их; я неусыпно заботился и буду заботиться не менее всякого другого о предупреждении этих затруднений. Меня утешает то, что я действовал с благой целью, по моему разумению и в простоте сердца, как перед Богом; я был убежден, что если мы не положим конца этому делу, оно вовлечет нас во вторую зимнюю кампанию, на гибель наших войск, которые не могут так, как шотландцы, переносить суровость здешнего климата и вместе с тем потребуют бесконечных расходов из общественной казны Англии. Иные подумают, что мы могли бы воспрепятствовать этому движению неприятеля, заслонив от него собою нашу страну. Действительно, мне кажется, что мы могли бы это сделать, но я не понимаю, каким образом могли бы мы, не делая того, что сделали, заставить неприятеля выйти из позиции, которую он занимал, по крайней мере не имея сильной армии на обоих берегах Форта, а мы ее не имели. Так как неприятель внушает вам некоторое беспокойство, то я покорнейше прошу вас, соблаговолите с тем же мужеством и с тем же упованием на Бога, которое поддерживало вас в великих подвигах, Богом через вас доселе совершенных, двинуть все силы, какие только в состоянии будете собрать, чтобы сколько-нибудь удержать неприятеля, пока мы успеем настигнуть его, что при помощи Божьей постараемся сделать весьма скоро. У нас есть та успокаивающая, опытом осознанная истина, что Бог леденит сердца наших врагов. Когда мы сойдемся с ними лицом к лицу, тогда, надеемся, Господь обнаружит безрассудство их отчаянного намерения. Недавно Англия была более, нежели теперь, встревожена; тогда шотландская армия, несравненно многочисленнее нынешней и еще ни разу не разбитая, вторглась к нам; мы имели весьма слабые силы для сопротивления ей при Престоне, но не побоялись броситься между ней и Шотландией, и не должно забывать, каким образом Бог даровал нам успех. Настоящее движение неприятеля не есть наше дело и произведено только по необходимости: будем надеяться, что исход его будет тот же. Это послужит давно желаемым окончанием нашего подвига. Мы должны уповать на Господа, на явленные уже нам опыты его помощи; должны надеяться на его присутствие, которое животворит наше дело .

Кромвель не ошибся: в Лондоне произошла страшная тревога; чувство страха скрылось под вспышкой гнева; в парламенте, в Сити и даже в среде государственного совета сердились и бранили его; задавали себе вопрос: не сговорился ли он с Карлом Стюартом? "Были люди, - говорит мистрис Гетчинсон, - обнаружившие, самые недостойные и смешные страхи; сам Брадшоу, как ни тверд был сердцем, не мог удержаться от выражения опасений". Но по крайней мере в республиканских предводителях потрясение было непродол-жительно. Вен, Скотт, Робинсон, Генри Мартин были люди с большой энергией и непреклонным мужеством, страстно преданные своему делу и поставленные на такую ступень, где мужество, не переставая быть добродетелью, становится не-обходимостью. Они тотчас приняли меры к отражению опасности и для успокоения умов. Армия, к которой было уже прибавлено три тысячи конницы и тысяча драгунов, была вновь усилена четырьмя тысячами пехоты; милиция вооружена на всей территории; три полка волонтеров сформированы в Лондоне и его окрестностях и назначены собственно для охранения парламента. Люди пылкие и пользовавшиеся влиянием - в том числе полковник Гетчинсон и Джон Клей- поль, зять Кромвеля, - сами набрали эскадроны волонтеров, а парламент ассигновал суммы, необходимые на удовлетворение всех этих расходов. Карл при самом вступлении в Англию издал прокламацию с объявлением всеобщей амнистии, из которой исключены были только три человека: Кромвель, Брадшоу и Кук, три главнейшие деятеля в процессе короля, его отца. Парламент отвечал на эту прокламацию тем, что повелел сжечь ее в Лондоне рукою палача, объявил Карла Стюарта и соучастников в его предприятии виновными в государственной измене; определил всякому, кто каким-либо путем войдет с ними в сношение, смертную казнь; прежних роялистов сажал в тюрьму, изгонял и ссылал в их имения и, наконец, учредил строжайшую полицию, до такой степени мелочную, что для некоторых частей территории, между прочим, постановлено было, что всякий глава семейства должен своих детей и слуг держать дома безвыходно взаперти, исключая определенных часов, и давать знать комитету местной милиции, если они в течение двенадцати часов не будут дома .

Однако Карл шел со своей армией вперед через северо- западные графства Англии, не встречая никакого препятствия. Кромвель, узнав о его выступлении, послал Ламберта и Гаррисона с двумя легким отрядами, приказав им следовать за неприятелем и тревожить его порознь или вместе, действуя на фланги и тыл, так, чтобы затруднять и замедлять его движение, не вступая в решительное сражение, которого они и не могли бы выдержать и которое Кромвель хотел предоставить себе. "Его величество, - писал лорд Лодердэль к своей жене из Пенрита, - идет на Англию с отличной армией, вдвое, если не больше, превосходящей ту армию, с которой покойный король шведский Густав-Адольф вступил в Германию. Как только мы ступили на английскую землю, один англичанин провозгласил его величество королем английским, и король сделал его на тот день герольдмейстером над армией, при громких ее криках и пушечной пальбе. Вчера король был провозглашен в Пенрите и будет таким же образом провозглашаем во всех торговых городах, через которые мы будем проходить. Кажется, еще ни в одной армии не бывало такой дисциплины, какая существует у нас со времени всту-пления в .Англию; смело могу сказать, что мы ни у кого не взяли ни на три пенни. Поверь мне, это лучшая шотландская армия, какую я когда-либо видел, что, надеюсь, она и докажет. Те, которым не хотелось всем рисковать в этом предприятии с королем, оставили нас под разными частными предлогами. Это естественное очищение, которое послужит нам во благо. Военных действий еще не было, исключая отражения нескольких небольших отрядов, которые не стоят того, чтобы говорить о них. Не хочу пропустить следующий факт: сегодня утром перешел к нам от неприятеля сын милорда Гауарда из Эскрика и привел с собой весь свой эскадрон. Его величество принял его ласково и вскоре пожаловал кавалером. Он еще первый, но я уверен, что через несколько дней многие другие возвратятся к своем)' долгу” .

Уверенность лорда Лодердэля не оправдалась: немногие из. англичан присоединились к Карлу. Он вторгнулся в Англию, предводительствуя шотландцами и пресвитерианами, чужеземцами и сектаторами. Чувство национальной гордости англичан было оскорблено; приверженцы епископской церкви почувствовали недовольство и встревожились; эти чувства явились на помощь действию страха, внушенного парламентом и его строгостями. Карл не находил ни сопротивления, ни опоры; в большей части городов, через которые он проходил, его приветствовали восклицаниями, но народ не восставал; сами предводители партии роялистов прибывали к королю в весьма небольшом числе и приводили с собой очень немного людей. Карл, отправляясь из Шотландии, послал предупредить о своем движении одного из самых преданных и самых доблестных своих приверженцев - графа Дерби, который со времени окончания гражданской войны жил в уединении на своем острове Мэне с женой Шарлоток» де ла Тремуль, такою же роялисткою и такою же мужественной героиней, как сам он. Дерби поспешил явиться к королю с малой горстью преданных людей и избранных служителей, и Карл поручил ему объехать Ланкастерское графство с целью воодушевить и собрать там его приверженцев. Но в то время, когда Дерби старался всеми силами исполнить это поручение, его атаковал и разбил при Уигане полковник Роберт Лильбёрн, которого предусмотрительный Кромвель послал в западные графства подавлять роялистские восстания. Дерби, захваченный было в плен, успел вырваться, убежал и почти один возвратился к королю в Уорчестер. Другой подручник Карла, принадлежавший к другому религиозному и политическому оттенку, генерал Массей, отличный офицер, некогда пресвитерианин и защитник парламента, получил также приказание собрать роялистов в графствах Ланкастерском и Честерском, в которых он пользовался доверием. Его действия шли довольно успешно; но вдруг шотландские священники, всюду сопровождавшие армию, заметили, что он собирает людей всех вероисповеданий без различия, как пресвитерианского, так и епископского и католического, они, ничего не говоря королю, послали к Массею объявление; что никто не должен быть принимаем в армию,

если не присягнет Ковенанту, и приказали ему обнародовать это объявление. Карл, узнав об этом, тотчас написал Массею остановить публикацию, но его письмо, перехваченное и обнародованное парламентом, еще раз обнаружило недостаток искренности короля и внутренние смуты в его партии. В то время, когда роялисты обнаруживали робость, республиканцы становились тверже и упорнее: комендант небольшого укрепления Биггер, которому предлагали сдаться, отвечал, что он охраняет крепость для республики, которая вверила ему ее. Карл рассчитывал сделать город Шрисбёри центром своих действий на западе и надеялся, что губернатор этого города, полковник Мэкуорт, законоведец, сделавшийся воином, отворит ему ворота. Мэкуорт запер их перед ним накрепко и получил от парламента, в вознаграждение за верность, золотую цепь. Приближаясь к Уаррингтону, на реке Мерсее, королевская армия увидела на левом берегу сильный неприятельский отряд: это были соединившиеся Ламберт и Гаррисон, они хотели задержать армию, разрушив мост на реке, но не успели в этом; армия перешла, и эскадроны кавалеров быстро ударили на авангард Ламберта с криком: "А, бездельники! Достанется вам от нас, прежде чем придет ваш Кромвель". Ламберт не решился на бой и отступил не совсем в порядке. Карл не нашел нужным преследовать его; он спешил вперед. Но когда неприятель отступал, король заметил, что генерал Давид Лесли едет в стороне печальный и мрачный. Карл повернул к нему лошадь и проговорил с одушевлением: "Можно ли, генерал, быть грустным, командуя такой храброй армией? Посмотрите, какой она имеет бодрый вид!" "Государь, - отвечал ему Лесли на ухо, -мне грустно оттого, что я знаю, что эта армия, несмотря на ее добрый вид, не будет драться” . 22 -го августа Карл прибыл в Уорчестер, где обещал своим утомленным войскам добрые квартиры и некоторый отдых. Была минута, когда ему пришла мысль тотчас же выступить снова и, не останавливаясь, идти прямо на Лондон, но он был из тех, которые довольно умны, чтобы замышлять великие планы, но слишком слабы духом, чтобы выполнять их. Уорчестер был важный и хорошо расположенный город; государственный совет сделал его местом ссылки нескольких окрестных дворян, которые собрались вместе к приезду короля и встретили его с восторгом; мэр и все местные власти выразили ему такую же преданность и тотчас приняли меры для снабжения его армии продовольствием. Карл решил, что здесь будет его главная квартира, и 23-го августа 1651 года, ровно, изо дня в день, через девять лет после того, как король Карл I водрузил королевский штандарт в Ноттингэме, чтобы начать гражданскую войну, сын его, Карл II, водрузил свой штандарт в Уорчестере и издал торжественную прокламацию, призывая всех своих подданных от шестнадцати до шестидесяти лет собраться на большой смотр, который он намерен был сделать на равнине, лежащей между городом и орошающей его рекою Саверной. Не больше тридцати или сорока джентльменов с двумястами человек, составлявшими их свиты, явились на этот смотр. Королевской армии было налицо около двенадцати тысяч, в том числе десять тысяч шотландцев и около двух тысяч англичан .

Между тем в республиканской партии и даже в народе возникло сильное движение против этих дерзких соседей, пришедших насильно навязать Англии короля, на этих свирепых пресвитериан, мечтавших основать господство их веры на утеснении свободы христианской совести. Различие политических взглядов и желаний почти умол- кало перед этим национальным чувством. Милиция многих городов - Лондона, Бристоля, Иорка, Ковентри, Гло- честера, Герфорда - с жаром восстала на защиту родных жилищ или на помощь армии, защищавшей страну. Во многих графствах с тем же побуждением формировались полки волонтеров. Ферфакс, отказавшийся от вторжения в Шотландию, теперь стад во главе своих соседей в графстве Йоркском и сам предложил Кромвелю свои услуги для отражения пришельцев, дерзнувших вторгнуться в Англию. Парламент своими мерами и наградами, а Кромвель военными распоряжениями п примерами на всем пути с северо-востока на юго-запад Англии неослабно содействовали этому движению, и когда Кромвель, выступивший из Шотландии с десятью тысячами, через двадцать один день, именно 28 августа, прибыл к Уорчестеру, у него под стенами этого города образовалась уже армия в тридцать четыре тысячи четыреста человек, в том числе двадцать четыре тысячи пехоты и десять тысяч четыреста человек кавалерии .

Королевская армия была гораздо малочисленнее, меньше воодушевлена и хуже управляема; даже не было в точности известно, кто будет ею командовать. Когда она еще вступала в Англию, герцог Букингэм, честолюбивый, заносчивый и беспокойный, говор ад королю, что армию нельзя оставить под командой шотландца и, к величайшему удивлению Карла, предлагал самого себя на место Лесли. В Уорчестере, когда наступало время действовать решительно, он возобновил свою просьбу с такой настойчивостью, что, выведенный из терпения, король сказал ему: "Вы шутите, вы неспособны занять эту должность". "Почему же, государь?" - "Потому что вы слишком молоды". -"Но, государь, французский король Генрих IV командовал армией и выиграл сражение, когда был еще моложе, нежели я теперь". "У меня не будет главнокомандующего, кроме меня самого , -отвечал наконец ко-роль, отпуская Букингэма, который до такой степени обиделся этим, что не являлся уже на совет, держался в стороне и почти не говорил с королем. Между другими генералами не было согласия. Лесли, печальный и нелюдимый, ненавидел Миддльтона, доверчивого и любимого солдатами; Массей, тяжело раненый в одной стычке, в которой он хотел воспрепятствовать неприятелю перейти Саверну и укрепиться на обоих берегах реки, лежал в постели и не мог быть в деле. Карл пробовал то мирить, то уговаривать своих генералов, но он сам был легкомыслен и беспечен; он мало пользовался авторитетом, мало верил в свой собственный успех, а между тем были и изменники в стенах Уорчестера, которые передавали Кромвелю внутреннее неустройство королевской армии, все несогласия, нерешительность, все движения и планы .

Кромвель не колебался: не теряя времени на медленную осаду, он решился повести приступ на Уорчестер по берегам Саверны с двух противоположных сторон и взять крепость во что бы то ни стало. Расположившись лагерем на левом берегу реки, он в самый день своего прибытия, несмотря на сильное сопротивление со стороны роялистов, велел отряду войск перейти на правый берег, который и был занят Ламбертом, а через пять дней, 2 сентября вечером и 3-го утром, сильные подкрепления, под командой Флитвуда, произвели то же движение, с приказанием атаковать с запада предместье Уорчестера, тогда как с востока сам Кромвель поведет на город главную атаку. Карл, плохо зная, что вокруг делается, не ожидал в этот день никакого серьезного дела и покоился беззаботно; но вскоре после полудня он взошел со своим главным штабом на колокольню Уорчестерского собора-и оттуда увидел, что войска Кромвеля переходят реку по плавучему мосту и направляются против корпуса шотландцев, который, под начальством генерала Монтгомери, защищал город с западной стороны. Почти в ту же минуту услышал он с востока пальбу республиканской артиллерии, которая начинала действовать против укреплений. Карл поспешно сошел с колокольни, сел на лошадь и поскакал в западные предместья, чтобы поддержать Монтгомери. Кромвель был уже там лично и деятельно вел атаку; он хотел прежде, нежели начнет действовать сам на левом берегу, удостовериться, что приказания, отданные им на правом берегу, будут исполнены в точности. Шотландцы стояли твердо. Карл думал, что главные силы парламентской армии направлены с этой стороны; возвратившись в город, он взял свою лучшую пехоту и эскадрон английских кавалеров и через восточные ворота повел их против кромвелева лагеря, надеясь найти его весьма слабым и овладеть им. Но Кромвель так же быстро возвратился на левый берег реки и снова явился во главе оставленных им там войск. Сражение, завязавшееся таким об-разом на двух противоположных концах Уорчестера, про-должалось четыре или пять часов, "так жестоко, как я еще не видывал", - писал Кромвель; но роялисты начали и вы-держивали его среди величайшей суматохи. Корпус, с которым пошел сам Карл, ударил на республиканцев так сильно, что в первую минуту они дрогнули и оставили часть своих орудий; три тысячи шотландской конницы, под начальством Лесли, были готовы к бою и стояли в тылу короля, который приказал им следовать за его движением и ударить в свою очередь. "Час Монтроза!" - кричали английские кавалеры, но Лесли стоял неподвижно. Между тем Кромвель сомкнул свои войска и стал наступать; королевская пехота, по недостатку зарядов, отступила; герцог Гамильтон и сэр Джон Дуглас были смертельно ранены. Кромвель, всюду являясь сам, полный самоуверенности, лично прошел до самых рет- раншаментов королевского форта, прикрывавшего с этой стороны город, и велел потребовать от коменданта, занимавшего форт с полуторатысячным гарнизоном, чтобы сдался; ему отвечали пушечными выстрелами. Форт был взят, а гарнизон вырезан. Роялисты и республиканцы, продолжая бой, приблизились к городским воротам; здесь беспорядок дошел до последней степени: опрокинутые фуры заграждали проход; Карл принужден был сойти с лошади и пешком возвратиться в Уорчестер; республиканцы устремились туда вслед за ним. Между тем бой, происходивший на западной стороне, имел такой же результат; шотландцы Монтгомери, расстр>еляв заряды, отступали к городу, преследуемые войсками Флитвуда, и входили в город вместе с ними. Бой возобновился на улицах, превратившись в отдельные стычки, в смесь грабежа и героизма, бегства и самоотвержения. Карл, сев снова на лошадь, силился собрать свои войска, восклицая: "Лучше стреляйте в меня, чем оставлять живым, чтобы видеть мне потом следствия этого рокового дня". Но скоро уже нужно стало думать только о том, чтобы не попасть в руки неприятеля. Полсотни роялистов, под начальством лорда Клевелэнда, полковник Уоган, сэр Джемс Гамильтон, майор Кэрлес составили небольшой отряд и с отчаянной храбростью бились там и сям с республиканскими войсками, чтобы прикрыть бегство короля, который выехал наконец из Уорчестера через ворота св. Мартина и пустился по северной дороге. Здесь, не в дальнем расстоянии от города, на-стиг он часть конницы Лесли, которая бежала, не быв в бою. На одно мгновение пришла было ему охота еще попытаться подействовать на этот отряд, заставить его возвратиться и возобновить дело. "Но нет, - проговорил он, -люди, оставившие меня, когда были в стройном порядке, уже не поддержат разбитые". Он предоставил Лесли и шотландцам совершать преступление, как они хотят, и стал думать только о своем личном спасении. Ему пришла в голову мысль искать убежища в Лондоне, где, может быть, всего удобней и спрятаться, и при случае открыться; но он сказал об этом только лорду Уильмоту, самому близкому своему наперснику, и в сопровождении шестидесяти преданных кавалеров продолжал путь к северу, пользуясь на этот раз ночной порой и придумывая вместе со своими спутниками, как избегнуть опасности с наступлением дня .

Между тем Кромвель в десять часов вечера вступил в Уорчестер, еще полный смятения и грабежа, и тотчас же в нескольких словах известил парламент о своей победе; на другой день уже послал подробное донесение. "Сражение, - писал он, - длилось с переменным успехом, хотя во все время на нашей стороне была добрая надежда, а кончилась она полной победой, до такой степени полной, что неприятельская армия совсем уничтожена... Нам достался весь их обоз и вся артил-лерия. Я еще не могу теперь определить вам число убитых, но оно должно быть очень велико, потому что борьба была продолжительна и упорна и нередко доходила до рукопашного боя. В наших руках шесть или семь тысяч пленных, в том числе много офицеров и знатных людей: герцог Гамильтон, граф Роте, говорят также, граф Лодердэль и много других почетных лиц; из них некоторые, по всем правам, будут преданы вашему правосудию... Поистине, мера этой милости Божьей превосходит мое разумение; если не ошибаюсь, это высшая степень милости, увенчивающая труды ваши... и без сомнения, всем, кто будет тронут ею, она внушит благодарность к Тому, кто соизволяет упрочить нашу перемену правления, направляя столь дружно народ на защиту ее и благословляя усилия ее служителей

в сем великом деле” .

По прочтении этого письма, парламент велел позвать майора Коббега, который привез письмо, и пожелал выслушать из уст его подробный рассказ о сражении. Коббет вместе с этим представил орденскую цепь и подвязку короля, найденные в доме, который он занимал в Уорче- стере. Два члена палаты, Котт и майор Саллоуэй, возвратившиеся из лагеря, куда они были посланы, также со своей стороны удовлетворили любопытство товарищей изложением множества подробностей. С каждым днем прибывали новые имена важных пленников: графы Дерби, Кливланд, Аодердёль, Шрисбёри, Келли, Массей, Мидд- льтон, даже сам Лесли - словом, почти все роялистские предводители, спасаясь бегством, попали в руки республиканских властей. В самом деле, это была, по выражению Кромвеля, высшая победа, увенчавшая войну. Парламенту хотелось всевозможными знаками выразить свой признательный восторг. Он предписал торжественное благодарственное молебствие во всех трех королевствах и назначил великолепный банкет в Уайтгалле. Четырем членам: Уайт- локу, Лайлю, Сент-Джону и Риккерингу поручено было явиться к Кромвелю и выразить ему в официальной речи чувствования, внушенные палате его славными заслугами. Геытонкортский дворец назначен для его местопребывания с пожалованием земель в 4000 фунт; стерл. дохода. Главнейшие его офицеры и даже незначительные лица, которые были посылаемы с известиями, получили богатые награды. Из важнейших пленников были выбраны девять для предания военным судам, как виновные в государственной измене; из них один, герцог Гамильтон, умер от ран прежде суда; трое: граф Дерби, сэр Тимотей Фетер- стонгёф и капитан Бэнбау, судимые и приговоренные в Честере, подверглись участи избранных мучеников. "Я не чувствую, - сказал граф Дерби на эшафоте, - чтобы совесть моя запрещала мне что-нибудь в деле, за которое я стоял; я действовал во имя начал закона и религии; мое внутреннее чувство удовлетворено, и я благословляю Бога. Я не так высокомерен, чтобы вступать в прение об этом; дай Бог, чтобы во славу его благоденствовали правые, и вам желаю столько же благоденствия в мире, сколько сам скоро обрету их за пределами ваших земных владений". Показалось ли парламенту, что не столько принесет пользы наказание побежденных, сколько породят опасности подобные их речи, или великость торжества преклонила его к умеренности, только он не стал продолжать эти кровавые зрелища; другие знатные пленники оставлены были в лондонской башне. С простыми же пленными поступили жестоко, но без огласки: тысячи роялистских солдат были проданы или отданы негоциантам и плантаторам для работ в колониях или африканских рудниках. Наконец постановлено и провозглашено всюду, что тысячу фунтов стерлингов дано будет тому, "кто приведет парламенту Карла Стюарта, сына последнего тирана” .

В то время, когда парламент издавал в Лондоне этот декрет, его солдаты ходили по всем направлениям западных графств, всюду отыскивая короля, и везде находили ето следы, самого же ето нигде. Спустя пять дней после Уорчестерского сражения отряд пехоты внезапно прибыл в Уайт-Лэдис, бывший монастырь, где в это время жил католический джентльмен Джиффард; солдаты, угрожая ему заряженными пистолетами, требовали, чтобы он объявил, где находится король, который, как им сказали, недавно скрывался у него. Джиффард отвечал, что решительно не знает, и только просил, чтобы ему позволили помолиться перед смертью. "Если не скажешь, где Карл Стюарт, то и помолиться не дадим", - говорили солдаты. Джиффард упорно молчал, и они, без церемонии обшарив весь дом, но не причинив хозяину никакого зла, удалились. Уайт-Лэдис действительно был первым пристанищ елі Карла. Прибыв туда 4 сентября на рассвете, через двенадцать часов после выезда из Уорчестера, он тотчас остриг себе волосы, запачкал руки и лицо, оделся в грубое крестьянское платье и был отдан на попечение пятерых крестьян, братьев Пенд- рэлль, которые все служили Джиффарду в качестве пахарей, дровосеков и домашних слуг. "Вот король! - сказал Джиффард Уилльяму Пендрэллю. - Заботься о нем и защищай его так, как ты защищал бы меня". Они повели Карла в Боскобель-Гоуз, в свою хижину, и скрыли его в лесу. Пошел сильный дождь. Ричард Пендрэлль достал какую-то покрышку и разостлал ее под деревом. Сестра его мистрис Иетс принесла хлеба, молока, яиц и масла. "Не правда ли, моя малая, - сказал ей Карл, - ты не выдашь несчастного кавалера?" - "Да, сударь; - отвечала она, - я скорей умру, чем открою вас". Солдаты прошли опушкой леса, но в са-мый лес не заглянули, потому что там буря была сильней, нежели на открытом месте. На другой день король укрылся в густых ветвях огромного дуба и оттуда видел, как бродили по полям усердно ищущие его толпы солдат. Ночью оставил он свое убежище с намерением попытаться переправиться через Саверну и убежать в Валлис. Он шел с проводником своим Робертом Пендрэллем, мимо мельницы. "Кто идет?" - окликнул мельник. "Соседи, - отвечал Пендрэлль, - домой возвращаются". "Если соседи - стойте! А не то, убью!" Они бросались бежать со всех ног и скрылись, преследуемые мельником и другими людьми, вышедшими с ним из мельницы. При одной из попыток избежать преследования они переплывали через речку, и король, как искусный пловец, поддерживал своего проводника, который не в состоянии был плыть. Так блуждал он в этой стране семь дней, почти каждый день меняя убежище, то зарываясь в солому в каком- нибудь овине, то запершись в одном из убогих приютов, где укрывались бежавшие католические священники, и беспрестанно или слышал, или видел республиканских солдат, которые каждую минуту могли открыть его. Посоветовавшись со своими верными стражами и лордом Уильмотом, котор ый отыскал его и соединился с ним, решился он направиться к морскому берегу, к стороне Бристоля, чтобы там нанять судно, которое бы перевезло его во Францию. Он переменил костюм, надев вместо крестьянского платья лакейскую ливрею, и под именем Уилльяма Джаксона отправился из Бентлэя, последнего своего убежища в графстве Стаффорд, верхом, посадив за седлом госпожу свою, мисс Дженни Лен, сестру полковника Лена. "Уилльям, - говорил ему при отъезде полковник, - дай сестре руку, помоги ей сесть на лошадь". Неопытный в этом деле король подал не ту руку, которую следовало. "Что это за прекрасный кавачер повезет мою дочь?" - спросила, смеясь, старая мистрис Лен, мать полковника, присутствовавшая при проводах и не посвященная в тайну. Путники отправились; часа через два езды, оторвалась подкова у их лошади; они остановились в первой деревушке, чтобы подковать лошадь. Карл сам держач ее ногу. "Что слышно нового?" - спросил он у кузнеца. "Не знаю никаких новостей кроме того, что этих бездельников, шотландцев, порядком поколотили".- "А не взяли никого из англичан, которые были с шотландцами?" - "Взяли кой-кого; не слыхать только, взяли ли бездельника Карла Стюарта". "Этого-то бездельника, - сказал король, - надо бы прежде всех повесить за то, что привел сюда шотландцев". "Вот и видно, что честный человек, коли так говоришь", - промолвил кузнец, и Карл, сев на лошадь, поехач своей дорогой .

Прибыв 12 сентября в Абботсли, близ Бристоля, к г. Нортону, двоюродному брату полковника Лена, он услыша- печальную новость, что в бристольском порту нет ни одного судна, на которое он мог бы сесть, и потому он принужден был провести здесь четыре дня под именем больного слуги, сидя под этим предлогом в маленькой комнатке, где, по совету мисс Лен, ухаживали за ним с особенной заботливостью. Действительно, он был изнурен и расстроен, но не имел особенной охоты терпеливо переносить голод и скуку. На другой день по прибытии, рано утром вышел он из своей комнаты и отправился в служительскую, чтобы промыслить себе завтрак; там был дворецкий Поп и еще человека два или три из слуг; Карл остался там и стал с ними есть и пить. "Рядом со мной, - рассказывал он сам, - был видный малый, настоящий крестьянин, рассказывавший товарищам про Уорчестерскую битву с такими подробностями, что я сначала принял его за одного из солдат Кромвеля. Я спросил: "Каким образом он так хорошо разузнал все, что там делалось?" Он отвечал, что служил в королевском полку; и действительно, расспрашивая его, я узнал, что он был в одном из полков моей гвардии. Потом спросил я его о себе: каков я с виду? Он в точности описал мой костюм, мою лошадь и, посмотрев на меня, прибавил, что король будет пальца на три повыше меня. Я рассудил уйти тотчас из служительской, боясь, чтобы меня не узнали; ибо, столкнув-шись с бывшим моим солдатом, я больше встревожился, чем если бы узнал в нем одного из моих врагов". Едва успел Карл возвратиться в свою комнату, как вошел к нему один из его спутников, совсем испуганный, и сказал: "Я боюсь, не узнал ли вас дворецкий Поп: он уверял меня, что вы король. Что делать?" Карл уже знал, что в опасных случаях смелая доверчивость часто служит верным и неизбежным средством спасения. Он велел позвать дворецкого, открыл ему все и с той минуты в продолжение пребывания своего у Нортона видел от него одну разумную и сердечную заботливость1.

Но самая заботливость, хотя бы весьма скромная,

1 Boscobel Tracts. С,54, 108-110, 146-150, 243. 386

служила поводом к подозрениям: через несколько дней надо было переменить место убежища. Из Абботсли Карл выехал 14 сентября в Трент-Гоуз, в том же графстве Сомерсет, к полковнику Уиндгаму, роялисту испытанному, В 1636 году, за шесть лет до начала войны между Карлом I и парламентом, сэр Томас Уиндгам, умирая, сказал своим пяти сыновьям: "Дети! Мы до сих пор жили во времена безмятежные и мирные, но готовьтесь к бурным дням. Завещаю вам чтить нашего славного государя, служить ему и всегда держаться короны; хотя бы она висела на кусте - не покидайте ее". Воля умершего была свято исполнена: три сына его пали в битве за Карла I, и полковник Уиндгам, также служивший с честью в королевских войсках, в 1651 г. был подвергнут домашнему аресту на честное слово. Он принял короля с чувством безусловной преданности и тотчас начал хлопотать, чтобы доставить ему средство отплыть из какого-нибудь соседнего порта. Ему удалось было устроить это в Соутэмтоне, но судно, которое он там нанял, потребовали агенты парламента для перевозки войск на Джерсей. Некто Лимбри, судохозяин из Лейма, после некоторой нерешительности кое-как согласился перевезти на Сен-Мало нескольких роялистских джентльменов, подвергшихся поражению при Уорчестере; все было улажено: уговорились в цене, назначили день, час и место, когда и где принять их на борт. Судно должно было отплыть 23 сентября из Чар- мута, небольшого порта, лежащего недалеко от Лейма. Положили, что ночью шлюпка пойдет в назначенном пункте к берегу и возьмет беглых роялистов. Полковник Уиндгам привел Карла на этот назначенный пункт берега, куда пришел и лорд Уильмот; они ждали целую ночь; шлюпка не явилась. Когда Лимбри уже окончательно собирался в море и сносил свои вещи на судно, жена его вдруг пришла в отчаяние и ярость: в этот день на лейм- ском рынке объявляли акт парламента, которым обещали 1000 фунт.стерл. награды тому, кто приведет Карла Стю арта, и в то же время угрожали строжайшим наказанием тому, кто даст ему убежище. Жена Лимбри, не подозревая, что дело идет о самом короле, объявила мужу, что она никак не позволит ему взять к себе на судно роялиста и потом оставить ее с детьми без куска хлеба из-за какого-нибудь знатного господина, кто бы он там ни был. С помощью двух дочерей она заперла мужа дома и пригрозила, что если он будет еще стоять на своем, то она тотчас пойдет и донесет обо всем капитану Мэси, командовавшему в Лейме отрядом парламентского войска. Положение короля становилось опасным: приезжие, новые лица в Чармуте были заметны; нужно было подковать ло-шадь лорда Уильмота; кузнец, к которому она была приведена, осматривая ее, сказал: "Вот три подковы поставлены в трех разных графствах, и есть одна из графства Уорчестерского". Распространились подозрения; местный пуританский священник, ревностный республиканец, пришел к хозяйке трактира, в котором останавливался Карл. " Ну, Маргарита! - сказал он ей. - Вот вы теперь придворная фрейлина!" - "Что вы хотите сказать, господин священник?" - "Да! Карл Стюарт ночевал у вас эту ночь и, уезжая, поцеловал вас: стало быть, непременно быть вам фрейлиной". Трактирщица рассердилась. "Стыдно вам, господин священник, - сказала она, - накликать своими сплетнями на меня и на мой дом такую беду; а если точно это был король, как вы говорите, то я всю жизнь буду с удовольствием думать о своих губах. Извольте же выйти из моего дома, прошу вас, а не то я позову людей, и они заставят вас как раз убраться отсюда". Карл с крайней поспешностью уехал из Чармута; но, приблизившись к соседней деревушке Бридпорт, он увидел, что все гее улицы наполнены солдатами; это был полк, посланный парламентом для занятия Джерсея. "Что нам делать?" - проговорил немного смутившийся полков-ник Уиндгам. Карл, со своим обычным присутствием духа, продолжая разыгрывать ту же роль слуги, слез с лошади, взял за поводья ее и лошадей своих спутников, смело пошел сквозь толпы солдат, бросая им мимоходом грубости и сам выслушивая от них бранные речи, и благополучно дошел до лучшей в деревне гостиницы, где они спокойно пообедали и отправились дальше. Между тем в Чар муте и окрестностях стали утвердительно говорить, что Карл Стюарт был там. Капитан Мэси, взяв несколько человек из своего отряда, поскакал в Бридпорт и, собрав там кой-какие сведения, пустился в погоню за беглецами, но Карл и его спутники не в дальнем расстоянии от деревни свернули с дороги и поехали проселками; Мэси потерял их след. От деревни к деревне они возвратились в графство Сомерсет и добрались до дома полковника Уиндгама с усилившимся беспокойством и в то же время с отрадным чувством отдыха после опасности .

Карл еще одиннадцать дней пробыл в Трент-Гоузе, постоянно, но безуспешно отыскивая средство отплыть от берегов Англии; потом снова наступила необходимость переменить резиденцию: полковника Уиндгама известили, что дом его все больше и больше становится подозрительным; войска появились в окрестностях. Король оставил Трент-Гоуз 6-го октября и перебрался в Гиль-Гоуз, что в Уильтшейре, к мистрис Гайд; здесь он был очень близко от небольших портов графства Суссекс, в которых друзья его надеялись достать ему судно. Наконец, они успели в этом, и Карл 13 октября утром выехал из своего последнего убежища в сопровождении нескольких местных роялистов, которые повели за собой своих собак, как будто отправлялись на охоту в дюны. Они остановились ночевать в Гамбльдоне, что в Гампшейре, у родственника полковника Гейтера, бывшего в числе проводников короля. Хозяин, возвратившись домой, удивился, что у него за столом сидят незнакомые гости в таком веселом расположении, которое, как говорят, немного переходило за пределы скромности. Коротко остриженные волосы Карла и несколько произнесенных им слов удвоили его изумление; он наклонился к полковнику Гентеру и спросил, кто этот человек, не сын ли какого-нибудь круглоголового бездельника. Полковник разуверил его; он сел за стол с гостями и выпил за здоровье короля, проговорив: 'Ваше здоровье, брат-круглоголовый!" На другой день, 14 октября, путники прибыли в Брейтельмстон, близ Шоргама, где надо было им найти хозяина судна и нанявшего его роялистского негоцианта. Они сидели за столом в гостинице. Судохозяин Антоний Теттерсаль беспрестанно поглядывал на короля; после ужина он отозвал в сторону негоцианта и сказал ему: "Вы поступили со мной нечестно. Цену дали вы хорошую за перевозку этого джентль-мена, но не все мне сказали: это король, я его очень хорошо знаю". Негоциант стал уверять, что он ошибается. "Нет, не ошибаюсь, - отвечал Теттерсаль, - в 1648 году в Брейтельмстоне он брал мое судно и еще много рыбачьих лодок, когда командовал флотом своего отца- короля. Но вы не беспокойтесь: я знаю, что, спасая короля, я служу Богу и моей родине; с Божьей помощью рискну за него моей жизнью и доставлю его на французский берег целым и невредимым". В то же самое время на другом конце залы хозяин трактира подошел к королю, который стоял у огня, опершись рукой на спинку стула; трактирщик проворно поцеловал у него руку и сказал: "Да сохранит вас Бот везде, где бы вы ни были! Теперь я знаю, что мы с женой не умрем, не сделавшись я лордом, а она - леди". Карл улыбнулся, вышел в другую комнату и во всем вверился трактирщику. На другой день, 15 октября, в пять часов утра он и лорд Уильмот были уже на маленьком судне в шестьдесят тонн, которое только ждало прилива, чтобы выйти из шоргамского порта. Как только они вышли в открытое море, Теттерсаль спустился в каюту, где был король, упал перед ним на колени, поцеловал у него руку и, уверяя его в чувствах своей преданности, просил, чтобы Карл, в предупреждение всяких затруднений, сам уговорил людей его экипажа держать к французским берегам, потому что они думают, что им плыть не дальше, как до английского порта Пуля, и чтобы при этом сказал им, что он задолжавший негоциант, скрывается от ареста и едет в Руан искать денег. Карл охотно согласился и сумел так понравиться матросам/что они сами стали просить хозяина переменить курс судна в угоду пассажирам. Погода была прекрасная, ветер попутный, и 16 октября в час пополудни спущенная с судна шлюпка свезла короля и лорда Уильмота в порт Фекан. На другой день они добрались до Руана в таком одеянии и виде, что их не хотели было впустить в гостиницу, потому что сочли за каких-нибудь мошенников. Карл послал за английским негоциантом, жившим в Руане, и тотчас написал к матери, которая страдала от сильнейшего беспокойства за его участь. О нем носились самые противоречивые слухи: то говорили, что его схватили солдаты Кромвеля, то уверяли, что он уже высадился в Голландии. Как только стало известно, что он в Руане, английские изгнанники тотчас стеклись к нему. Он выехал из Руанао29 октября; 30 встретил в Маньи брата своего герцога Йоркского, а потом в Монсо, близ Парижа, ко- ролеву-мать и дядю, герцога Орлеанского, с множеством английского и французского дворянства, которые все выехали верхами ему навстречу. В тот же день вечером Карл вступил в Лувр, окончательно спасенный от всякой опасности, но безнадежно побежденный .

Скитался он по Англии сорок два дня, переменив в это время, одно за другим, восемь различных убежищ. Сорок пять человек из разных званий и состояний, имена которых известны, и без сомнения, много других, неиз-вестных, знали, кто он и где он. Ни один человек не выдал, даже неумышленной нескромностью, тайны его пребывания или пути. Искренняя преданность самому простому человеку сообщает ловкость и самому слабому -доблесть.

Пока Карл испытывал таким образом на себе и жесткие удары судьбы, и верность друзей, Кромвель торжественно въезжал в Лондон, предшествуемый плененным им неприятелем и окруженный офицерами, участвовавшими с ним в победе. Четыре комиссара, наряженные от парламента, выехали 11 сентября к нему навстречу за Эйльсбери. "Мы пришли, - сказали они ему, - от имени парламента поздравить ваше превосходительство с благополучным выздоровлением после вашей опасной болезни. Неутомимые труды, предпринятые вами в Шотландии для пользы республики, ваше усердие в преследовании неприятеля, когда он убежал от вас в Англию, опасности, которым вы подвергали себя, особенно в недавней Уорчестерской битве, искусство и верность, с которыми вы вели это великое дело, увенчавшееся, по воле Господа, таким славным успехом, - все эти достоинства и подвиги побудили парламент засвидетельствовать устами нашими вам и служившим под вашим начальством офицерам и солдатам его совершенное удовольствие и дружескую признательность. Теперь, когда силою благословения, ниспосланного Богом на вас и на армию, неприятель вполне уничтожен, и положение дел как в Англии, так и в Шотландии избавляет ваше превосходительство продолжать кампанию, - парламент желает, чтобы вы, для полнейшего восстановления и укрепления вашего здоровья, предались отдыху и успокоению, сколько найдете то необходимым, и чтобы с этой целью избрали себе местопребывание в недальнем расстоянии от Лондона, так, чтобы в важных совещаниях, которыми парламент имеет заняться для окончательного утверждения республики, он мог воспользоваться вашим присутствием и вашими советами". При самом въезде в Лондон глазам Кромвеля представились председатель парламента со множеством членов, президент государственного совета, лорд мэр с альдерменами Сити и тысячи знатных граждан, и все это провожало его в Уайтгалль при громе пушечных выстрелов и при народных криках; а через четыре дня, когда он в первый раз явился в палате, председатель вторично выразил ему торжественную благодарность от лица парламента и всея страны1.

Все эти почести Кромвель принимал с благочестивой скромностью, мало говоря о себе и относя всю честь успеха прежде всего Богу, а потом своим солдатам. Впрочем, сквозь это смирение просвечивали порывы гордой и плохо сдерживаемой радости; в его приветливости с комиссарами, посланными от парламента ему навстречу, был отпечаток важности и величия; он каждого из них одарил прекрасными лошадьми и несколькими замечательными пленниками, которых вел за собой и которые не могли не постараться выкупиться дорогой ценой. На долю Уайтло- ка достались два пленника, которых он отпустил без выкупа. Кромвель подвигался к Лондону медленно, всюду на пути принимая почести от народа; иногда даже останавливался и принимал участие в охоте с встретившимися ему джентльменами. В Эйльсбери заметили, что он долго разговаривал наедине с верховным судьей Сент-Джоном, который был одним из комиссаров и в то же время одним из близких и преданных ему людей. В его физиономии, манерах и речах, казалось, произошло существенное превращение, и Гуг Петерс, прозорливый сектатор, уже привыкший понимать его и служить ему, глядя на него, сказал: "Этот человек сделается королем"2.

Счастье Кромвеля отражалось и на подчиненных ему генералах: уезжая, сначала из Ирландии, потом из Шотландии, он оставил в первой Эйртона, во второй Монка,

Journals of the House of Commons. ТЛ І I. - С.13, 18. - Whitelocke. С .509.

Там же. С.509. - Mem. rle Ludlow. Т.П. - С. 185 (в Collection г. Гизо). - Carlyle, Cromwell’s Letters. Т.П. - С.148,

m

из которых один был республиканец, другой - роялист в душе, но оба рассудительные, ловкие и жесткие сердцем, вполне способные вести военное дело и после победы управлять с помощью меча. Оба они достигли полного успеха. Монк на некоторых пунктах, как например, при осаде Дунди, встретил ожесточенное сопротивление; Эйртон продолжал кромвелеву систему жестокостей и, после осады и взятия Лиммерика, умер от тифа (28 ноября 1651 г.). Но при всем этом, к концу 1651 года Ирландия и Шотландия были приведены в покорность. Ормонд еще в предшествовавшем году удалился на материк (11 декабря 1650 г.); шотландские горцы, не имея сил что -либо предпринять, с большим трудом отстаивали в своих не-приступных убежищах остаток независимости. В то же время корабли и войска парламента заставили покориться его власти острова Джерсей, Гернсей, Сцилли, Мэн - последние убежища королевского владычества. Главнейшие колонии: Ионические острова, Новая Англия, Виргиния, Барбадос сами поспешили или силой принуждены были принять новый порядок дел метрополии. Таким образом, через несколько месяцев после битвы, завершившей уничтожение королевской власти в Англии, республиканский парламент был обладателем уже всех английских земель как в Новом, так и в Старом Свете ,

Впечатления, произведенные в Европе процессом и казнью Карла I. - Умерщвление Дорислауса и Гаге и Ашама и Мадриде. - Взаимное положение, принятое европейскими государствами и английской республикой. - Развитие и успехи английского флота. - Дурная внешняя политика республиканского парламен-та. - Соперничество Франции и Испании в их сношениях с Англией. - Испания признает английскую республику. - Сноше-ния Англии с Соединенными Провинциями (Provinces-Unies). - Английские посланники в Гаге, - Голландские посланники в Лондоне; их слабый успех. - Переговоры Мазарини в Лондоне. - Аюдовик XIV признает английскую республику. - Война между Англией и Соединенными Провинциями. - Блек, Тромп и Рейтер. - Взаимные успехи. - Внутренние последствия войны.

Республика, одержав полную победу над своими домашними врагами, с иностранными государствами не была еще ни в мире, ни в войне.

Процесс и казнь Карла I сильно взволновали всю Европу. В продолжение шестидесяти лет уже другой раз королевская власть в Англии падала под топором палача. Но еще в первый раз власть народа и республики была провозглашена и приведена в действие в великой христианской державе. Удивление, тревожное любопытство, сожаление и негодование распространилось во всей Европе. В странах протестантских чувствовали потребность снять с реформации упрек в возможности с ее стороны покровительствовать или способствовать такому посягательству. В Германии, Дании, Швеции и в особенности в Голландии проводники с жаром спешили заявить свое негодование; с кафедр раздавались проклятия сектаторам, поборникам анархии и святотатства; все духовенство города Гааги отправилось к Карлу II и торжественно выразило ему свою скорбь и свой ужас. Народ сочувствовал этим манифестациям со стороны церкви; все старались собирать и с благоговением передавали из уст в уста разные подробности процесса и смерти Карла I. Одна женщина в Гааге, слушая их, пришла в ужас, преждевременно родила и умерла. Представители или приверженцы убийц короля везде на улицах встречали отвращение и подвергались оскорблениям. По народному инстинкту, по христианской совести, по политическому разуму - протестантская и республиканская Голландия не допускала и вида снисхождения к этому неслыханному делу, полному неправды и грозящему опасностью обществу .

В странах католических, в Испании, Португалии, Италии, южной Германии, впечатление было разнородное, но тем не менее сильное. Духовенство и народ видели в участи Карла I естественное следствие ереси и действие правосудия Божия, накаэующего одних через других, когда народы и короли отделяются от церкви. Преступное посягательство произвело здесь глубокое отвращение, но было не так неожиданно, как в протестантской Европе, и может быть, не пробудило такой симпатии и такой скорби.

Впечатления, произведенные во Франции, были разнородны: там в то самое время, когда чистые монархические начала готовы были взять перевес, дух реформы и политической свободы делал живые и энергичные, хотя поверхностные и тщетные, усилия. Английский парламент нашел во Фронде много почитателей; почитатели эти собирали постановленные им прав шла, и не одна брошюра ставила нижнюю палату и лондонскую Сити в пример парижскому парламенту и парижским гражданам. Но процесс Карла I, насильственное изменение состава нижней палаты, упразднение палаты лордов и тираническое учреждение республики - все это во Франции придало роялистскому взгляду на дела Англии новую силу, гармонирующую, впрочем, с ходом французских дел, и продолжавшиеся бес:порядки во Фронде и сношения ее предводителей с английскими республиканцами скорее укрепили, нежели поколебали, этот взгляд. С этой поры английская революция, никого не обольщая, возбуждала негодо-вание с примесью тревожного опасения; явилось много брошюр, в которых сильно нападали на нее; снова была поставлена на сцену Жанна д’Арк, убеждавшая французов взяться за оружие, чтобы отомстить английским цареубийцам за оскорбление королевского сана; и французская публика, всегда жадная к зрелищам, чувствовала к событиям, происходившим в Англии, только одно любопытство без всякого сочувствия.

Два трагических случая резко выразили это состояние общественного мнения в Европе.

3-го мая 1649 г. доктор Исаак Дорислаус, родом из Голландии, но с давних пор поселившийся в Англии и бывший в числе юрисконсультов, назначенных для составления обвинительного акта против Карла I, приехал в Гаагу, куда был послан парламентом в качестве помощника Вальтера Стрикланда, резидента республики при Соединенных провинциях. В самый этот день, когда он спокойно ужинал вместе со многими другими лицами в гостинице Лебедя, к дому подошли шесть человек в масках; двое из них остались при входе, остальные вошли в дом, потушили горевшую в сенях свечу и неожиданно явились в залу, где был ужин; они попросили присутствовавших не пугаться, говоря, что им нужен только участник умерщвления короля; потом вытащили До- рислауса из-за стола, тут же закололи его шпагами и, хладнокровно вложив их в ножны, возвратились к оставшимся на улице товарищам и уехали из Гааги, прежде нежели кто- нибудь вздумал задержать их .

Почти через год после этого, в первых числах мая 1650 г., прибыл в Кадикс Антоний Ашам, довольно безвестный писатель, принимавший участие в низвержении монархии и в процессе короля, а теперь посланный парламентом к королю испанскому. Уезжая из Лондона, он со страхом представлял себе участь, постигшую Дорислауса, и пе-редал свои опасения французскому поверенному в делах Крулле. Как только приехал он в Кадикс, тамошний губернатор, герцог Медина-Цели, поручил охранять его полковнику дон Диего де Мореда и двум капитанам, которые должны были провожать его до Мадрида и не оставлять до тех пор, пока он не будет вне всякой опасности. Они приехали в Мадрид 5-го июня, и испанские офицеры, по оплошности ли или со злым умыслом, проводили Ашама в небольшую гостиницу, оставили его там одного, а сами отправились искать себе другую квартиру. На следующий день, около полудня, Ашам сидел за столом со своим секретарем Ривасом, францисканским монахом-ренегатом. Вошел кто-то. Ашам встал и сделал несколько шагов, думая, что это кто-нибудь из знакомых, но заметив, что вслед за первым входят еще три незнакомца, бросился было назад, чтобы схватить лежавшие у него на столе пистолеты; в эту минуту прежде других вошедший незнакомец со словом "изменник", схватил его за волосы и нанес ему несколько смертельных ударов кинжалом. Ривас хотел было спастись и стал звать на помощь, но тотчас же был убит, только слуга Ашама, англичанин, успел выбежать и поднял тревогу. Четверо убийц вышли из комнаты, присоединились к двум своим товарищам, ожидавшим их у входа, и, удалившись без всякого препятствия, скрылись - один в доме венецианского посланника, а остальные пятеро - в ближайшей церкви больницы Св. Андрея .

Эти события, как в Мадриде, так и в Гаге, возбудили громкий народный ропот и сильно встревожили и голландское и испанское правительства. Республиканский парламент ощутил, как и должно было ожидать, эти кровавые обиды; публичными почестями выразил он свое сочувствие к двум жертвам. Вен представил торжественный доклад об умерщвлении Дорислауса (14 мая 1649 г.). Тело его было перевезено в Лондон и погребено в церкви Вестминстерского аббатства; весь парламент присутствовал при погребении (14 июня 1649 г.). Подобные же почести, хотя не столь блестящие, были отданы и Ашаму. Обоим семействам даны были пенсии и родственники убитых определены к местам. В то же время в Гааге и Мадриде несколько раз предъявляемы были настоятельные и даже иногда грозные требования о наказании убийц. Оба правительства обещались и в самом деле старались исполнить эти требования. Убийцы были известны: Дорислаус убит товарищами Монтроза, Ашам - английскими кавалерами, укрывавшимися в Мадриде, и между ними был один слуга из дома лорда Коттингтона и Гайда, находившихся тогда в Мадриде в качестве посланников Кар ла II. Между тем в Гааге никто не был арестован. В Мадриде хотя светское начальство предписало взять убийц из их убежищ, но духовенство предъявило свои привилегии, и долго длившийся спор между властями кончился тем, что убийцы остались ненаказанными; только один из них, оказавшийся протестантом, был выдан светским властям и повешен. И в Голландии, и в Испании народ был расположен в их пользу: они этим убийством (толковали в народе) наказали других важнейших убийц. Нисколько не выражая чувства раскаяния в своем по-ступке, они, напротив, гордились им. Убийцы Ашама отвечали мадридскому городскому начальству, что они поразили бы свою жертву в присутствии короля испанского, если бы не имели в виду другого удобнейшего случая. Тайная снисходительность правительств потворствовала народному настроению; они преследовали преступление из приличия или из страха, но без собственного желания поймать преступников. Через несколько недель после убийства Ашама первый испанский министр дон Людовик де Гаро в разговоре с лордом Коттингтоном и Гайдом прямо сказал им: "Я завидую дворянам, совершившим такой благородный подвиг. Что бы с ними ни случилось, они отомстили за кровь своего короля. Если бы мой государь имел таких решительных подданных, он не потерял бы своей португальской короны” .

Но В XVII столетии политики еще меньше, чем в настоящее время, заботились о том, чтобы их дела согласовывались с истинными их чувствами и задушевными речами: между тем как континентальная публика была оду-шевлена негодованием к республиканским судьям Карла I, европейские правительства, из расчета или из страха, в той же мере показывали вид равнодушия и осторожности. Голландские посланники, отправляемые в Лондон с тем, чтобы попытаться спасти короля, после его смерти просили ничего не публиковать об их сношениях с парламентом; и хотя один из них, Адриен Пау, оставил тотчас же Англию, зато другой, Альберт Иоахим, остался еще там. Анна Австрийская и Мазарини нашли приличным, чтобы юный король французский употребил некоторые усилия для спасения жизни короля, своего дяди. Людовик XIV написал два торжественных послания, одно к Кромвелю, другое к Ферфаксу , но прежде, нежели г. Варэн, которому было поручено доставить эти послания, успел оста-вить Париж, Кдрл I был уже казнен. Бывший в то время французский посланник в Лондоне г. Белльевр не сделал ни малейшей попытки к его спасению, даже не просил свидания с ним; отчасти удивились в королевском совете в Париже, но Белльевр был там оправдан и одобрен- "Я нуждаюсь в вашем покровительстве, - писал он 24 февраля 1646 года к Сервьену, - и в той доброте, с которой вы мне его оказывали... Я думал, что скорее будут осуждать меня за то, что я не оставил службы, которая, как всякий должен знать, не могла ничего сделать в пользу короля английского, нежели обвинять во вреде, причиненном этой службой в делах короля; ибо вам известно, что здесь на все французское смотрят подозрительно; многое, что от других приняли бы равнодушно, не обратив внимания, с нашей стороны считается преступлением. И так как из всех иностранцев одни только мы для них страшны, то они так наблюдают за всеми нашими действиями и словами, что малейшее мое неудовольствие на их поступок могло заставить их заключить союз с Испанией. Вот это-то соображение, вместе с данной мне общей инструкцией не раздражать здешних людей, побудило меня действовать так, как я и действовал... Я не стал бы раскаиваться в моей излишней осмотрительности, если бы был в настоящую минуту огражден вашим добрым именем” .

После казни Карла I Белльевр с твердостью продолжал держать себя осмотрительно. "Если бы здесь был двор, - писал он, - то мне не нужно было бы знать особого правила, когда надеть траур и как носить его, но так как двора здесь нет, то я считаю себя обязанным ожидать ваших приказаний по этому предмету” . Ему приказали надеть траур и уехать; французское правительство не хотело ни признать английскую республику, ни раздражать ее. Белльевр уехал, не раньше как через три месяца (в мае 1649 г,), оставив в Лондоне своего секретаря Крулле, которому поручено охранять интересы Франции, не придавая, впрочем, этому официального характера. Последние сношения посланника с парламентом были трудны; он пытался, но безуспешно, получить свои паспорта, не простясь ни с кем; надо было явиться к председателю, который сообщил о том палате. "Здесь, - писал Белльевр, - когда речь идет о Франции, ничто не считается маловажным и не решается сразу, и именно теперь, когда люди, составляющие правительство, так дорожат этой новой властью и так мало понимают, чем можно приобрести или поддержать ее в отношении к иностранцам, все возбуждает в них подозрение и они забывают делать должное, боясь, чтобы не сделать лишнего... Этого мало, они сами не знают, чего держаться, так что каждую минуту способны перейти от комплимента к обиде и от оскорбления к излишней вежливости” .

Мадридский двор еще осторожнее-повел себя с новой республикой: он оставил в Лондоне своего посланника дона Алонзо де Карденью, не возобновляя еще его верительных грамот, но секретно уполномочив его продолжать сношения с республиканским парламентом. Для дона Алонзо это положение было менее затруднительно, чем для всякого другого, потому что он, будучи холоден или даже недоброжелателем к Карлу I, с давних пор приобрел расположение республиканских предводителей, и у него образовались с ними дружеские отношения, которыми испанское правительство намеревалось воспользоваться .

Император и принцы германские, король датский и королева шведская с меньшей осторожностью выражали чувства, внушенные им республиканским парламентом и его действиями. Но из всех государей Европы один только русский царь Алексей Михайлович, отец Петра Великого, прервал всякое сношение с революционной республикой и изгнал английских негоциантов из пределов своего государства .

Со стороны континентальных держав не довольно было принять перед республиканским парламентом вид выжидающей нерешительности; им оставалось еще опреде-лить свои отношения к королю-изгнаннику, и эдесь-то тревожное состояние их духа и несвязно слабый образ действий были еще разительнее. Карл II жил между европейскими государями, то у зятя своего, принца Оранского, то при дворе двоюродного брата, короля французского; королева испанская, Елизавета Французская, была его тетка; он мог взывать и в самом деле всюду взывал и к родственным связям, и к общим интересам чести королей. Он послал в Мадрид лорда Коттингтона и Гайда, в Москву лорда Кольпеппера, в Регенсбург лорда Уильмо- та, в Польшу Крофтса. У государей и их министров постоянно были перед глазами его права, его надежды, просьбы, жалобы, наконец, его агенты. Ничто так не тяготит державной власти, как присутствие злополучных, которым она помочь не хочет, но которых из приличия должна уважать; впрочем, она очень ловко умеет дешево отделываться от подобного бремени. Вильгельм Оранский один был искренним и деятельным другом Карла Стюарта; это был юный государь, честолюбивый, гордый, склонный к смелым предприятиям и любящий власть не-ограниченную, но имел сердце открытое и благородное; чтобы поправить участь родственного ему принца, он истощил все усилия, но принесенные им жертвы были так ограничены, что не могли иметь удовлетворительного результата, и скоро им положила конец его неожиданная смерть. Подстрекаемые своим штатгальтером и настроением народного духа в Голландии, Генеральные штаты Соединенных Провинций оказали Карлу блистательные знаки сочувствия и уважения; по получении известия о смерти его отца, они в полном составе явились к нему для изъявления своего соболезнования, и первый министр штатов Ван Гент в речи своей называл его словами "Государь" и "ваше величество", но эти слова он произносил с заметной нерешимостью и понижая голос, как будто не хотел слишком резко выставлять себя против рождавшейся республики, громко признавая нового короля. Французский двор нашел, что с его стороны совершенно достаточно дать вдове и детям Карла I убежище и назначить им пенсию; от всего другого он воздержался, и Карл II не получил от него, по случаю смерти своего отца, ни письма, ни посольства и никакого знака симпатии или готовности помочь, Король испанский, на котором не лежала ответственность за присутствие Стюартов в его владениях, счел долгом написать Карлу II письмо с выражением дружеского соболезнования, называя его в этом письме королем, но оно долго заставило себя ждать, а когда Карл на пути из Гааги в Париж проезжал через Испанские Нидерланды, в Антверпене и Брюсселе его приняли с большими почестями, подарили ему богатую карету и шесть прекрасных лошадей и дали некоторую сумму денег. Эрцгерцог Леопольд и испанский посланник в Голландии Антоний Брун в дружеских разговорах высказали ему много ободряющего, но в то же время принимали тщеславные предосторожности, чтобы отнять у этих демонстраций всякое политическое значение и представить их простым исполнением приличия. Мадридский двор запретил им всякое решительное действие, всякое слово, которое бы могли принять в Лондоне за положительную декларацию в пользу короля; им приказали даже некоторые письма, которым могли приписать такой характер, пометить задним числом. Было полное желание оказать

Карлу II всякого рода внимание и услуги, с тем только, чтобы они не имели никаких последствий и чтобы можно было остаться между ним и республиканским парламентом в строгом нейтралитете .

К этой политической холодности присоединились еще, в частной жизни, проявления цинического равнодушия. В Лондоне продавалась мебель и картины Карла I, который любил искусство и, обладая эстетическим вкусом, покровительствовал им. Карденьи и Крулле заботливо известили об этом дона Людовика де Гаро и Мазарини, которые, частью для своих государей, частью для себя, поспешили купить это достояние короля-мученика, и некоторые предметы достались им за ничтожную цену. "Если картины продаются по тем ценам, какие выставлены в присланной вами мне записке, то мне кажется, это очень дорого, - писал Мазарини к Крулле, - впрочем, я все- таки думаю послать в Англию кого-нибудь, чтобы купить их для меня” . Шведская королева Христина и правитель Голландии эрцгерцог Леопольд также приобрели много из этих вещей, а когда король испанский, в 1651 году, зимой, велел предложить лорду Коттингтону и Гайду выехать из его владений, то одной из тайных причин этого жестокого пред\ожения было близкое прибытие восемнадцати мулов, шедших из Корунъи и навьюченных картинами и коллекцией медалей Карла I, которые Филипп IV купил в Лондоне и которые он считал неприличным вносить в свой дворец в то время, когда посланники Карла II находились в Мадриде.

Английские роялисты, и знатные и простые, остававшиеся на родине и скитавшиеся в изгнании, все оскорблялись и возмущались этой жадной поспешностью пользоваться их несчастьем, тогда как сильной помощи никто оказать им не хотел. "Соседние государи, - говорил Кла- рендон, - ссужали Кромвеля огромными суммами денег, которые ставили его в возможность одержать его гнусную победу, и они же сами обогащались и украшались достоянием наследника нашего престола, не сделав зато ни малейшего шага к тому, чтобы помочь ему в величайшей крайности, до какой когда-либо доводим был король". А Греймон, агент кардинала Мазарини в Шотландии, писал к нему от 23 октября 1649 года: "Здесь слуги короля великобританского клянут континентальных королей и государей, и преимущественно его величество, за то, что не помогает их королю; они желали бы гибели всех других государей и открыто признаются, что будут всеми силами содействовать к истреблению их, что, по их мнению, весьма легко будет сделать, когда уже раз народ, как на-пример, в Англии, вкусил сладость народного правления. Они уже назначают Кромвеля исполнителем этого великого замысла и преобразователем вселенной... и говорят, что начнут с нас и что мы стоим того, потому что не думаем о возвращении на престол короля английского, тогда как первые обязаны были бы позаботиться об этом” .

Гнев, весьма естественный для людей гонимых, но полных убеждения и преданности. Только они худо понимали политическое состояние Европы и не разбирали общих причин, по которым континентальные государи были так холодны и безучастны к событиям, по-видимому, касавшимся их там близко.

Происходившее в Англии сильно занимало европейские правительства, но не внушало им серьезного страха. Как ни сильна была их антипатия к английским революционерам, но они не видели в них действительной опасности для себя и в собственном своем положении не находили никакого настоятельного повода вступать с ними в непосредственную и открытую борьбу. В то самое время, когда в Англии монархическая власть колебалась и падала, на материке Европы она усиливалась; во всех великих го-сударствах феодальные и муниципальные права, независимая аристократия и буйная демократия средних веков исчезали перед ней; господствовала потребность в общественном порядке и единстве власти; общее направление и идей, и фактов было монархическое. Английская Республика казалась явлением странным, чисто местным, и заразиться ею не слишком боялись в Европе, даже в тех государствах, которые тогда еще вырабатывались среди гражданских смут.

Впрочем, название республики не было в то время непременным предметом недоверия и тревоги; хотя эта форма правления преобладала только во второстепенных государствах, но она все-таки существовала в Европе, не возмущая европейского общественного порядка. Великие европейские монархии находились в дружественных и мирных отношениях с итальянскими республиками, со Швейцарией, Германией, Голландией; тогда Европа еще не имела установившегося обычая смотреть на республиканское правление как на предтечу и начало революций и анархии.

Кроме того, английская революция имела характер и политический, и религиозный; между тем великие религиозные войны в Европе были тогда уже окончены; вестфальский договор только что перед тем положил основание новому европейскому порядку; державы католические и протестантские признали взаимно друг друга; из числа последних самая недавняя и самая спорная, Соединенные Провинции, завоевала наконец себе общественное спокойствие и политическое место. Мирное расположение между разными христианскими исповеданиями, если не внутри каждого государства, по крайней мере, во внешних отношениях государств, окончательно воспреобладало; и хотя религиозные предубеждения и вражда еще далеко не угасли, но никто уже, ни правительства, ни народы, не желали снова вступать в борьбу, от которой все жестоко пострадали и в которой ни та ни другая сторона уже не мечтала раздавить противника. Так-то, силой изнеможения и крайности, внушает Бог народам справедливость и здравый смысл!

Религиозное примирение возвратило политике ее естественный характер и свободное течение; верования и религиозные страсти не стали уже располагать намерениями и союзами правительств; дух честолюбия или противодействия честолюбию, дух преобладания или независимости, стремление к расширению пределов или к равновесию - вот что стало главным двигателем правительственных действий в международных отношениях; здесь-то преимущественно стали они искать и средства для нападений или обороты под влиянием своих житейских надежд или опасений, и орудия для поддержания соперничества. Английская революция воспользовалась этим новым, существенно светским характером континентальной политики: из двух великих держав, Франции и Испании, оспаривавших тогда друг у друга первенство в Европе, ни та ни другая не хотела ссориться с рождавшейся республикой; обе они старались или привлечь ее на свою сторону, или не дать ей сблизиться с противной стороной. Две системы союза, более или менее полного, более или менее взаимно одобряемого с одной стороны, между Францией, Англией и Соединенными Провинциями, были в Париже и Мадриде постоянной мыслью Мазарини и дона Людовика де Гаро, а в Лондоне - предметом усердных трудов их агентов.

У республиканского парламента была справедливая, хотя неясная и неполная догадка об этом положении дел: он понимал, что великие европейские монархии его ненавидят, но нисколько не опасаются, и вел себя в отношении к ним недоверчиво и гордо, но без тревоги и раздражительности. Он не добивался, чтобы они скорей признали его, и не спешил иметь при них представителей республики. Нельзя сказать, чтобы он не желал этого; много раз выведывал он мысли остававшихся еще в Англии иностранных агентов, Крулле, Кдрденьи, Иоахима, то стараясь узнать, как приняли бы их дворы посланников республики, если бы он их назначил, то намекая им, что и сами они не могут долее оставаться в Лондоне, если не получат от своих правительств новых кредитных грамот, которые бы уполномочивали их состоять при парламенте. Сильное желание быть признанным прорывалось у него по временам косвенными путями. "Здесь напечатано, - писал Крулле к Мазарини, - что французские государственные советники входили в сношение с английскими купцами по делам, о которых они ходатайствовали, и этим самым признали парламент в качестве представителя республики. Я был бы очень рад, если бы они удовольствовались этим во-ображаемым признанием” . Парламент не удовольствовался этого рода признанием; он, напротив, продолжал быть в этом отношении и требовательным, и в то же время терпеливым, решившись ждать признания республики до тех пор, пока она не образуется вполне, и вдаваясь неоднократно в рассуждения с самолюбивой щекотливостью о формах, какие должны быть соблюдаемы в сношениях ее с иностранными правительствами . Но держал он себя спокойно и гордо; публично объявил о своем намерении поддержать все трактаты, существующие между Англией и другими государства- з

ми ; предложил государственному совету содержать везде консулов, чтобы дружественные сношения не были прерваны ; удержал во Франции официального агента Ожье, который деятельно охранял интересы Англии ; продолжал в Лондоне частые и благосклонные сношения с некоторыми из иностранных посланников, как например, с испанским

Карденьей и голландским Иоахимом, которые еще не получали кредитивных грамот, но ему было известно их доброе расположение. При многих признаках неопытности и каких- то замашек высокомерия, действия республиканских предводителей в делах внешней политики показывали и осторожность, и гордость, сознательное благоразумие и желание остаться в мире с другими государствами, чтобы внутри не увеличить трудностей и тяготы их правления.

В одном только случае показали они без всякого страха и осторожности твердую и даже крутую деятельность. В июне 1648 года значительная часть флота, состоявшая из одиннадцати кораблей, восстала против парламента и пошла в Голландию, чтобы отдаться в распоряжение принца Валлийского для защиты содержавшегося в тюрьме короля. В' октябре того же года принц Роберт был назначен адмиралом этого королевского флота; еще не знакомый с морем, принц был известен уже своим мужеством; он был предприимчив, не боялся суровой и безвестной жизни, был прост и свободен в обращении с низшими; его полюбили матросы так же, как любили солдаты, и он стал продолжать на море такую же ожесточенную, летучую и хищническую войну против республики, какую вел на суше против парламента. Карл II находился в самом бедственном положении: у него не было де-нег, ему нечем было помочь своей партии, нечем платить служившим ему, не на что послать гонца к королеве-матери, не на что самому выехать в дорогу. Его зять, принц Оранский, несмотря на свою великодушную дружбу, не мог удовлетворить всем его нуждам; некоторые из континентальных государей - герцог Лотарингский, королева шведская, король польский, царь русский - сделали ему кое-какие ссуды или подарки; его неизменные приверженцы в Англии присылали ему часть своего достояния, уцелевшего от конфискаций и секвестров, но эти пособия очень скоро истощались; у Карла не было никакого постоянного и верного дохода. От флота, предводительствуемого принцем Робертом, он ожидал и действительно стал получать хотя неверное и зависящее от случайностей, но иногда обильное пособие; этот флот крейсировал в Ламаншском проливе и Северном море, держась около берегов Англии и собирая с республиканских купцов, а при случае и с купцов других наций, обильные и богатые призы; это был флот корсаров под королевским флагом, принявший на себя обязанность заботиться о покрытии издержек короля-изгнанника. Частные судохозяева английские, шотландские, французские и голландские, вооружая на свой счет суда, вызывались принять участие в этой жизни, полной приключений и прибыли; право на это им охотно давали или продавали; повелениями Карла II постановлены были правила для этой службы и для дележа добычи; одна пятнадцатая часть ценности всех призов принадлежала королю; одна десятая - адмиралу; остальное разделялось на три части: одна часть - хозяину судна, другая - поставщикам жизненных припасов, третья - экипажу, соразмерно чину и должности каждого лица от адмирала до простого матроса. Никакой торговой и личной безопасности не стало на этих морях; они сделались ареной беспрестанных грабежей, театром настоящей войны, в которой даже корабли французского короля и голландских Генеральных штатов, скрыв свои флаги, не упускали случая по временам принимать участие .

Против этой разрушительной и обидной опасности республиканский парламент тотчас же принял сильнейшие меры. Едва утвердившись сам, он всеми средствами преобразовал и увеличил остаток своего флота, 2 февраля 1649 г. тридцать купеческих кораблей были вытребованы на государственные надобности и вооружены; морские силы, определенные пар-ламентом в марте 1650 года для кампании следующего лета, простирались до шестидесяти пяти судов с восемью тысячами ста пятьюдесятью человек экипажа; а зимой 1650- .6^1 гг. тридцать ДевяТь судов, на которых находилось іетьіре тысячи сто A^BSJHOCTO человек экипажа и девять- :от пятьдесят четыре ОрудИЯ^ были назначены собственно ;ля защиты английских 6ерегов. Набор матросов произ- юдился с успешной Деятельностью. Были ассигнованы вполне достаточные средства на все издержки морского управления, на содержание и пособие офицерам, на жалованье, продовольствие н НаГрадЬ1 матросам. Вен был пре-зидентом морского комнтета( и его разуМная и ревностная деятельность проникала Во все части этого управления. Блэк, Ден, Іопгам, ЭиСко^ Пэн, Баддлей были назначены начальниками отдельных эскадр и посланы в Ла- маншский пролив, в коверное море, к берегам Ирландии, Франции, I олландии, Португалии, Испании, в Средиземное море, в Левант, к Антильским островам; тут были большей частью офицеру СуХОПутНОц армии, неопытные в морском деле, но люди испытанной храбрости и способностей, преданные РесАубЛИКЄ) Жаждавшие успехов и славы как отечеству, так и себе, мало думавшие о том, чего будут стоить эти успехи и слава им самим и отечеству, и твердо решившиеся во что бы то ни стало всюду поддерживать честь и неприкосновенность английского имени и английского флага .

К этим материальны^ CilAaMj так исправно содержимым и так хорошо пРеДВодительстВуемьш, парламент прибавил для покровительства национальной торговли не ме- 4ЄЄ сильные законодателе меры QH составил положе_

ГИЄ О морских Призах, ВП0лНе способное возбудить энер- ию и вознаградить Усилця английских мореходцев2. Он ,тозвал на родину всех, служивших в иностранных фло- -ах. Английским негоииантам, которым случалось бы в

Journals of the H°iise of Comrnons. T V1 . C.129, 134, 148, 149. 56, 375, 467. Memonats of „г щ]]ат Penn T j ; c.294-297, 302- 04.

- -m-»1 r‘ J0Ltda!s of the House of Commons. T.VI, -

„.20Z, 204.

море потерпеть важные потери от действий иностранных кораблей и под предлогом осмотров, он предоставил верные средства отыскивать вознаграждение . Незадолго перед тем декларацией Людовика XIV (от 26 октября 1648 г.) был запрещен ввоз во Францию английских шерстяных и шелковых тканей. Парламент поручил государственному совету представить донесение о разных трактатах, определявших взаимные коммерческие отношения двух наций, и утверждал, что последнее запрещение незаконно, запретил, со своей стороны, ввоз в Англию французских вин, шерстяных и шелковых тканей . "Тем, - писал Крулле к Мазарини, которые говорили им, что это запрещение не удержится и что они не в состоянии будут обойтись без наших вин, они отвечали насмешливо, что люди ко всему привыкают и что легко обходясь без короля, вопреки прежней вере в него, обойдутся, конечно, и без французских вин” .

Успех соответствовал всем этим сильным мерам, предписанным гордой властью и приведенным в исполнение способными и смелыми агентами. Республиканские суда понеслись по всем морям, то прикрывая английскую тор-говлю, то собирая с торговли иностранной богатые призы, неумолимо преследуя всюду флаг Карла II и распространяя всюду, куда только проникали, тот почтительный страх, какой внушает быстрая и неотразимая сила. Принц Роберт в конце зимы 1649 г. крейсировал около восточных и южных берегов Ирландии с целью помогать действиям королевской армии на этом острове и перехватывать купеческие корабли, которых всегда множество проходило в этих водах. Блэк отыскал его здесь и блокировал в порте Кинсале. Роберт прорвался со своим флотом (в конце октября 1649 г.), потеряв три судна, и отплыл к португальским берегам, чтобы там, на свободе, продолжать свою бродячую, полную приключений жизнь. Блэк, по приказанию парламента (в конце января 1659 г.), последовал за ним; с Блэком отправлен был Чарльз Вен, брат сэра Генри Вена, с поручением представить португальскому королю жалобы и требования республики. Два флота стояли друг против друга в устье Таго и оба вели переговоры с лиссабонским двором: Роберт о том, чтобы ему оказали помощь, Блэк о том, чтобы отказали в ней Роберту. Роберт приобрел полную благосклонность как со стороны двора, так и со стороны португальского народа. Как только он прибыл, король Иоанн IV послал к нему навстречу значительное число офицеров, чтобы с должной пышностью проводить во дворец; и всякий раз, когда он сходил на берег, жители Лиссабона теснились вокруг него с громкими восклицаниями.. К Блэку, напротив, двор и народ, роялисты и католики до глубины души, чувствовали, сильнейшую антипатию, когда люди из его экипажа сходили на берег, их оскорбляли, а иногда и нападали на них то люди принца Роберта, то сами португальцы. Не обращая внимания на это неприязненное расположение, Блэк потребовал, чтобы король Иоанн удалил от своих владений пиратов, которые похитили у английской республики часть ее флота и сманили к себе ее матросов - пиратов, которых ему велено преследовать и истребовать как врагов всякой правильной торговли, производящейся между образованными нациями; если же король португальский не хочет сам прогнать пиратов из своих портов, то позволил бы английскому адмиралу войти в них со своей эскадрой и исполнить поручение, возложенное на него его правительством. В Лиссабоне страшно вознегодовали. Королева и наследный принц поддержали поколебавшееся было мужество короля, которого некоторые министры уговаривали уступить требованию Блэку дали ответ, сопровождаемый приветствиями и подарками, но с отклонением его требований и с отказом впустить его в порт. Он попытался войти силою, но безус- 14. пешно: форты открыли огонь по его кораблям. Тогда Блэк обратил свои угрозы и удары на португальскую торговлю; ни королевские, ни купеческие корабли не могли более ни войти в Лиссабон, ни выйти из него; Блэк захватил сначала пять, потом девять судов; потом истребил богатый флот, состоявший из двадцати трех судов, шедший из Бразилии, и объявил, что он не прекратит подобных действий до тех пор, пока не выдадут или не прогонят роялистских пиратов. Лиссабонский двор колебался межд1’ гневом и страхом; он велел в отмщение арестовать и посадить в тюрьму живших в Лиссабоне английских купцов, и Чарльз Вен принужден был уехать в Англию, не добившись возвращения им свободы и имущества (в июне 1650 г.). Но в то же время король пор-тугальский торопил принца Роберта удалиться, если он не чувствует себя в силах атаковать флот Блэка и освободить от него королевство. Раз Роберт, казалось, решился вступить в сражение, но Блэк получил подкрепление, состоявшее из восьми кораблей под начальством адмирала Попгама, и обнаружил такую решительную готовность сам сделать нападение, что Роберт отступил под защиту фортов и принял наконец намерение прорваться с большим трудом из лиссабонского порта в Средиземное море, чтобы там искать безопасности и добычи (в сентябре 1650 г.). Блэк преследовал его вдоль берегов Португалии и Испании, и та же нерешительность между благосклонностью и неприязнью, то же колебание между гневом и страхом, которые волновали лиссабонский двор в присутствии двух враждовавших флотов, овладели, хотя издали, и двором мадридским. Как только принц Роберт явился перед Малагой, два посланника Карла II в Испании, Коттингтон и Гайд, известили об этом испанское правительство, прося благосклонного приема кузену их короля и его эскадре (в октябре 1650 г.). Дон Лудовик де Гаро тотчас же обещал им это как из опасения перед иностранной вооруженной силой, так и по чувству расположения к королевскому флоту. Но скоро узнали в Мадриде, что рес-публиканский флот также прибыл к испанским берегам, преследуя флот короля Карла и требуя так же, как требовал от лиссабонского двора, дозволения войти в испанские порты для нападения на королевский флот и истребления его. Требования были предъявлены с двух сторон одинаково дерзко и надменно. Роберт, потопив у берегов Малаги несколько английских купеческих кораблей, потребовал, чтобы правительство велело арестовать на берегу и выдать ему капитана одного из этих кораблей, который, по его словам, "составлял злодейские замыслы против покойного короля Карла и которого он, в отмщение, хочет сварить в смоле Блэк, со своей стороны, узнав, что принц Роберт находится на берегу, настаивал, чтобы испанское правительство выдало ему его как начальника пиратов, врага всех наций. Мадридский двор стал защищаться против этих буйных требований отсрочками и без-действием. Война между двумя флотами продолжалась у испанских берегов еще несколько месяцев; наконец Блэк в виду Малаги истребил большую часть флота принца Роберта, который, оставшись только с двумя кораблями, плавал некоторое время в Средиземном море, а потом, пробравшись снова через пролив, удалился искать в Атлантическом океане, вдоль западных берегов Африки, новых призов, отказавшись от борьбы с морскими силами парламента. Эти силы остались господствующими на юго- западных морях Европы. Пэнну и Лаусону поручено было преследовать в этих морях Роберта, так как неизвестно было, что с ним сталось. Блэк был отозван в Англию (2 ноября 1650 г.), чтобы вместе с Дэном и Попгамом снова принять начальство над флотом в Ла-Манше и Се-верном море: здесь морским силам республики представлялись опаснейшие противники, но здесь же эти силы уже и доказали свою отвагу и несокрушимость. Французская торговля в особенности дорого заплатила за призы, которые сначала награбили с англичан ее мореходцы; в сентябре 1651 года парламент объявил, что, не добившись правосудия от французского короля, он решился сам себе

оказать правосудие; шесть французских судов, задержанные командирами английских судов, были окончательно конфискованы, и протесты, предъявленные по этому случаю из Парижа, оставлены без всякого удовлетворения. На морях республиканский парламент чувствовал сам и других застаалял чувствовать свою силу; его флаг гордо развевался, внушая страх врагам и уважение соперникам1.

Но этим и ограничились его ловкость и успехи в делах внешней политики. Сколько в своих морских действиях показал он искусства и энергии, столько же в его дипломатических сношениях и планах на континенте оказался недостаток проницательности и здравого смысла, пред-приимчивости и решимости.

Перед ними были две державы, пылавшие взаимным соперничеством, но находившиеся в совершенно различных положениях и одушевленные совершенно различными стремлениями. Испания, еще гордившаяся своим недавним величием, которое тогда еще не перестало пугать Европу, быстро клонилась к упадку. Германская империя уже не принадлежала ей: несмотря на свои продолжительные и кровавые усилия, она потеряла Соединенные Провинции; господство ее в Италии уменьшилось; незадолго перед тем „ один заговор мгновенно отнял у нее Португалию; только вдали, в Новом Свете, владения ее были еще огромны; это было, по прекрасному выражению Сюлли, "одно из тех государств, у которых руки и ноги крепки и мощны, а сердце до бесконечности слабо и немощно”2. Испанское правительство, среди блеска своего двора и литературы, чувствовало, что в сущности оно слабо, и старалось

Memorials of prince Rupert. T.III. - С.288-388. - Clarendon. Hist, of the rebell, K.H.XII. - C.110-114; Thurloe, State-papers. Kh.XIV. - C.68. - T.I. - C.134. 137, 138, 140-142, 154-158. - Whiteiocke, C.410, 429, 446. 449, 458, 463, 470, 471, 475, 476, 484-486, 515, 520. - Robert Blake. C.122-165.

Сюлли к президенту Жаннену (26 февраля 1608 г.), см. Negotiations du president Jeaunen, Т.П1. - С.208., Collection Petitol.

417

История английское революции, 2 том. скрыть свою слабость под неподвижностью. Филипп IV и дон Лудовик де Гаро, оба умные, оба осторожные, один по мягкости характера, другой по благоразумию, и уставшие вести борьбу и оставаться побежденными, теперь желали только спокойствия и мира и все свои заботы устремляли на то, чтобы отклонить всякие вопросы, всякие столкновения, могущие потребовать от них усилия, в которых они не чувствовали себя способными. Австрийский дом, разделенный и ослабленный, чувствовал в себе еще меньше честолюбия, нежели силы, и пышная неподвижность, исключая случаев крайней необходимости, сделалась политикой наследников Карла Пятого.

Напротив, Франция и дом Бурбонов вместе шли путем быстрого и смелого прогресса: мощный дух деятельности и честолюбия одушевлял государственных людей и разные, преимущественно высшие, классы граждан; всюду господ-ствовало стремление к великим замыслам и блистательным предприятиям, и никто не боялся сопряженных с ними усилий и ответственности. При этом, несмотря на внутреннее несогласие и бесплодное .желание политической свободы, го-сударство крепло и расширялось; национальное единство и монархическая власть развивались в одно и то же время. Мазарини, непреклонный и вместе с тем гибкий, то победитель, то беглец, но всегда, как в изгнании, так и в Париже, любимец и первый министр, переходя от успехов к падениям на поприще войны и придворной жизни, непрерывно преследовал дело, начатое Генрихом IV и Ришелье. То были правительство и страна старые и в то же время юные, направляемые могучими преданиями по пути нового движения, полные силы и жадно стремящиеся к величию.

Между этими двумя державами Англия могла или выбрать по своему произволу союзницу, или твердо поддерживать равновесие. Они, эти державы, несмотря на свое отвращение к республике цареубийц, были до такой степени завистливы и озабочены одна другой, что все свои действия подчиняли желанию перебить друг у друга столь важную опору. Республиканский парламент не принял ни той ни другой стороны; дурно оценив силы и надежды на бу-дущность двух держав и руководимый закоренелой рутиной, он остался в положении колеблющемся, но не беспристрастном, между Испанией и Францией, притворяясь нейтральным и не умея ни выйти кстати из этого нейтралитета, ни сохранить его во всей сущности.

Испания имела свои преимущества: не из Мадрида была королева Генриэтта-Мария, постоянный предмет антипатии и неприязни парламентской партии, и не в Мадриде находила еще она себе убежище и опору. Во время самого процесса короля дон Алонзо де Карденья, понуждаемый роялистами сделать в его пользу какое-нибудь представление, решительно отказался от этого, отзываясь неимением от своего двора инструкций \ По провозглашении республики он остался в Лондоне в добром согласии с республиканскими предводителями и ходатайствовал у своего двора о возобновлении кредитивных грамот, давая понять, что он извлек бы из этого много благоприятного как для политических интересов Испании, так и для религиозных интересов английских католиков , Филипп IV и дон Лудовик де Гаро не спешили так, как Карденья: им хотелось ничего не произносить ни за, ни против республики или Карла II, пользоваться под рукою благоприятными для них прихотями одной, делать потихоньку другому некоторые роялистские уверения и держаться в полном бездействии, выжидая событий. В таком смысле постоянно выражал свое мнение испанский государственный совет, когда король требовал от него заключения то о депешах Карденьи, то о депешах Карла II и его посланников. Более года держались в Мадриде этой равнодушной и бездейственной политики. Карденьи не посылали ни HHGT- рукций, ни новых полномочий; попытались было воспрепятствовать прибытию Коттингтона и Гайда в Мадрид, и не успев в этом, поставили ни во что их присутствие. Когда они узнали, что Антоний Ашам едет в Испанию от имени парламента, то предъявили свое изумление и горесть. "Мы не могли бы и подумать, - сказали они, - чтобы его католическое величество, первый и единственный государь, предложивший нашему королю, через посланников, свою полную дружбу, стал первым и единственным государем, оказывающим доверие правительству этих мятежников, принимая посланного от них” . Государственный совет рассматривал их жалобу, а потом, через несколько месяцев, их просьбу о том, чтобы принц Роберт был дружелюбно принят во всех портах королевства . Уклонились отвечать и на просьбу, и на жалобу: шло ли дело о республиканском правительстве или об изгнанном короле, мадридский двор, во всяком случае, старался ничего не сказать и ничего не сделать.

Но взаимные положения развивались; парламент становился требовательнее. Карденья писал, что с ним не хотят больше иметь дела и что он принужден будет вы-ехать, если не будет у него новых кредитивных грамот, в которых бы республика была положительно признана. Убийство Ашама и настояние парламента об удовлетворении по этому делу поставили мадридский двор в величайшее затруднение. Карл И, со своей стороны, приводил его в беспокойство; он прибыл в Париж, под предлогом свидания с королевой-матерью, а в сущности, как говорили, для принятия советов и наставлений от Мазарини. Он называл братом короля португальского, которого в Испании постоянно величали именем тирана, похитителя власти. Республиканский парламент, напротив, обошелся жестоко с браганцским домом и почти вступил с ним в войну за покровительство, оказанное принц)' Роберту. Проведя двадцать один месяц в нерешимости, мадридский двор наконец решился: он удалій из Испании двух посланников Кар ла II и послал к Карденье новые грамоты, которыми последний был кредитован при парламенте республики (в декабре 1650 г.), В то же время прибыл в Англию Иоанн Гвимароэс, посланный от португальского короля с тем, чтобы положить конец недоразумениям, возникшим между двумя государствами. Парламент заставил Гвимароэса две недели ждать дозволения въехать в Лондон (с 3 по 18 декабря 1650 г.): оно последовало только по большинству голосов, и было решено, что Гвимароэс будет принят без всякой торжественности комитетом, состоявшим из одиннадцати членов . Но Карденья через день после того, как он известил о получении им новых верительных грамот, был принят всем парламентом в торжественной аудиенций . Три комиссара, в числе которых был граф Салисбери, отправились за ним на дом в государственных каретах; тридцать или сорок экипажей сопровождали его; в них сидели испанские и английские дворяне; два полка кавалерии выстроены были на его пути перед Уайтгаллем; полк пехоты составлял его конвой. Войдя в залу парламента, он сел на приготовленное для него кресло, вручил председателю свои верительные грамоты, писанные по- латыни, и произнес на испанском языке длинную речь, в которой выразил свое удовольствие, что он первый от имени величайшего христианского государя признаёт эту палату верховной властью нации, а потом подробно изложил все, что сделано его королем для непременного накд-

зания убийц Ашама и для удаления из испанских портов принца Роберта. Республиканской гордости лестно было принять с такой пышностью эту блестящую монархическую почесть; только некоторые суровые пуритане были недовольны ею. "Я боюсь, - писал Брадшоу к одному из офицеров Кромвеля (24 декабря 1660 г.), - что наша бессильная по-спешность приобрести благосклонность соседних наций не принесет нам ни чести, ни пользы. Да дарует нам Бог полагаться только на него, обращаться только к нему и быть независимыми от всех других. Но в этом отношении многие из наших братьев думают иначе, и я пишу к человеку, который способнее меня судить об этом. И так не буду говорить больше” .

В тот час, когда парламент оказывал испанскому посланнику и от него принимал такие блестящие знаки взаимного расположения, французский поверенный в делах Крулле вдруг увидел, что к нему в дом вломились солдаты; он сам был арестован, отведен в присутствие государственного совета и выслан из Англии в десятидневный срок. "Хотя эти господа испанцы, - написал он в тот же час к кардиналу Мазарини, - ждали последнего издыхания, однако их приняли хорошо; и так как они решились прибыть сюда не без известных условий, между которыми главное, без сомнения, состояло в том, чтобы быть в неприязненных отношениях с Францией, то и явилось желание перед этой церемонией сделать поступок, доказывающий намерение сильно оскорбить Францию. Вчера, когда согласно полученному мною от двора разрешению иметь при себе священника, он совершал литургию, при которой присутствовало много французов и очень мало англичан, отряд солдат прибыл к занимаемому мною дому; они заняли двери и, войдя в комнаты, сначала стали бить всех, кто попадался им навстречу, в том числе и меня; мы с одним французским дворянином, удержав дерзких от оскорбления, которое они покушались нанести алта- рю, дали время служителю его снять с себя священные оде-жды и смешаться с толпой, из которой я нашел средство извлечь его и запереть в мой кабинет, так что его не видели. Солдаты овладели всем, и я с одним знатным англичанином и двумя благородными французами убежал, чтобы принести жалобу президенту совета, который, не слушая ничего, приказал взять меня и держать под стражей в дрянной харчевне до ночи. Часов в шесть я был призван в государственный совет, где подробно, просто и по всей справедливости изложил событие, и было решено приказать мне удалиться. Когда президент объявил мне об этом, я сказал, что нахожусь здесь по воле короля, моего повелителя, которому донесу о том, что мне объявлено, и по получении повеления его величества, исполню его немедленно. На это президент возразил, что мои слова более всего, прежде сказанного мною, противны духу совета; что никакие короли не имеют права давать повеления в их стране и что, если я ослушаюсь, то они будут судить меня как следует, Я отвечал, что если упомянул о повелении его величества, то разумел это только относительно самого себя; я же, где бы ни был, нигде не принимаю повелений ни от кого другого, что они имеют в своих руках власть и силу делать все, что им угодно, но не заставят меня сделать что-либо противное моему долгу. За сим я удалился. Сегодня утром посланный от государственного совета явился ко мне с паспортом и приказанием выехать в течение десяти дней, чего мне нельзя будет не исполнить. Впрочем, я буду ожидать повелений, какие вашему высокопреосвященству угодно будет мне дать” .

Это происшествие было чрезвычайно неприятно Мазарини. Уже давно тревожил его образ действий Карденьи в Лондоне и оказываемое там предпочтение Испании. 6 августа 1649 г. он поручил Сервьену написать к Крулле: "Я прошу вас не упускать ни одного случая представлять парламенту последние сомнения испанцев, что вы, надеюсь, будете делать при всех возможных встречах с должной силой и искусством", - а через несколько месяцев к Крулле писали: "Хорошо было бы, если бы английский парламент оказал нам какое-нибудь пособие людьми или деньгами, чтобы дать средство противостоять огромным приготовлениям, которые делают испанцы для нападения на нас со всех сторон в будущую кампанию... По крайней мере вы непременно должны иметь целью не допустить, чтобы оказали подобное пособие неприятелям, на основании ложных предположений, которые представит им Кар- денья". Известия, которые Крулле сообщал Мазарини, не могли успокоить последнего; они состояли то в рассказе о знаках расположения, которое парламент оказывал Карде - нье, то в справедливых или несправедливых слухах о том, что из Лондона в Мадрид отправлено сто тысяч фунтов стерлингов на Вспомоществование Испании в войне против Франции. Булльйон и Тюренн, бывшие тогда предводителями Фронды, писали, говорят, к Кромвелю, прося его помощи. Республиканский государственный совет полагал послать часть флота, крейсировавшего перед Лиссабоном, на помощь приверженцам Фронды, восставшим в Бордо. Пронесся слух, что Кромвель, по покорении Ирландии, поедет во Францию: по странному заблуждению, Мазарини с первого взгляда увидел в этом не что иное, как дружественные намерения, и Сервьен тотчас написал к Кру лле: "Если после ирландской экспедиции Кромвель приедет во Францию, то он, как лицо замечательное, будет принят очень хорошо, потому что, без сомнения, все отправятся встретить его в том месте, где он выйдет на берег” . Но скоро письма Крулле разочаровали кардинала. "Я не нашел бы довольно сильных убеждений, - писал к нему Крулле, - чтобы разуверить всех в том, что Кромвель, тотчас по окончании дел в Ирландии, перейдет со своей армией во Францию... то, что рассказывают о его намерении выходить от тех, кто желает этого намерения по разным собственным видам; поэтому в его уста влагают множество речей, о которых я не считал нужным пи-сать, не имея основания верить им. Так, между прочим, рассказывали, что он, глядя на свои уже поседевшие волосы, сказал, что если бы был хотя десятью годами моложе, то не осталось бы ни одного короля в Европе, которого бы он не заставил дрожать, и что имея более достаточный повод, нежели какой имел покойный король шведский, он считал бы себя еще способным сделать больше для блага народов, нежели сделал тот для удовлетворения собственного честолюбия” .

Эти рассказы, эти слухи, справедливы ли они были или ложны, сильно заботили Мазарини, Открытая неприязнь со стороны Англии значительно увеличила бы затруднения как в его внутренних, постоянно шатких, делах, так и во внешней политике, которой он упорно следовал, несмотря ни на какую затруднительность его личного положения. Рядом с ним Кольберт, еще простой государственный советник и интендант дома кардинала, но уже страстно преданный мысли о народном благосостоянии, беспрерывно заявлял бедственное положение народа и ущерб, наносимый французской торговле запретительными мерами республиканского парламента и скрытой ожесточенной войной, которую вели между собой морские силы двух государств. Для Мазарини решительно необходимы были сильные союзники в Европе, для Кольберта - безопасное производство французской торговли й на сухом пути, и на море. Раз Мазарини увлекся было надеждой заключить сильный союз с Соединенными Провинциями против Испании и Англии. Граф д Эстрад, долго находившийся посланником в Голландии, в 1652 году был губернатором Дюнкирхена. Принц Оранский написал к нему от 2 сентября: "Будучи уверен в вашей дружбе ко мне и в дружбе, которую вы питали к моему покойному родителю, я надеюсь, что вы не откажете мне в просьбе приехать как можно скорей ко мне в Гаагу, потому что мне нужно нечто сообщить вам по весьма важным делам". Дело шло о проекте трактата, по которому Людовик XIV и принц Оранский условливались объявить сообща войну Испании и в то же время произвести разрыв с Кромвелем, стараясь всевозможными путями возвратить престол королю английскому. Д'Эстрад донес об этом Мазарини, который тотчас же ответил ему: "Королева поручила мне предписать вам немедленно отправиться в Голландию к принцу Оранскому, а чтобы вы в состоянии были договориться с ним, в случае, если увидите с его-стороны расположение прервать дружественные отношения с Испанией, посылаю вам полномочие короля на заключение трактата, и это будет величайшая заслуга, какую вы когда- либо могли оказать королю. Что касается лично меня, то я буду очень доволен вами, если вы склоните принца на разрыв с Испанией: это разрушило бы все планы моих врагов и рассеяло бы все происки и замыслы, составляющиеся против меня при дворе и в парламенте. Прошу вас, не пренебрегайте ничем, чтобы успеть в этом чрезвычайно важном деле” .

Дело это не удалось. Принц Оранский умер (6 ноября 1650 г.), и к концу того же года Мазарини остался один, а перед ним были: Испания, постоянно враждебная, Британская Республика, официально признанная Испанией, Соединенные Провинции, отклонившиеся, вследствие смерти их штатгальтера, от монархического принципа; у него не осталось даже сношений с Англией, из которой агент его был изгнан.

Ни по своему личному характеру, ни по характеру своей политики Мазарини не мог оставаться в подобном положении. Нетерпеливый и в то же время хитрый, не слишком боявшийся недовольных, он был из тех людей, которые спешат действовать, чтобы выйти из затруднений, и готовы скорей идти навстречу новым неудачам, нежели ничего не делать для поправления неудач, уже испытанных. Французские негоцианты сильно настаивали, чтобы были восстановлены мирные отношения с Англией; они пробовали сами войти в непосредственные сношения с республиканским парламентом, и некто Саломон, виконт де Вирелад, от их имени писал из Парижа британскому государственному совету, прося себе охранной грамоты на проезд в Лондон для переговоров о делах, касающихся их интересов. ' Здесь никто не может договариваться с вами об этих делах, - отвечал ему Уальтер Фрост, секретарь государственного совета, - кроме верховной власти или тех, кого она назначит; а власть эта не захочет принять адреса ни от кого, кроме верховной власти Франции, которая одна может дать полномочие, необходимое для подобного договора. Поэтому я не могу снабдить вас охранной грамотой для прибытия в Лондон в качестве такого лица, как вы желаете... Но если французское правительство желает через вас открыть сношение с республикой по этим делам в форме, установленной между государствами, то я не сомневаюсь, что здешнее правительство с удовольствием примет честное и справедливое предложение, которое будет клониться к тому, чтобы положить конец распрям и восстановить торговлю во всей ее свободе на общее благо".

Колъберт явился на помощь этим переговорам; он составил записку, в которой, полагая основным правилом, что "для восстановления торговли необходимы два условия: безопасность и свобода , изложил факты, которые относительно торговли между Францией и Англией, разрушали эти два благодетельные условия, и прямо указал, какими средствами можно восстановить их. "Пункт, на котором англичане пре-имущественно настаивают, - сказал он в заключение, - есть признание их республики, в чем испанцы предупредили нас. Можно опасаться еще более тесного союза вследствие действий испанского посланника в Англин. От наших господ министров зависит указать форму этого признания и определить, к чему оно поведет, Францию простят и Бог, и люди в том, что она вынуждена признать эту республику для предупреждения замыслов и враждебных намерений испанцев, которые делают всевозможные несправедливости и решаются на всевозможные низости для того, чтобы вредить нам"1.

Если бы все зависело от произвола одного Мазарини, то он, вероятно, положил бы скорое и полное решение, но нужно было уговорить Анну Австрийскую, ее совет и всех ее окружавших. Он представил записку, в которой вопрос о признании Английской Республики был тщательно разобран. "С первого взгляда кажется, - говорил эн, - что если следовать законам чести и справедливости, го не должно признавать эту республику, потому что, во- первых, ничто не может быть предосудительнее для чести короля, как этим признанием отречься от поддержания интересов законного монарха, его близкого родственника, ;оседа и союзника, а во-вторых, ничто не может быть не- :праведливее, как признать похитителей власти, омывших эуки в крови своего государя... Но так как законы чести ии законы справедливости никогда не должны побуждать ( тому, что противно законам благоразумия, то нужно принять в соображение, что в настоящее время никакие їемонстрации в пользу английского короля не поведут к юзвращению ему престола; что дальнейшие отказы в при-дании республики нисколько не послужат к усилению їли подтверждению прав короля, ... что все, что неизбежная потребность времени и обстоятельств заставит

Неизданные документы для дипломатической истории Франции. - ievue nouvelle. T,V, - С.409-413. (См. и конце этого тома раздел Исторические документы ’).

сделать в пользу республики, не помешает впоследствии воспользоваться удобным случаем, который, при более благоприятном положении дел, может представиться для какого-нибудь решительного предприятия... Притом можно опасаться, что когда испанцы войдут наконец в теснейший союз с англичанами - так как это составляет предмет их жарких домогательств - то они не допустят их до согласия с нами и склонят, если не к открытой войне, то к сильному содействию им против нас; следовательно, не может быть сомнения в том, что мы должны немедленно войти в сношения с Английской Республикой и дать ей титул, которого она желает. Впрочем, есть одно вполне необходимое условие, без которого бесполезно было бы решиться на это признание, именно: нужно быть наперед уверенным, что мы извлечем из него пользу, могущую выкупить и вознаградить ущерб, который мог бы быть через то нанесен репутации... Вдвойне было бы вредно решиться на низость, если бы 'и после этого англичане остались равнодушны и холодны и если бы это искательство с нашей стороны сделало их еще надменнее и несговорчивее в условиях трактата, который должен быть заключен для примирения наших взаимных несогласий" .

Чтобы избежать этой опасности и не "выставлять себя на публичный позор без всякой пользы", решились послать сначала в Лондон тайного агента, Жантильно, человека умного, хорошо знавшего Англию и уже много раз исполнявшего подобные поручения. "Его величество, - сказано было в инструкциях, - признал за благо, чтобы господин Жантильно отправился в Англию и старался искусно и под рукою, с помощью друзей и своих тамошних знакомых, разведать: действительно ли расположены там добрым соглашением прекратить происходящие между обеими нациями распри и восстановить дружественные сношения между ними. Прежде всего он должен увериться, что английский парламент не заключал особого трактата с испанцами против Франции и не находится с ними в отношениях, не дозволяющих ему приступить к договору и союзу, какие будут признаны полезными для обоих государств. Англичане, без сомнения, будут требовать, чтобы король явно признал их республику грамотами и другими публичными актами, на что господин Жантильно ответит, что эта статья не представит затруднения, что парламент может ставить этот пункт по своему желанию, но для нас важна уверенность, что после объявленного нами признания мы не дойдем уже до разрыва и несогласий и что вражда совершенно прекратится, Уверенность эта может быть только такого рода, чтобы в то же время уже условиться в проекте примирения существующих между двумя нациями распрей". Затем следовало изложение этих распрей, а также условий трактата, долженствующего положить им конец. Инструкции заключались следующими словами: "Господин Жантильйо может даже намекнуть, что если Английская Республика желает какого-нибудь более тесного соглашения с Францией, в особенности против Испании, то здесь к этому вполне расположены... В случае, если господин Жантильйо встретит подобное расположение и со стороны англичан, то пришлет об этом известие, вследствие которого посланнику, имеющему отправиться в Англию, будет дано поручение, с достаточным полномочием, заключить трактат".

При этом распоряжении Мазарини упустил из вида две вещи: непрочность собственного положения и гордость английских республиканцев. В то время, когда Жантильйо въезжал в Лондон, приверженцы Фронды торжествовали в Париже. Кардинал, принужденный бежать (в феврале 1651 г.), с большим трудом мог найти убежище сначала в Гавре, потом в Седане. Британский парламент, со своей стороны, желая быть признанным Францией, так же, как недавно был признан Испанией, с сохранением своей гордости и без дальнейших проволочек, не хотел слушать и даже допустить оставаться в Лондоне никакого заискивающего и тайного агента. Невыразимо жаль мне, - писал Жантильно к Сервьену, - что я прежде моего назначения не узнал настоящего положения дел. Эти люди имеют слишком много причин жаловаться; они хотят, чтобы с ними говорили форменно и рассчитались... Я сделал все, что только мог, и все это ни к чему не повело. Они думают, что вы послали меня сюда в качестве шпиона, чтобы разведывать об их делах. По этой ли, или по какой другой причине, или, наконец, с целью показать, что они не могут согласиться на такой способ договора, который отдаляется от признания их власти, как бы ни было, но они совсем неожиданно в пятницу прислали за мной, как за частным человеком; шесть депутатов от государственного совета поговорили со мной немного, потом сделали от себя донесение и вскоре после того выдали мне через секретаря акт, по которому я должен в течение трех дней выехать из Лондона. Покоряясь этому распоряжению, выезжаю сегодня, так как сегодня третий день; отправляюсь в Кале и там буду ждать ответа на эту депешу” .

Ничего больше не было предписано господину Жантильно; он возвратился в Париж, и до конца- 1651 г. не было сделано никакой новой попытки к сближению между французским двором и республиканским парламентом.

В Лондоне мало заботились об этом, потому что республика и ее предводители находились в тех припадках счастья и надежд, Которые вводят правительства, особенно правительства новые, в заблуждение насчет их действительной силы и внушают им гордые мечты, В то время, когда юная республика, вследствие признания ее И с пани- ей, вступала в среду европейских государств, смерть Вильгельма, принца Оранского, открыла влиянию Англии Соединенные Провинции, государство, которое соединяли с Англией самые естественные узы по ее положению и зы годам. Эти две нации, обе протестантские и республиканские - одна, едва одержавшая победу, другая, еще продолжавшая борьбу в защиту своей веры и прав, - эти две нации, во имя сходных идей, отстаивали одно и то же дело, иногда против одного и того же врага. Все склоняло их к тесному союзу; только одно обстоятельство сначала служило к тому важной преградой. Две сильные партии - с одной стороны, почетная городская буржуазия, с другой, нассауский дом, поддерживаемый остатками феодального дворянства и народом, - оспаривали одна у другой правительственную власть Соединенных Провинций; они *6е были могучи и обе пользовались уважением, потому что и та и другая со славой бились и страдали, завоевывая независимость своего отечества. Одержав победу, они вскоре вступили в скрытую и явную борьбу: одна желала основать аристократическую и федеративную республику, другая стремилась, под именем штатгальтеретва, превратить конфедерацию Соединенных Провинций в единую и наследственную державу. То было бедственное разъединение, при котором обе партии, побуждаемые благородными чувствованиями, отстаивая законные интересы, си-лою своих страстей без меры увеличивали важность взаимных несогласий и одинаково, каждая в свою очередь, заблуждались в степени своей силы и в желаниях страны. Пока был жив принц Оранский, под его влиянием в советах Соединенных Провинций преобладала политика, враждебная Британской Республике, хотя преобладание было неполное и достигалось не без усилий. Принцу непременно хотелось привлечь конфедерацию на сторону ІСарла II, хотя бы это стоило войны; это было больше, - ежели отрицание общественного блага и народного жела- ! іяя. Провинция Голландия, в которой преобладали коммерческие интересы и сильное городское сословие, энергично вступилась за миролюбивую и нейтральную политику; она имела от себя и на свой счет дружественные сношения с английским парламентом, заботилась об охране английских негоциантов и оказывала парламенту знаки особенной внимательности; даже послала и некоторое время содержала в Лондоне особого агента, Герарда Сха- па, которого парламент принимал с уважением . Таким образом, разрыв между двумя государствами был отвращен, но этим ограничилось влияние провинции Голландии и ее городских властей. Они не могли помешать принцу Оранскому, подстрекаемому завистью других провинций и народным расположением, в общем ходе дел дать перевес политике роялистской. Генеральные штаты не только выразили Карлу II всякое участие и оказали всякую косвенную помощь, которая бы только не доказывала положительно, что они ему содействуют; но они даже допустили его совещаться с ними, излагать им свои обстоятельства и виды и просить у них советов, а между тем, в то же время, отказывали в аудиенции резиденту Английской Рес-публики, Уальтеру Стриклэнду, остававшемуся в Гааге после убийства его товарища Дорислауса, и ни его неоднократные настояния, ни формальный протест со стороны частных штатов провинции Голландии не могли отклонить этого отказа . Стриклэнд возвратился в Лондон и, отдавая отчет в своем посольстве, с горечью оскорбленного агента сообщил парламенту о глубокой неприязни, кото Генеральные штаты . рую питают к нему и принц Оранский, и управляемые им

Со смертью принца Оранского это положение дел совершенно изменилось. Несмотря на высокие знаки уважения и привязанности к его семейству, ни титул, ни власть его не перешли к наследнику, которого его вдова, принцесса Мария Стюарт, родила через неделю после его смерти и которому суждено было впоследствии назваться Вильгельмом III. Начальники главнейших городов, Витт, Диккер, Вааль, Рёйль, Форгаут, везде снова заняли должности, от которых принц насильно устранял их; муниципальная аристократия и провинция Голландия, в которой преимущественно сосредоточивалась ее сила, взяли по-прежнему перевес в центральном правлении; чрезвычайное собрание Генеральных штатов восстановило силу республиканских преданий конфедеерации; все возвещало, что мирная и даже дружественная политика относительно Английской Республики заменит роялистскую и враждебную политику принца Оранского. Не могло представиться более благоприятного случая для заключения между двумя протестантскими республиками того тесного союза, на ко-торый указывало им их взаимное положение .

Парламент поспешил воспользоваться этим случаем; он постановил, чтобы чрезвычайные посланники были отправлены в Гаагу примирить несогласия и договориться о союзе между обоими государствами (21 января 1651 г.). Чтобы придать более силы этому посольству, его возложили на верховного судью Оливера Сен-Джона, одного из искуснейших деятелей во главе парламента во время гражданской войны и во главе республики со времени победы, впрочем, друга и задушевного советника Кромвеля (23 января 1651 г.). Сен-Джон сначала отказался, ссылаясь на свое расстроенное здоровье. Это был революцио-

нер-эгоист, надменный и робкий, довольный своим судейским благосостоянием, своим косвенным влиянием на дела правительства и не слишком желавший в трудном и, может быть, опасном посольстве жертвовать своим самолюбием и обеспеченным положением; Палата отклонила его отказ (28 января 1651 г.), назначила ему в помощь Уаль- тера Стриклэнда, во время заседания вручила им инструкции (25 февраля 1651 г.) и приказала им отправляться, окружив миссию их необычайным блеском. Их сопровождали сорок джентльменов и около двухсот слуг, со-ставлявших свиту. Сен-Джон взял с собой Тёрло в качестве секретаря. По прибытии в Голландию, сначала в Роттердам, потом в Гаагу, они были приняты с неменьшей предупредительностью и торжественностью. Их встретила депутация Генеральных штатов, которую сопровождали двадцать семь карет; им выразили сожаление, что не могут провести их в отель, назначенный для иностранных посланников и уже занятый французским по-сланником Белльевром, и затем поместили в частном здании, а большая часть людей, составлявших их свиту, расположилась в соседних домах и стала беспрестанно проходить взад и вперед по улицам, всегда по нескольку человек вместе, со шпагами в руке или под рукою, как бы думая, что они находятся в неприятельской земле и окружены убийцами Дорислауса. Действительно, в Гааге было много английских роялистов, которые окружали принцессу Оранскую и герцога Йоркского и весьма склонны были оскорбить посланников республики. Самый народ голландский смотрел на них неприязненно и следил за ними с любопытством, подсмен-ваясь над их осанкой и говоря, что они верно боятся .

Люди, стоявшие тогда во главе голландского правительства, были расположены совсем иначе, и по тогдати- нему положению, и по доводам благоразумия, они как для замих себя, так и для страны, искренно желали хороших этношений и даже настоящего союза с Английской Республикой. Сен-Джон и Стриклэнд через три дня по прибытии своем в Гагу (30 марта 1651 г.) были приняты Ге-неральными штатами в торжественной аудиенции, с бле- :тящими знаками дружеского внимания, и семь Комиссаров были назначены для совещания с ними. Комиссарам этим было поручено сообщить посланникам, "что Соединенные Провинции предлагают свою дружбу Английской Республике и что они готовы не только возобновить и :охранять ненарушимо приязнь и добрые отношения, всегда существовавшие между английской нацией и ими, по и заключить с республикой трактат в видах общих зыгод". Первые слова двух посланников дали ясно попять, что таких предложений для них недостаточно. "Мы предлагаем, - сказали они, - чтобы не только дружба и добрые отношения, некогда существовавшие между английской нацией и Соединенными Провинциями, были восстановлены и ненарушимо сохраняемы, но чтобы эти нация и Провинции вступили в союз более тесный и бо-лее искренний, так, чтобы для блага той и другой стороны был между ними взаимный интерес, более существенный и более сильный1".

Что разумелось под этим "союзом, более тесным и более искренним"? Что означал этот "взаимный интерес, Золее существенный и более сильный"? Сен-Джон и Стриклэнд в продолжение шести недель не хотели этого эбъяснить. Они говорили, что Генеральные штаты должны объяснить точно и подробно, каковы их виды в этом дале; что же касается до них, то они находят неудовлетворительными первые сделанные им предложения. А так как парламент время их посольства ограничил точным и коротким сроком, то они настаивали, чтобы на их общее

1 WicqueforL Historie des Provinces-Units Т.П. - С.379-390.

m предложение немедленно был дан ясный и точный ответ .

Честолюбивый замысел, обширный и несбыточный, один из тех планов, которые не высказываются, пока хлопочут об их выполнении, таился в глубине души Сен- Джона и пославших его предводителей парламента. Надменные и в то же время полные беспокойства, они были одержимы избытком смелой деятельности, потребностью возвеличиться для того, чтобы укрепиться, потребностью, которая овладевает всякой новой властью, упоенной своими первыми успехами. Распространившийся слух о предполагаемой будто бы поездке Кромвеля в Париж произошел именно из этого источника. Разумный, даже среди революционного брожения, Кромвель, вероятно, никогда и не думал об этом, но в армии, в парламенте, во всей республиканской Англии подобные идеи волновали смелые и заносчивые умы, которым казалось, что для них и для их отечества уже все возможно после того, что они сделали. Соединенные Провинции были не то, что Франция; дело шло не о завоевании их силою оружия; дело было уже вполовину сделано; все узы нравственные и материальные -религия, учреждения, политика, торговля - связывали и роднили Соединенные Провинции с Англией. Почему же это сродство не может перейти в единство? Почему двум республикам, столь родным между собою и лежащим в таком близком соседстве, оставаться раздельными? Fa- ciamus cosin unam gentem (сделаем их одной нацией). Такова была мысль республиканских правителей Англии. Стриклэнд во время своей первой поездки в Гаагу выразил уже эту мысль (27 сентября 1649 г.) в письме своем к Уальтеру Фросту, секретарю государственного совета; этой же мыслью внушено было посольство Сен-Джона, и она преобладала во всех его переговорах .

То была мечта гордая и чуждая всякой предусмотрительности. Соединение в одно государство, под одним и тем же правительством, двух великих протестантских республик тотчас же встретило бы в Европе ожесточенное противодействие и, может быть, снова породило бы религиозную войну. Голландский народ с жаром отвергал предложение; для него это была утрата национального быта и поглощение его могущественной Англией, весьма непопулярною в Соединенных Провинциях, потому что она была их прежняя покровительница, настоящая соперница и в будущем готовилась стать неприятельницей. В народе уже ходили сатиры, песни, ста-тейки в прозе гг стихах, полные ненависти и угроз против Англии. Даже люди, составлявшие голландское правительство, наиболее твердые в мысли о добром согласии с Англией, были столько горды, что выше всего ставили независимость своего отечества, и их расположение к переговорам тотчас охладело, как только они заметили честолюбивые намерения иностранных посланников. Несколько лет спустя Иоанн Витт, оплакивая происки оранжистов и народные страсти, доведшие их до разрыва, говорил с патриотической скорбью: "К этому надо прибавить нестерпимый нрав английской нации, ее бесконечную зависть к нашему благоденствию и смертельную ненависть Кромвеля к юному принцу Оранскому, сын)' сестры того изгнанного короля, которого он боялся больше всякого живущего на земле существа" .

Разные случаи, одни естественные и почти неизбежные, другие с умыслом возбужденные, еще более затруднили переговоры. Жители Гаги часто выказывали посланникам свою грубую неприязнь; на улицах и в окрестностях города их люди были оскорбляемы и даже подвергались нападениям со стороны людей пушица Оранского и кавалеров, состоявших при герцоге Йоркском, который в это время жил у сестры. Даже сам принц и принцесса нередко с пышным кортежем медленно проезжали перед домом, занимаемым посланниками, как бы хвастаясь перед ними; то было ребяче;? ское удовольствие, которое враждовавшая партия хотела доставить себе, чтобы утешиться и хотя на минуту забыть свое бессилие. Раз принц Эдуард, юный брат принца Роберта, увидев проезжавших в карете посланников, закричал им: "Бездельники, презренные собаки!' Сен-Джон, прогуливаясь в городском парке, встретился с герцогом Йоркским, шедшим так же, как и он, пешком; они узнали друг друга только тогда, когда столкнулись лицом к лицу. Так как посланник республики не уступил дороги, то принц сшиб с него шляпу, сказав: "Учитесь, цареубийца, уважать брата вашего короля". "Вас и того, о ком вы говорите, я знаю только как породу бродяг", - отвечал Сен-Джон. Оба схватились за шпаги, но бывшие с ними джентльмены окружили и разлучили их. Полковник Апслей хвастался, говорят, что он пойдет и зарежет Сен-Джона в его доме. Посланники жаловались Генеральным штатам на эти оскорбления; начальство начинало преследования, принимало полицейские меры, ставило стражу вокруг дома посланников. Были и официальные удовлетворения, но вражда роялистов и народа упорно продолжалась и всегда находила для своего проявления какую-нибудь новую (форму и какой-нибудь новый случай .

Посланники донесли в Лондон об этом положении, почти столько же опасном, как и трудном; они даже послали туда Тёрло, чтобы объяснить все подробно и спросить: продолжать ли им еще переговоры или выехать . Парламент, упорно питавший свою надежду, разрешил им продолжать пре-бывание в Гааге, но в то же время, чтобы показать Генеральным штатам свое недовольство и свою силу, велел задержать в море девять амстердамских купеческих кораблей, шедших в Португалию, и потребовал из Гааги объяснения, почему адмирал Тромп стоит со своей эскадрой в водах островов Сцилли так, как будто имеет намерение овладеть ими. Генеральные штаты объяснили данные Тромпу инструкции и протестовали против задержания девяти кораблей. Никто не хотел стать зачинщиком разрыва, но с той и с другой стороны расположение с каждым днем делалось неприязненнее и проглядывало даже в тех вежливых поступках и речах, которыми хотели прикрыть его .

По истечении более двух месяцев бесплодных совещаний, употребленных английскими посланниками на то, чтобы не высказать, что они хотели сказать, а голландцами - чтобы не ответить на то, о чем их безмолвно спрашивали, хотя они очень хорошо понимали, в чем состоял вопрос, Сен-Джон и Стриклэнд решились наконец изложить с точностью, в семи пунктах, некоторые из своих домогательств . Одни эти пункты могли бы в делах мира и войны и в отношении союзов вполне связать политику и судьбу Соединенных Провинций с политикой и судьбой Английской Республики; сверх того, они обязывали Генеральные штаты, в известных случаях, на их собственной территории отрекаться от прав и верховной воли. А для того, чтобы показать, что цель их посольства далеко не ограничивается этими и без того уже крайними пределами, посланники поспешили прибавить, что если бы их первые требования были приняты, то "парламент уполномочил их предложить и привести со своей стороны в действие статьи, более важные и обещающие высшие последствия для блага обеих республик” .

Ясно, что с такой задней мыслью ничего нельзя было сделать: обе стороны поняли друг друга без объяснений. Из приличия, переговоры продолжались еще несколько дней, но 29 июня 1651 г. Сен-Джон и Стриклэнд объявили, что парламент отзывает их и потребовали прощальной аудиенции. Аудиенция была дана им на другой день. Перед Генеральными штатами официальные речи Сен-Джона были умеренны и вежливы; но, расставаясь с голландскими комиссарами, с которыми три месяца велись у них переговоры, он сказал им: Господа! Вы смотрите на исход наших дел в Шотландии и потому пренебрегаете дружбой, которую мы вам предлагаем. Могу вас уверить, что многие члены парламента были того мнения, что не должно нам сюда ехать, не должно отправлять никакого посольства, а прежде окончить наши дела с королем шотландским и потом ожидать ваших посланников к нам. Теперь я сознаю мою ошибку: члены парламента, думавшие так, как я сейчас сказал, были правы. Скоро вы увидите, что дела наши с шотландским королем будут покончены, и тогда явитесь к нам, через ваших по-сланных, добиваться того, что теперь мы вам здесь дружески предлагали. Поверьте мне, вы будете раскаиваться в том, что отвергли наши предложения” . Через два дня посланники оставили Голландию, отказавшись, согласно формальному предписанию парламента, от предложенных им Генеральными штатами богатых подарков, а 7 июля Уайтлок возвестил палате, что они возвратились в Лондон и готовы отдать отчет в возложенном на них поручении .

Две решительные меры последовали тотчас за принятием действительно представленного ими отчета: 5 августа Уайт- лок предложил парламенту знаменитый билль, известный под названием акта мореплавания, который не дозволял иностранным кораблям ввозить в Англию никаких припасов, кроме произведений земли и промышленности их собственной страны. Это был жесточайший удар, какой только мог быть нанесен Голландии, транзитная торговля которой развивалась и процветала. Прежде истечения года, билль был окончательно принят и приведен в действие . В то же время выданы были грамоты возмездия (lettres derep re sailles) английским негоциантам для того, говорят, чтобы дать им возможность самим себя возна-градить за убытки, которые голландские морские силы заставят их понести. Соединенные Провинции не допустили завоевать себя посредством переговоров; теперь приготовили против них войну.

Уорчестерская победа исполнила меру гордой самона-деянности республиканского парламента, а континентальные государства своими действиями и положением, принятым ими после этого великого несчастья, постигшего роялистскую партию, стали оправдывать и усиливать эту самонадеянность. Со всех сторон над е тел и в Лондон декларации о признании республики, открытия официальных сношений, почти поздравления и дипломатические ласкательства. Тоскана, Венеция, Генуя, ганзеатические города, швейцарские кантоны, мелкие германские владетели присылали и сами принимали агентов . Из Швеции, Дании и Португалии чрезвычайные посланники привезли парламенту письма от своих государей, были представлены ему в торжественной аудиенции и приступили к деятельным пе-

реговорам с ним частью об окончании несогласий, частью о вступлении в союз . Пораженная успехами республики, вся Европа, веря или не веря в ее будущность, принимала свои меры, чтобы жить с ней в ладу.

Мазарини не мог оставаться чуждым этому движению,. потому что не было человека, который бы способен был так скоро, как он, преклониться перед силой, для того ли, чтобы привлечь ее и употребить в свою пользу, или для того, чтобы прикрыть от нее свои истинные чувства. Он возобновил свои попытки войти по-прежнему в дружественные отношения с Английской Республикой. Жантильно еще раз съездил в Лондон (в ноябре и декабре 1651 г.). Мазарини держал там множество тайных агентов из французов и англичан, одних для собирания сведений, других для того, чтобы завязать нити, из которых он надеялся извлечь со временем какую-нибудь пользу. Рвение его еще более усилилось, когда он узнал, что сэр Генри Вен приехал в Париж и имел разговор с кардиналом Ретцем. "Возвращаясь домой в одиннадцать часов вечера, - говорит кардинал, - я нашел у себя одного англичанина, Фильдинга, которого знал когда-то в Риме; он сказал мне, что Вен, сильный человек в парламенте и близкое доверенное лицо Кромвеля, только что прибыл в Париж и что у него есть поручение видеться со мною. Я был в некотором затруднении; мне казалось, что ни в каком случае я не должен отказываться от этого свидания, имея в виду то обстоятельство, что у нас нет войны с Англией и что даже кардинал униженно и долго заискивал у протектора. Вен вручил мне маленькое письмо от него, в котором заключалась только

просьба верить словам Вена. Сущность речи состояла в том, что чувствования, обнаруженные мною в защиту общественной свободы, вместе с репутацией, которой я пользуюсь, внушили Кромвелю желание подружиться со мной. Эта существенная мысль была украшена всеми учтивостями, предложениями и видами, какие только вы можете вообразить. Вен показался мне удивительно способным человеком. Я отвечал со всевозможной почтительностью, но, конечно, не сказал и не сделал ничего такого, что было бы недостойно истинного католика и доброго француза” . Мазарини думал об этом иначе, и из места своего изгнания писал королеве: "Коадъютор всегда с благоговением говорил о Кромвеле как о человеке, Богом посланном в Англию, прибавляя, что он воздвиг бы таких же людей и в других государствах. А раз в хорошем обществе, где в числе других был Менаж, услышав, что восхваляют храбрость Бофора, он произнес выразительно: "Если Бофор - Ферфакс, то я - Кромвель” .

Мазарини превосходно умел, на гибель врагов своих, чернить их дела и речи, а вслед за тем, без зазрения совести, усваивать их же пример и их же оружие. Поставляя таким образом в глазах королевы в преступление коадъютору его чувства к Кромвелю, он в то же время сам добивался войти с Кромвелем в дружеские отношения. Будучи довольно проницателен для того, чтобы понять, что в Англии Кромвель вмещал в себе все искусство и всю силу, он направлял свои заискивающие меры уже не к республиканскому парламенту, а к будущему обладателю республики. Кромвель очень рад был этому; он также непрерывно старался всюду приобретать себе сильных друзей. Еще в 1650 году Крулле говорил Сервьену: "Он очень ловко предоставляет другим хлопотать и заботиться о том, что производит громкий говор, а на себя берет только такие дела, которые обязывают; по крайней ме- ре о них он распускает слух для того, что если они удадутся, то будут ему приписаны, а если нет, то пусть знают, что он желал того, но другие помешали успеху” . 5-го февраля 1652 г. граф д Эстрад, все еще бывший губернатором Дюнкирхена, пи-сал к Мазарини, который тогда уже возвратился во Францию и снова явился к королеве в Поатте: "Протектор

Кромвель прислал ко мне Фитц-Джемса, полковника своей гвардии, чтобы предложить мне условиться насчет Дюнкир-хена, с тем что он дал бы мне за то два миллиона и взялся бы доставить пятьдесят кораблей и пятнадцать тысяч человек пехоты, чтобы объявить себя против Испании и против врагов короля и вашего превосходительства, желая, притом, войти с вами в тесную дружбу. Я отвечал Фитц-Джемсу, что если бы смуты и междоусобная война, происходящие во Франции, не обязывали меня послать известие королеве и вашему превосходительству, то я велел бы бросить его в море за то, что меня считают способным изменить моему королю, но что настоящее обстоятельство заставляет меня удержать его у себя вперед до получения ответа от двора". Мазарини отвечал д'Эстраду: "Мое личное мнение было принять предложение Кромвеля, но Шатонёф воспротивился этому мнению, опроверг его перед королевой, и она не захотела согласиться... Я поручил г. де Ласу передать вам чувства, когоррге к вам питаю. Ваши интересы так же дороги мне, как мои собственные". Д'Эстрад понял и не потерял ни минуты. Через пять дней он написал Мазарини: "Получив от г. де Ласа письмо, поставившее меня в известность о намерениях вашего высокопреосвященства относительно предложения

Англии, я тотчас сообщил о том моему другу в Лондон и тросил его дать ответ по содержанию моего письма как можно скорее. Сегодня утром он сам прибыл сюда и сказал мне от имени ЇСромвеля, что республика требует только, чтобы король признал их, немедленно назначив к ним посланника, и чтобы их подданным было заплачено то, что взято у них на море... Потом он сказал, что Кромвель поручил ему передать мне, что если ваше высокопреосвященство не мб- жете оставаться во Франции, и если бы враги ваши принудили вас выехать, то он уверяет, что вы, пожелав удалиться в Англию, будете там приняты хорошо; республика окажет вам всякого рода почести; отведут вам приличный дом для пребывания, обеспечат вполне свободное отправление вашей религии, а когда вам будет угодно отъехать в Рим, то он даст для вас и для всего вашего экипажа корабли, которые бы перевезли вас, куда вы прикажете” .

Мазарини показалось, что он уже достиг цели своих желаний: скоро было послано д'Эстраду полномочие договориться о новом союзе с Английской Республикой... "И предполагал (сказано было от имени Людовика XIV), что Кромвель мог бы прислать к нам кого-нибудь, чтобы достовернее осведомиться о моих добрых намерениях, вы имеете открыться ему с полной доверенностью не только в том, что может быть предметом договора с ресцубликой, но и в том, что будет касаться лично его Кромвеля, в видах как общего блага двух государств, так и его частных интересов, и вам дается этим право действовать, вести переговоры, условливаться и обещать именем моим с означенным Кромвелем во всем, в чем признаете нужным, и все, что вы обещаете именем моим, будет мною утверждено и исполнено” . Однако д'Эстрад не выехал из Дюнкирхена, только месяц спустя после данного ему полномочия получил он точные инструкции и письмо от Мазарини, которым пояснялись они. Кардинал хотел дорого продать признание республики и согласиться на него не иначе, как в обмен на немедленное заключение трактата, который бы не только положил конец распрям, существовавшим между двумя государствами, но и доставил бы Франции прочный союз или, по крайней мере, тайную поддержку со стороны Англии против Испании. В этой надежде он уполномочил даже д'Эс- трада возобновить дело об уступке Дюнкирхена англичанам. Узнав, без сомнения, через своих лондонских друзей, что нет большой надежды на успех, д'Эстрад уже не поехал туда. Вместо него почти такие же инструкции даны были Жантильйо, которому сверх того было поручено передать Кромвелю письмо Людовика XIV следующего содержания: "Господин Кромвель! Посылая нарочно в Лондон г. Жантильйо, камер-юнкера^ моего двора, с верительной грамотой к парламенту Английской Республики и к государственному совету, чтобы передать им мои друже-любные намерения и изложить, как выгодно для того и другого государства жить в добром соседстве, в мире и согласии, я поручил ему доставить вам это письмо, чтобы уверить вас в моей готовности и полном расположении сделать то, что послужит к безопасности и свободе торговли, к взаимному благу и пользе обеих наций, и надеясь, что вы будете содействовать столь доброму делу, я поручил к сказанному г. Жантильйо сообщить вам по этому предмету еще более и прошу вас верить ему, как человеку, к которому я имею полную доверенность” . Было ли посольство Жантильйо невыполнено или втайне постигла его неудача, но последствий оно имело столько же, как и посольство д'Эстрада. С той и с другой стороны делали только робкие попытки, не подвигаясь вперед. Однако Мазарини все более и более беспокоился и спешил. За несколько месяцев, в то самое время, когда он начинал эти переговоры, принц Конде и бордоские фрондёры также послали в Лондон двух агентов, Баррьера и Кюньяка, которым поручили просить поддержки со стороны республики и обещать за то свободную торговлю с Гиеной, некоторые льготы в пользу французских протестантов и даже уступку острова Олерона. Эти агенты сначала не имели вовсе публичного характера; они обращались ко всем значительным людям, в особенности к Кромвелю, разнося по всему Лондону свои просьбы и предложения. Но 31 марта 1652 г. председатель сообщил парламенту, что он получил письмо, "подписанное Людовиком Бурбоном и адресованное парламенту Английской Республики", и что этим письмом аккредитован Барри- ер. Письмо было прочтено и передано государственному совету, который принял Баррьера и выслуша\ его предложения. Уайтлок доложил о.них парламенту. Эта миссия, по- видимому, принимала прочное положение: испанский посланник с жаром поддерживал ее; граф дю Доньйон, губернатор Бруажа, бывший в союзе с принцем Конде, также посла \ в Лондон агентов с обещаниями. Наконец город Бордо собственно от своего имени отправил двух особых депутатов, Бларю и Транкара, с поручением "просить у Английской Республики, как у государства сильного и справедливого, пособия людьми, деньгами и кораблями для поддержания города Бордо и его общины, находящейся в союзе с принцами, и не только для защиты их от притеснения и приготовляемого им жестокого мщения, но и для того еще, чтобы восстановить их древние преимущества и дать им вздохнуть более свободным воздухом, чем прежде. Относительно же того, что господа члены парламента Английской Республики могут требовать для взаимных выгод, им предоставляют объяснить их желания и после, если нужно, могут дать им порт на реке Бордо для безопасного пристанища их кораблям, как например, Кастильйон, Ройян, Тальмон или Польгак, или, если

угодно, порт Аркашон, который они могут укрепить на

свой счет. Можно даже дозволить им осадить и взять Блей,

чему наши войска будут содействовать по мере возможности.

Они могут еще сделать высадку в Ла-Рошель и овладеть ”1

им .

Парижский двор и совет были в величайшей тревоге; в то время, как в южных провинциях междоусобная война призывала таким образом во Францию иностранцев, война внешняя продолжалась в северных провинциях; испанцы деятельно вели осаду Гравелина; Дюнкирхен готов был пасть; вдруг пришло известие, что семь кораблей, отправленные в Кале с припасами и подкреплениями, остановлены и взяты в море английской эскадрой под командой адмирала Блэка. Напрасно все французские власти во з б уж д ад и самые настоятельные жалобы; напрасно великий адмирал, герцог Вандомский, писал к адмиралу Блэку, республиканскому государственному совету и даже парламенту ; они отвечали, что охранительные грамоты, данные французским правительством, причинили и причиняют английской торговле огромный ущерб, за который они решились приобрести или взять силою вознаграждение, и потому отказались освободить задержанные корабли . Ясно, что парламент не желал купить признание рес-публики за ту цену, которую Мазарини хотелось взять с него; он решился поддерживать между Францией и Испанией свой летучий нейтралитет, и постоянно склоняясь больше на сторону Испании, охотно пользовался всяким случаем дать почувствовать Франции, что он может вре-

дить ей. Дон Алонзо де Карденья тщательно поддерживал это расположение в Лондоне. Действия Мазарини и посланные им сильно беспокоили его; о них он передавал точные сведения своему двору, побуждая его делать, со своей стороны, парламенту предложения и уступки, необходимые для того, чтобы предупредить всякое сближение между Англией и Францией. Он то старался ввести Испанию в тесный союз с двумя протестантскими республиками, Лондонской и Гаге кой, против Франции и Португалии, то просил свой двор помочь англичанам в предприятии против Кале с тем, чтобы они помогли испанцам в осадах Гравелпна, Дюнкирхена и МардИка. Наконец он предпринял заключить между Испанией и Английской Республикой формальный дружеский трактат, прочно свя-' зующий два государства, и 20 сентября 1652 года послал в Мадрид проект, состоявший из двадцати четырех пунктов, который уже был им 12 числа представлен республиканскому государственному совету, и совет, казалось, не прочь был принять его .

Теснимый такими опасностями, Мазарини решился на-конец признать республику, уже не извлекая из того собственно в минуту признания никаких выгод. 2 декабря 1652 г-ну де Бордо, государственному советнику и интенданту Пикардии, дано было поручение доставить парламенту письмо короля и восстановить официальные сношения двух государств. В принятии и выполнении этой меры не было ни смелости, ни истинного расположения, и были заметны надменность и неловкое положение, В инструкциях де Бордо положительно сказано было, что он не посланник, и ему приказано было объявить об этом по прибытии в Лондон. Судя по инструкциям, казалось, что торговые интересы двух стран и возвращение семи кораб-

лей, захваченных на пути в Дюнкирхен, были почти единственными предметами миссии. В самом деле, посланному предписывалось "не говорить ничего, могущего произвести разрыв или оскорбить англичан, чтобы не дать им предлога объявить себя врагами французской короны, так как его величество находит, что в настоящее время пусть лучше они плавают по морям и производят морские разбои, нежели предпримут что-нибудь еще худшее: соединят свои силы с испанцами и возьмут под свое покровительство мятежников"; но в то же время прибавлено было г-ну Бордо, что "если он не в состоянии будет ничего достигнуть по возложенному на него специальному делу, то он может возвратиться во Францию, не ожидая никакого приказания", между тем как в случае, если он увидит, что парламент благоприятно расположен и готов назначить комиссаров для пересмотра, вместе с ним, прежних трактатов, тогда он должен ожидать и послать донесение его величеству, чтобы получить его повеление, с необходимыми полномочиями и инструкциями". В сущности, поступок был решительный и заключал в себе признание республики; но по естественному ли чувству опасения или из снисхождения к щекотливости королевы и двора, Мазарини хотел еще придать ему вид попытки, вид предварительного посольства, ограниченного и условного, в котором оставляли себе возможность отступить и возвратиться1.

Республиканская гордость тотчас разрушила эту маленькую хитрость. Когда председатель сообщил парламенту (14 декабря 1652 г.), что получил письмо от французского короля, то прежде всего подвергли рассмотрению надпись; она заключалась в словах: "Нашим любезнейшим и великим друзьям, членам парламента Английской Республики". Велено сказать г-ну Бордо, через церемониймейстера, сэра Оливера Флеминга, что не в такой форме пишут парламенту иностранные государи и что письмо с таким адресом принять нельзя. Через два дня Бордо послал письмо с новым адресом: "Парламенту Английской Республики"; оно было скоро принято, и на 21 следующего декабря назначен прием г-на Бордо; но его предупредили, что, "не будучи посланником, он не будет иметь аудиенции ни в парламенте, ни в государственном совете, а только в комитете". Представившись действительно комитету, Бордо произнес: "Король французский, мой государь, признав за благо послать меня к парламенту Английской Республики, повелел мне приветствовать от него и уверить в его дружбе парламент, будучи в полной надежде найти в нем расположение, взаимно соответствующее его добрым намерениям. Союз, могущий существовать между соседними государствами, не зависит от формы их правления; поэтому, если Богу угодно было судьбами своими изменить бывшую прежде в этой стране форму правления, то это еще не допускает необходимости перемены в торговых сношениях и взаимном согласии между Францией и Англией. Это последнее государство могло изменить свой вид и из монархии сделаться республикой; но положение мест остается неизменным; народы все остаются соседями и по-прежнему заинтересованы друг другом посредством торговли; а трактаты, существующие между нациями, не столько обязательны для го-сударей, как для народов, потому что главная их цель - общая польза". Таким образом, признав формально республику, Бордо скоро перешел к частному предмету своего посольства и, бросив мимоходом несколько фраз против происков Испании и о могуществе Франции, он заключил просьбою возвратить семь кораблей, удостоверяя парламент, что "его величество, считая правосудие главной опорой его скипетра и прочным основанием законной власти, не преминет приказать воздать должное всем англичанам, которые будут иметь справедливые претензии против его подданных, и отменяя должное ему удовлетворение, примет все меры, могущие поддержать совершенное согласие между двумя государствами .

Узнав о поступке французского короля с республиканским парламентом, английская королева Генриэтта-Мария написала к своему второму сыну, герцогу Йоркскому: "Сын мой! Пишу это письмо, чтобы известить тебя, что так как отсюда послали в Англию для признания этих гнусных изменников, несмотря на все доводы, какие мы могли против этого представить, то король, брат твой, решился выехать отсюда и велел передать это королеве. Он еще ни на что не решился относительно тебя. Поэто-му ты должен постоянно показывать вид, как будто ничего не знаешь об этом отправлении; и если заговорят с тобой о нем, сказать, что ты не можешь этому верить... Признаюсь тебе, со времени моего великого несчастья, я еще ничего подобного не испытывала. Защити нас, Господь, святым своим покровом и дай нам терпение перенести этот удар!" . Карл II не оставил Парижа; от него этого не требовали, и производившийся ему пенсион, по 6000 ливров в месяц, был продолжен, но положение его делалось все более и более одиноким и грустным; с этой поры самые вернейшие его советники стали в иных местах искать себе убежища.

Казалось, республика торжествовала и во внешних делах, и во внутренних, в европейской дипломатии и в гра-жданской войне, но пагубное действие ее неблагоразумной и заносчивой политики с Соединенными Провинциями обнаружилось и бесконечно далеко превзошло все выгоды, какие могла она извлечь из признания ее Людовиком

XIV и из своего несовершенного нейтралитета между Францией и Испанией.

Голландские предводители, отвергнув предложения английских посланников и не захотев связать судьбу своего отечества с судьбой республики на этом смелом и шатком основании, совершили подвиг патриотизма и мужества и испол-нили долг как в отношении к достоинству управляемой ими страны, так и в отношении к ее безопасности. Но они истинно желали мира и даже союза с Англией. Победа, одержанная парламентом при Уорчестере, и изданный им акт мореплавания, представляя им войну весьма вероятною и в то же время весьма опасной, побудили их испытать последнее усилие для избежания этой войны. Как только они узнали о бегстве Карла II после Уорчестерского поражения, в Генеральных штатах был предложен декрет, по которому никакой иностранный государь не мог вступать на их территорию без их формального согласия, и через нес которое время отправили в Лондон трех посланников с поручением возобновить переговоры, которые Сен-Джон и Стриклэнд, покидая Гаагу, прервали так внезапно. В первую аудиенцию (19 декабря 1651 г.) главный из трех посланников, Якоб Катц, недавно бывший первым министром Соединенных Провинций, в длинной речи, которая была слишком льстива и потому неискусна, старался приобрести расположение парламента. Прием им сделан был очень пышный; церемониймейстеру поручено было встретить их на Темзе, в Гравезенде, в официально украшенных лодках; три члена парламента выехали к ним навстречу до Гринвича и на другой день проводили их в Вестминстер. При входе их в зал председатель и члены встали и сняли шляпы. Английские республиканцы желали воздать великие почести Республике Соединенных Провинций и распространить между двумя нациями убеждение, что они чувствуют к ней искреннюю симпатию. Но в то же вре- ли, полные гордости, смешанной со злобой, они слушали и опровергали предложения посланников с надменным упрямством власти, верующей в свою силу и жаждущей отомстить за собственную ошибку в расчете, которую она принимает за нанесенную ей обиду. В обеих странах настроение народного духа согласовалось с этим расположением английского пра-вительства. В Голландии, под влиянием ли духа оранжистов или под влиянием национального соперничества, народ ждал войны и, казалось, больше желал, нежели боялся ее. Рыбаки в устьях Мааса с патриотической верой рассказывали про бывшее им видение: "две морские армии явились в воздухе над их берегами и вступили в великий бой, который предзнаменовал торжество голландского флага". В Лондоне народ был еще более одушевлен: каждый день слышал он рассказы о неприязненных делах, происходивших на море между английскими и голландскими судами; то английская торговля подвергалась обидам и потерям, то она сама себе дос-тавляла отважное вознаграждение насчет своих соперников; и не раз, возбужденный справедливыми или ложными слухами о подобных событиях, народ устремлялся к дому, занимаемому голландскими посланниками в Чельси, с такой решительной готовностью оскорбить тех, что парламент счел себя обязанным послать туда стражу для их безопасности .

В самих переговорах с каждым днем возрастали затруднения; возникали неожиданные вопросы; с обеих сторон предъявлялись то старинные, то новые претензии. Голландцы, недавно ставшие сильным государством, желали также и на море утвердить за собой полную независимость и снять с себя те признаки подчиненности, которые Англия имела право или считала себя вправе наложить на них. Англичане обвиняли своих королей из дома Стюартов в толі, что они оставили или допустили вывести из употребления те внешние знаки их господства на море, которыми некогда, в особенности в славное царствование Елизаветы, их морские силы владели или хотели владеть. Салютование флагу, право осмотра, право рыбной ловли сделались предметами жарких споров; чем больше длились эти споры, тем желание и тон англичан становились заносчивее; они стали без околичностей говорить о своем владычестве на морях, окружающих их остров. Голландские посланники, как по чувству чести, так и из благоразумия, объявили, что их правительство снаряжает огромный флот для прикрытия их торговли на этих морях; английские комиссары стали почти оспаривать у них это право, говоря, что они сами учредят морскую полицию на общую пользу, В то время, когда таким образом, разгорались споры об основных началах, фактическая вражда сама собою началась между двумя нациями; суда их уже не могли встретиться друг с другом, не обнаружив чем-нибудь неприязни. То приходило известие, что в голландских портах наложено эмбарго на английские корабли, то говорили, что голландский купеческий флот, возвращавшийся из Средизем-ного моря, не хотел опустить флага перед английской эскадрой и что комодор Юнг атаковал его, чтобы принудить к этому. С обеих сторон были потребованы и даны объяснения. Эмбарго в Голландии' было снято, но досада, возбужденная им в Англии, не погасала. Голландские посланники старались смягчать раздражение и миролюбиво разрешать вопросы, но они не все трое были в одинаковой степени одушевлены этим желанием; замечали их несогласия и иронически называли их "разъединенными посланниками Соединенных Провинций". Тщетно настаивали они на уничтожении шли, по крайней мере, на временном отменении акта мореплавания: парламент казался в этом отношении непреклонным, и вследствие ли внешних событий или вследствие оборота, который приняли сами переговоры, поддержание мира с каждым днем становилось сомнительнее и труднее .

Среди этих дипломатических волнений вдруг узнали, что 12 мая в дюнах, при дуврских аппрошах, голландский флот под командой Тромпа и английский флот под командой Блэка встретились и сразились. Узнав, что Тромп плавает в этих водах и опасаясь какого-нибудь неприязненного с его стороны намерения, Блэк направился туда и по прибытии тремя последовавшими пушечными выстрелами потребовал, чтобы голландский адмирал опустил свой флаг перед английской эскадрой. Тромп, не отвечая, пошел в открытое море. Он встретил шедший из Голландии пакетбот, который, без сомнения, привез ему приказания, потому что он вдруг поворотил назад и направился на Блэка, который, идя со своей стороны на Громпа, возобновил свое требование. Тромп, как по крайней мере рассказывал английский адмирал, пустил в корабль “Джемс", на котором находился Блэк, залп, причинивший ему сильное повреждение. "Невежливо со стороны фон Тромпа, - сказал Блэк, - принять мой корабль за развратный дом и так перебить в нем стекла", - и он, в свою очередь, тотчас открыл огонь по "Бредероду", адмиральскому кораблю Тромпа. Завязавшееся таким образом дело продолжалось больше четырех часов. У Тромпа было сорок два судна, у Блэка только двадцать три. На корабле английского адмирала было больше пятидесяти человек убитых или раненых; голландская эскадра потеряла одно судно. С наступлением вечера Тромп отплыл к берегам Голландии, и на утро Блэк уже не видел перед собой неприятеля .

Два весьма различные впечатления произвела эта новость: в Лондоне - ярость, в Гааге - тревогу. "Тромп пришел хвастаться перед нами в наших водах, - говорили англичане, - он хотел застать врасплох наш флот, чтобы атаковать и истребить его". "Тромпа пригнала к берегу бурная погода, - отвечали голландцы, - он удалился и готов был салютовать английскому флоту, в то время как к нему обратились с насильственным требованием и напали на него. Он только защищался и отступил, как только нашел возможность сделать это с сохранением собственной чести. Обладая превосходящими силами, он легко разбил бы английский флот, если бы имел это намерение". Эти ответы, особенно последний, встречены были в Лондоне с иронией, как ложь и почти как новое оскорбление, Народ резче прежнего выразил посланникам свою грубую неприязнь. Вдруг из Гааги прибыл (8 июня 1652 г.) четвертый чрезвычайный посланник, Адриан Пау, первый министр Провинции Голландии, уже известный и уважаемый в Англии, приверженец миролюбивой политики, человек благоразумный и сговорчивый; он привез от своего правительства самые убедительные отрицания всякого враждебного или оскорбительного для Англии намерения; он утверждал, что Тромп не имел никакой инструкции и вовсе не замышлял нападения на английский флот и что все происшедшее есть только следствие недоразумения и несчастной случайности. Он просил назначить следствие обо всем событии и о действиях обоих адмиралов, предлагая удалить Тромпа, если возводимая на него вина будет признана действительной; а между тем настаивал, чтобы переговоры были продолжены и доведены до конца. Пау приняли с большим уважением, но парламент и государственный совет в своих подозрениях и мнениях оказались непреклонными, и после многих совещаний, немного затрудненных настояниями голландских переговорщиков, они вдруг поставили предварительным условием, чтобы Соединенные Провинции вознаградили издержки, в которые они уже вошли, приготовляясь к войне, и чтобы затем были продолжены переговоры. Рассмотрев ближе тогдашние факты и документы, нельзя не убедиться, что несмотря на происки оранжистской партии, предводители Соединенных Провинций искренне желали мира, между тем как английские республиканцы, парламент и народ, по увлечению ли страсти или преднамеренно, упорно клонились к войне, в надежде утвердить свое первенство на морях или даже силой осуществить на Соединенных Провинциях свои честолюбивые виды, которые не удалось им выполнить путем дипломатическим. Поняв бесплодность своих усилий, Пау и его товарищи потребовали, наконец, прощальной аудиенции; они были приняты на другой день с большими почестями и выехали, передав парламенту бумаги, в которых их предложения и действия были, с точки зрения их, верно изложены и вполне оправданы. Через пять дней, 7 июля 1652 Г., парламент обнародовал, с изложением своих причин, объявление о войне, а через две недели появился манифест Генеральных штатов, принимавших гордо, хотя с сожалением, сделанный им вызов .

Хотя силы двух народов в сущности были весьма неравны, но они вступили в борьбу с одинаковым жаром и почти с одинаковой уверенностью. Флот Соединенных Провинций, по известности и искусству, стоял тогда выше английского флота; он образовался в течение более ста лет среди обширной торговли, среди завоевания отдаленных владений в Америке и Ост-Индии и обладания ими, среди трудных и опасных рыбных ловлей; их адмиралы в командовании большими флотами положили начало искусству правильных и сложных маневров, почти неизвестных в то время лучшим английским морякам, как признаются сами английские историки. Зато у англичан были корабли вообще больше и на них помещалось больше экипажа и орудий; народ этот был полон порывов самых энергичных: патриотизма, гордости, честолюбия и зависти, а для поддержания этих страстей он обладал страною, более населенной и более богатой, нежели Соединенные Провинции, и находившейся не под слабым и переменчивым управлением конфедерации штатов, а под единой властью революционного собрания, гордого своими внутренними успехами и привыкшего тратить людей и деньги для исполнения своих намерений. Блэк, месяц спустя после встречи его с Тромпом перед Дувром, имел под командой сто пять военных судов, на которых было три тысячи девятьсот шестьдесят одно орудие, и кроме экипажа, два полка пехоты. Голландцы были не менее деятельны в своих приготовлениях. Они наняли за счет государства все купеческие корабли больших размеров, заложили шестьдесят больших судов, вызвали к себе на службу за щедрую плату множество отличных иностранных матросов. И когда Тромп выступил в поход, у него был флот в сто двадцать кораблей, с которым, по убеждению голландских патриотов, можно было выгнать английский флот из всех морей .

21-го июня, прежде нежели голландские посланники оставили Лондон и война была официально объявлена, Блэк вышел из Дувра с шестьюдесятью кораблями, оставив товарища своего, сэра Джорджа Айскофа, защищать Ла-Манш, а сам направился к северу, частью для прикрытия многочисленных английских купеческих кораблей, возвращавшихся из Балтийского моря, частью для истребления голландских рыболовов, которые приплывали к берегам Шотландии и соседних островов для ловли сельдей. Этот промысел у голландцев был сильно развит; для него отправлялось огромное количество лодок с целыми семействами рыбаков; даже женщины и дети принимали в нем участие. Это было для бедного класса существование, а для государства - важная статья торговли и школа матросов. Более шестисот лодок различных размеров столпилось у северных берегов Шотландии, когда прибыл туда

Блэк; двенадцать голландских военных судов прикрывали эти рыболовные лодки. Внезапно напав на них с неизмеримо превосходящими силами, Блэк, несмотря на их мужественное сопротивление, потопил три судна, взял остальные девять, овладев шестьюстами рыболовных лодок, обложил их данью, состоявшей из десятой доли добычи и, по великодушному чувству человеколюбия, отпустил их с остальной добычей домой, внушив им, что они не могут являться в эти воды, если не получат на то дозволения государственного совета. Между тем Тромп, по возвращении голландских посланников, узнав от них о плане кампании английского адмирала и получив известие, что Блэк двинулся к северу, вышел из Текселя и быстро направился к Па-де-Кале с семьюдесятью девятью военными судами и десятью брандерами, рассчитывая разбить слабейший, в сравнении с ним, флот Айскофа и потом по берегам Англии сделать высадку или произвести опустошение. Страшная тревога распространилась в Лондоне и в соседних графствах; вооружилась милиция графства Кент; во многих прибрежных пунктах наскоро построили батареи; к Блэку слали гонца за гонцом с известиями о том, что происходило в Ла-Манше, с предписаниями немедленно возвратиться. Природа оказала парламенту помощь, которую Блэк не успел бы подать ему: посреди Па-де-Кале эскадра Тромпа была застигнута штилем, лишившим ее возможности двинуться с места, а когда штиль прекратился, поднялся ветер с берега, и такой сильный, что несмотря на все искусство и стойкость голландских моряков, им не было никакой возможности достигнуть английских берегов и атаковать Айскофа, укрывавшегося на своих рейдах под защитой береговых утесов. Отказавшись от исполнения того, что невозможно было исполнить, Тромп двинулся со своим флотом к северу, надеясь найти Блэка в разъединении с АйскофЬм, вда-ли от мест, из которых он мог бы получить подкрепление, и рассчитывая таким образом нанести самому английскому ад-миралу поражение, которого избег его товарищ. Действительно, 5 августа голландский флот встретился с англий- ским флотом между Оркадскими и Шетландскими острова-ми, Англичане были ослаблены, потому что Блэк, по полу-ченным из Лондона известиям, послал восемь кораблей на юг для подкрепления Айскофа; но, несмотря на то, он не :тал уклоняться от сражения и уже делал на своем адми- эальском корабле "Resolution" приготовления к нападению на Громпа, как вдруг заметил признаки, предвещавшие бурю. Предвидя, что в тот день невозможно будет сражение, он іриказал капитанам своих кораблей как можно надежнее укрыться в маленьком архипелаге Шетландских островов и там ржидать следующего утра. Буря настала и продолжалась всю ючь с такси страшной силой, как редко бывает даже в этих юдах; ветер, дождь, гром и темнота отнимали всякую возможность какого-нибудь согласного маневра и даже сообщена между кораблями. Голландский флот был рассеян и 'жасно разбит; многие суда совсем погибли в море и у бере- ов, другие занесены к самой Норвегии; брандеры разбиты в ¦уски, и когда рассвело, Тромп, вместо приведенной им пре- ;расной эскадры, увидел с палубы своего адмиральского ко- >абля "Brede rode" только носившиеся по воле ветра суда с изломанными мачтами, с лоскутьями парусов и едва боровшиеся с покрытым обломками морем. Он успел собрать олько сорок два судна и с ними, полный отчаяния, возвра- ился в Голландию, где встретили его изумление, горесть и [есправедливый гнев народа. Блэк, флот которого гораздо іеньше пострадал, преследовал голландцев в продолжение их тступления и, не успев настигнуть и поразить их, с оскор- ительной смелостью прошел вдоль западных берегов Со- диненных Провинций, потом возвратился в Ярмут с отня- ыми у неприятеля судами и девятьюстами пленными1.

Тромп был горд и щекотлив: уязвленный и проник-

Robert Blake. С.202-207. - Penn’s Memorials. T.I. - C.432-435. - /hitelocke. C.538-542. - Heath, Cronicle. C.597-589. - Le-CIere, list des Provinces-Unies, Т.П. - С.320-321. - Wicquefort. To же. - '.IV. - C.331-333.

шийся Негодованием вследствие ропота, поднявшегося против него потому только, что тишь и буря, одна после другой, помешали ему настигнуть неприятеля, он сложил с себя начальство над флотом. Впрочем, он придерживался оранжистской партии, и господствовавшие тогда предводители республиканской аристократии не старались его удерживать; они надеялись найти ему преемника, который достоин будет занять его место. Незадолго перед тем они отдали часть своих морских сил под команду Михаэля Рейтера, человека темного происхождения, пользовавшегося народной славой, любимого матросами, чуждого политических партий и всегда готового служить своему отечеству и скромно, и мужественно. Вступив на свой корабль "Нептун'' (10 августа 1652 г.), Рейтер тотчас вышел из Ла-Манша с тридцатью судами, встретил на высоте Плимута английский флот под командой Айскофа, состоявший из сорока судов, больших размеров и лучше вооруженных, нежели его суда, внезапно напал на него (30 августа 1652 г.) и принудил его отступить в портсмутский порт, оставив голландцев господствовать в открытом море. Рейтер сам, в припадке скромности, изумился своему успеху. "Когда Бог захочет вдохнуть мужество, - сказал он, - тогда только и одержишь победу: тут дело Божьего промысла, которое люди не сумеют объяснить". Парламент, недовольный Айскофом, отстранил его от командования, но без строгости, дав ему в награду 300 фунт, стерл. и столько же годового дохода с земель в Ирландии. Эскадру его отдали под команду Блэка. Генеральные штаты, со своей стороны, решившись энергично продолжать войну, вскоре после отставки Тромпа вооружили новую эскадру, и один из самых отважных предводителей аристократической партии, Корнелий Витт, назначен был адмиралом этой эскадры. Он был храбр до крайности и весьма опытен в морском деле, но жесток, вспыльчив, упрям и в то же время непредусмотрителен, не совсем любим матросами, которые боялись его строгости и не верили в его счастье. Этот выбор был сочтен более политическим, нежели военным, и возбудил недовольство между друзьями Тромпа, которых было очень много во флоте. Еще не выходя в море, когда только са-дились на суда, Витт уже должен был употребить строгость против нескольких непокорных. Рейтер получил приказание присоединиться к нему и быть под его начальством. Их силы, соединившиеся 3 октября 1652 г. между Дюнкирхеном и Ньюпортом, простирались до шестидесяти четырех судов. Блэк уже несколько дней крейсировал недалеко от этих мест, предводительствуя эскадрой в шестьдесят восемь судов и ища врага и боя. Узнав 8 октября, что голландский флот виден на северо-восток от Дувра, он быстро вышел перед своим флотом, подал кораблям сигнал сбора, а на своем отдал приказ: "Как только несколько наших соединится с нами, тотчас идти прямо в середину неприятелей". В военном совете, бывшем накануне на голландском адмиральском корабле, Рейтер подал мнение, что нужно скорей избегать, нежели искать сражения. Он находил, что многие корабли эскадры в плохом состоянии и недостаточно снабжены снарядами. Может быть, он и не вполне верил доброму расположению всех экипажей и даже всех офицеров. Корнелий Витт решительно стоял на том, чтобы дать сражение; и хотя в предшествовавшую ночь буря отнесла от него многие суда, которые не успели снова соединиться с ним, он принял атаку Блэка с жаром, которого пятичасовая несчастная борьба не охладила ни на минуту. Два голландских корабля пошли ко дну при первом ударе, другие два взяты на абордаж; многие капитаны медленно и вяло исполняли приказания адмирала. В начале дела он хотел поднять свой флаг на корабле, недавно бывшем адмиральском корабле Тромпа, но нерасположение экипажа обнаружилось в такой степени, что он отказался от этой мысли и остался на огромном и тяжелом корабле Ост-Индской компании. Рёйтер с находившимся под его командой авангардным дивизионом оказал чудеса искусства, мужества и самоотвержения. Витт своей непреодолимой храбростью привел даже врагов своих в восторженное изумление. Но усилия их были напрасны; перевес всюду остался на стороне англичан, и когда ночь покрыла обе эскадры, совершенно различные чувства пробудились на той и на другой: на английских кораблях кипела деятельность са-моудовлетворения и надежды; офицеры и матросы со всем усердием хлопотали об исправлении повреждений; собирали снаряды, готовились к завтрашнему бою; у голландцев, напротив, господствовало страшное недовольство и тревога. Витт снова собрал военный совет; он хотел с рассветом возобновить сражение, но из полученных, одно вслед за другим, сведений узнал, что двадцать капитанов, не ожидая никакого приказания и не дав никакого известия, под прикрытием ночного мрака отделились от флота и отплыли неизвестно куда. Рёйтер и все члены совета объявили, что вторая битва невозможна; надо было отказаться от нее и направиться к Голландии, чтобы там в портах и исправить эскадру, и получить от Генеральных штатов новые инструкции. Блэк преследовал голландцев, но не успел совершенно настигнуть их и несколько дней держался вдоль их берегов, гордый своей победой и жадно желая довершить ее .

Несчастье и страх учат народ быть справедливым. Вся Голландия вспомнила о Тромпе; он не сделал всего того, чего от него ожидали, но его не разбили; его одолела буря, а не англичане. Между тем, он двадцать лет водил голландские флоты против испанских флотов; он завоевал на море независимость своего отечества. Все знали, что он заклятый враг английских моряков, потому что еще в детстве был взят в плен английским крейсером, который больше двух лет держал его у себя на корабле. Общий голос побуждал Генеральные штаты снова вверить ему команду над флотом. Датский король, возмущаясь морским преобладанием Англии, употребил свое влияние в Гааге, чтобы склонить на это штаты. Тромп был призван; все морские силы государства отданы под его команду: Корнелий Витт, Рейтер, Эвертц и Флоритц, славнейшие голландские моряки, даны ему в качестве вице-адмиралов. Витт отказался, ссылаясь на нездоровье; он в самом деле был болен усталостью, печалью и досадой. Рёйтер охотно согласился. Нашелся союзник, более блестящий, нежели сильный, - Карл II, который предложил Генеральным штатам свою службу в качестве простого волонтера на одном из кораблей их эскадры. По его словам, он был уверен, что многие капитаны английского флота ждут только случая перейти к нему и воспользуются тем, что увидят его перед собою. На совете Иоганн Вит, бывший тогда первым министром Провинции Голландии, отклонил Генеральные штаты от принятия этого предложения. Если эни не хотели поставить судьбу свою в зависимость от э ес пу б лики - цар еу б и й цы, то еще более не должны были летать свое дело с делом изгнанного короля. Когда таким )6разом штаб был сформирован, Тромп с жаром принялся за дело, чтобы скорей исправить эскадру; все порты, tee арсеналы Соединенных Провинций раскрыли свои редства. Парламент и Блэк думали, что несколько месяцев не потребуется с их стороны новых усилий: тогда имняя морская кампания самым храбрым морякам каза- ась почти невозможной; Многие части английского флота ыли посланы на их отдельные стоянки - к Балтийскому орю, на север Шотландии, к западному входу в Ла- 1анш. Блэк, скромный даже среди славных успехов и эстоянно беспокоившийся о лежащей на нем ответствен- эсти, просил парламент назначить к нему морскими ко- мандирами двух опытных генералов, которые бы разделяли с ним труд командования. Монк и Дин получили это назначение, но они еще заняты были завершением покорения Шотландии, и Блэк, в ожидании их прибытия, крейсировал со своей эскадрой между графством Эссекс и Гампшейром, как вдруг дошел до него слух, что сильная голландская эскадра выступила под командой Тромпа, и через несколько дней с юта своего корабля "Триумф" завидел он эту эскадру, шедшую на всех парусах между Дувром и Кале. Она состояла из семидесяти трех судов, а у Блэка было только тридцать семь. Он созвал на своем корабле военный совет, больше для того, чтобы дать капитанам инструкции, нежели для того, чтобы советоваться с ними, потому что он уже решился вступить в сражение; он передал им свою пламенную уверенность, и на другой день (30 ноябри 1652 г.) завязалась битва с равным с обеих сторон ожесточением. Это был ряд отдельных схваток, тяжесть которых преимущественно падала на Рейтера, Эвертона и Тромпа со стороны голландцев и на Блэка со стороны англичан. Блэк некоторое время был окружен множеством неприятельских кораблей, которые схватывались с ним три раза и три раза были отражаемы. Если бы не неизменная стойкость двух его судов Saphyr и Vanguard, которые подоспели к нему на помощь, английский адмиральский корабль пал бы под ударами превосходных сил неприятеля. Туман и ночь разлучили наконец две эскадры, но эскадра Блэка уже была вне возможности биться: два ее корабля, “Garland” и “Fortune”, после самого энергичного сопротивления достались в руки голландцев; многие другие, потеряв мачты и снасти и лишившись экипажа, не могли держаться в море. Блэк отступил в воды Темзы, чтобы исправить свои суда, послать за рассеянными по разным местам частями флота и безопасно ожидать их возвращения. Тромп прошел победителем по всему Ла-Маншу с привязанной к вершине грот-мачты метлою, издеваясь таким образом над англий- сними морскими силами в тех самых водах, где они считали себя полными властелинами. Генеральные штаты, проникшиеся гордостью еще больше, нежели их адмирал, официально известили иностранные государства о своей победе и положили запрет на всякое сношение и сообщение с Британскими островами, считая себя в силах держать их таким образом в блокаде .

Блэк объявил о своем поражении без утайки и смущения, с самоотвержением твердым и грустным. "Считаю обязанностью, - писал он государственному совету (1 декабря 1652 г.), - довести до вашего сведения, что много было низостей не только между купеческими судами, но и на многих государственных кораблях. Я прошу убедительно послать кого-нибудь для беспристрастного и строгого исследования образа действий многих командиров, чтобы вам было известно, кому именно можно и кому нельзя доверять. Потом будет время устранить другие причины зла, в особенности недостаточное число матросов и упадок их духа... Что касается собственно меня, то надеюсь, что вы не найдете неуместной мою покорнейшую просьбу снять с меня, вашего недостойного слуги, бремя слишком тяжелой по моим силам обязанности... так, чтобы я мог провести остаток жизни вдали от дел, моля только Бога о ниспослании его благословения на вас и на наш народ . Государственный совет исполнил все, о чем просил Блэк, кроме тою, что он просил собственно для себя. Три члена совета были посланы на флот и подвергли строгому исследованию образ действий офицеров; многие из них были уволены от службы, некоторые даже арестованы; родной брат адмирала Вениамин Блэк, заподозренный в небрежном исполнении своего долга, был разжалован и удален с флота. В то же время все суда, какие только можно было взять из соседних портов, потребова- ны на соединение с флотом. Решили, что число экипажей и морских войск будет простираться до тридцати тысяч человек. Отовсюду брали материалы, необходимые для вооружения и исправления снастей. Монк и Дин получили приказание быть готовыми сесть на суда, чтобы принять участие в ответственности и опасности флота. Что же касается самого Блэка, то государственный совет написал ему, что "отнюдь не соглашаясь на его просьбу об отставке, он дает ему все требуемые им силы и предоставляет полную свободу употреблять их по его усмотрению, как признает полезным для собственной защиты и на службу республики” .

Через два месяца после понесенного поражения Блэк вышел из устьев Темзы с шестьюдесятью военными судами. Два опытнейшие в целой стране моряка, Пэнн и Лаусон, командовали у него один авангардом, другой - арьергардом; при нем находились два мужественнейших генерала сухопутной армии, Монк и Дин, и тысяча двести человек испытан-ного в боях войска; сверх того, еще двадцать судов, пришедшие из Портсмута, соединились с ним в Па де Кале. Республика еще ни разу не выставляла в море такого многочисленного, так хорошо вооруженного и так хорошо предводительствуемого флота. Блэк направился к западу Ла- Манша, полный нетерпения и надежды скоро встретить неприятеля; он знал, что около этого времени Тромп должен возвращаться от западных берегов Франции, куда ходил он для прикрытия и для сопровождейия в Голландию богатого каравана купеческих судов, собравшихся около острова Рэ. Действительно, 18 февраля 1653 г., рано утром, между мысом Гаг и полуостровом Портландом показался голландский флот, и сам Блэк со своего адмиральского корабля "Триумф" один из первых завидел его приближение. Семьдесят пять военных судов и шедшие под их защитой двести пятьдесят купеческих кораблей покрывали вдали море. В эту минуту в соединении с Блэком были оба вице-адмирала, Пзнн и Лаусон, но не вся его эскадра; между прочим, Монк с одним дивизионом оставался позади. Тромп узнал минутное превосходство своих сил и, приказав прикрываемому им каравану отойти в сторону, решился тотчас же вступить в бой. В то же время Блэк шел на него, и корабль "Триумф" послал залп кораблю “В rede rode” Тромп выдержал огонь, не отвечая на него, но когда два корабля сошлись на ружейный выстрел, голландцы дали англичанам свой первый залп, потом, повернув борт, - другой и вдруг, снова зарядив орудия, обошли неприятеля и пустили в другой его борт третий залп, который в снастях и экипаже "Триумфа" произвел страшное опустошение. Увидев адмиральский корабль в огне и обломках, вице-адмирал Пэнн быстро явился к нему на помощь и, в свою очередь, напал на Тромпа. Вся английская эскадра постепенно собралась, и жестокий бой завязался по всей линии флотов. Он продолжался весь день с переменным счастьем, которое с каждым часом усиливало рвение сражавшихся и то на той, то на другой стороне возбуждало надежду на торжество. Тромп, Рейтер, Вильдт, Крёйк, Сверс - со стороны голландцев; Блэк, Пэнн, Лаусон, Баркер - со стороны англичан оказали чудеса мужества и стойкости. Рей-тер, окруженный англичанами в ту минуту, когда он взял на абордаж один из их кораблей, едва сам не попал в их руки. Ни один из английских кораблей не пострадал до такой степени, как адмиральский корабль. Капитан этого корабля Андрей Балль и адмиральский секретарь Спарро были убиты подле самого адмирала; больше половины экипажа погибло под ударами го.\ландцев; сам Блэк был тяжело ранен в бедро пулей, которая после него еще ударила в стоявшего за ним генерала Дина. Впрочем, с приближением вечера Блэк, считая перевес за собой, приказал нескольким судам направиться к голландскому каравану и не дать ему ускользнуть. Тромп заметил этот маневр и скоро отступил с главной частью своей эскадры для прикрытия каравана. Наступила ночь и прекратила все действия. На рассвете следующего дня Тромп расположил свою эскадру так, чтобы обезопасить от неприятеля караван, и пошел к Кале; Блэк пустился за ним со всеми своими силами, настиг его около полудня, и битва возобновилась с прежним ожесточением. Рёйтер, все тот же храбрейший и неутомимейший из голландцев, еще раз едва не попал в руки англичан и был обязан своим спасением только бдительности Тромпа, который, увидев его в страшной опасности, тотчас дал приказание подкрепить и выручить его. Но усилия голландского адмирала на одном не могли сосредоточиться: он должен был, сражаясь, беспрестанно прикрывать караван и мало-помалу приближаться к берегам Голландии, чтобы поставить его, наконец, вне опасности. Второй день был для него не так счастлив, как первый: четыре или пять судов у него были взяты или истреблены. Вследствие ли недоброжелательства партии или из слабости, некоторые его капитаны при наступлении вечера велели сказать ему, что у них нет пороха и что они не могут больше участвовать в сражении. Он приказал им удалиться в течение ночи, боясь на другой день измены или какого- нибудь заразительного примера трусости. Блэк, заметив на другой день, что голландская эскадра уменьшилась, с новым жаром возобновил'и нападение на Тромпа,, и преследование каравана. Ни искусство, ни энергия голландского адмирала не ослабели ни на минуту; он продолжал биться, с величайшим трудом собирая расстроенный караван и постепенно отступая вдоль французских берегов, чтобы достигнуть наконец берегов своего отечества. Он достиг их, наконец, на четвертый день, благодаря своей разумной и неодолимой твердости, потеряв, однако, по отзывам голландцев, девять кораблей военных и двадцать четыре купеческих, а по уверению англичан, семнадцать судов военных и более сорока купеческих. Генеральные штаты в этом несчастье показали себя- достойными геройских заслуг их флота, потому что явили полную справедливость: не только они выразили свою признательность Тромпу, Рейтеру, Эвертону и Флоритцу, но, чтобы отблагодарить их блистательно, сделали им подарки, а отдельные штаты Провинции Голландии прибавили еще особые подарки собственно от себя. Парламент, со своей стороны, предался, может быть, уже чересчур шумно порывам радости: он не только объявил командирам эскадры официально благодарность и принял меры, сначала посредством подписки, потом от имени государства, к обеспечению семейств моряков и солдат, павших в сражении, но еще предписал по всей республике совершить торжественное благо-дарственное молебствие. Отовсюду, где были вы сажены на берег голландские пленные, их вели на Лондон под прикрытием кавалерийских отрядов, и во всех городах, когда они проходили через них, звонили в колокола, чтобы славить победу, перед которой было столько тревоги и которая стоила таких огромных усилий .

Эта победа была в одно и то же время и действительная, и пустая: то была только новая перемена в борьбе, уже и без того обильной переменами, а не одна из тех торжественных побед, которые исчерпывают вопрос и решают судьбу государств. Еще недавно победоносные, Соединенные Провинции были теперь побеждены, но не подавлены. Скоро стало известно, что в их портах приготовляется новая эскадра. Из каждого сражения, кто бы ни остался в нем победителем, война снова возникала еще губительнее, еще ожесточеннее.

Католические континентальные державы, в особенности Франция и Испания, с тайным удовольствием смотрели на эту жаркую борьбу двух протестантских республик, к кото-рым они, несмотря на свою угодливость, питали только недоверчивость и недоброжелательство. Английский парламент не умел ни остаться истинно нейтральным между па-

. ЧАСТЬ II. КНИГА ТРЕТЬЯ

-- ¦¦ *—m—і—і—гтг.‘L* -

рижским и мадридским дворами, ни обеспечить себе решительным выбором один из двух союзов; при своей нереши-тельности, он постоянно склонялся на сторону Испании, бездейственная и падающая политика которой не могла дать ему никакой существенной помощи, а Франции он показывал только неприязненную холодность, тогда как эта держава, при ее честолюбивой деятельности и возраставшей силе, могла бы сделаться для него полезной союзницей. Оба двора оставались неподвижными, стараясь скорее разжигать, нежели утолять войну. Протестантские северные дворы, в том числе Дания и Швеция, разделялись между двумя республи- ками-соперницами. Датский король Фридрих III сначала ви-димо заискивал расположение в Лондоне, а потом принял сторону Соединенных Провинций, с которыми связывали его торговые интересы и прежние трактаты. Шведская королева Христина показывала более расположения к Британской Республике, но не высказывала и не давала ей никакой поддержки. Честолюбивая и недальновидная надменность рес-публиканского парламента расстроила все внешние сношения Англии и ввела ее в политику, которая поссорила ее с естественными друзьями, не доставив ей ни одного союзника .

Внутри республики эта политика народу стоила огромных налогов, а новому правительству внушала усиленную тиранию. Надо было постоянно содержать армию на военном положении для защиты республики от домашних недоброжелателей и беспрестанно усиливать флот для защиты страны от внешних врагов. В декабре 1652 г. парламент назначил для этой двойной издержки в течение следующего года по 120 ООО фунт, стерл. (три миллиона франков) в месяц, из которых 80 ООО фунт, стерл. на сухопутную армию и 40

фунт, стерл. на флот, а в продолжение 1653 г. несколькими частными постановлениями парламента этот бюджет, признанный недостаточным, еще возвышен. А так как общественные налоги, хотя очень уж тяжкие, еще не соответствовали таким потребностям, то беспрестанно надо было прибегать то к новым продажам коронных и церковных имуществ, то к новым конфискациям доходов с имений или даже самих имений виновных роялистов. R ноябре 1652 г. парламент постановил: парки и замки Уиндзор и Гемтон-Корт, Гайд- Парк, парк Гриничский и Соммерсет-Гоуз продать и выру-ченные деньги употребить на морские расходы; были также предложены билли о продаже королевских лесов и даже некоторых церквей, которые предполагали разрушить. Многие из этих мер не имели последствий или позже были отменены, но конфискации или штрафы, наложенные на роялистов, постоянно были взыскиваемы со всей строгостью. В 1651 г. в то самое время, когда прерваны были переговоры с Со-единенными Провинциями, семьдесят богатых кавалеров были приговорены к конфискации всех их имуществ, вещественных и личных. В продолжение следующего года, при требовавшихся военных расходах, еще двадцать девять кавалеров подверглись той же участи, а шестистам восьмидесяти двум дозволено выкупить их секвестрованные имения, но не иначе, как с уплатой республике в течение четырех месяцев третьей части стоимости этих имений. Гражданская тирания бралась удовлетворить нуждам, которые создавала дурная внешняя политика .

Единое и бесспорное правительство не захотело бы долго переносить это бремя. Республиканский парламент, среди своей лихорадочной восторженности, был слаб и шаток, потому что в нем действовали страшные внутренние несогласия, а Кромвель, могучий и в то же время праздный, только и делал, что пользовался его ошибками и рыл под ним яму.

(К странице 290) ДЕ КРУЛЛЕ КАРДИНАЛУ МАЗАРИНИ

Лондон, 21 июня 1649 Г. ...На банкете, который город дал парламенту и офицерам армии, предполагалось раздать несколько почетных знаков, что отложено было до другого времени. Когда прибыл туда председатель, его встретил лондонский мэр и, как бы признавая в лице его верховную власть государства, — так как он был главой парламента — вручил ему жезл и шпагу, что прежде делали королям...

(Французские архивы иностранных дел)

II

(К странице 400)

ДОН АЛОНЗО ДЕ КАРДЕНЬЯ ДОНУ ИЕРОНИМУ ДЕ ЛА ТОРРЕ Лондон, 30 июня 1650 г.

Милостивый государь,

Я очень нуждался в благосклонном уведомлении меня о том, что вы пишете мне в письме вашем от 25 октября, которое дошло до меня вместе с депешей его величества от 24 числа, потому что, как вижу из него, мне должно будет еще долго ждать и долго страдать. Здесь очень недовольны медленностью удовлетворения, которого они требовали, и у меня нет человеческих средств успокоить их... Всего прискорбнее для меня видеть, что все усилия мои будут совершенно напрасны, что интересы его величе-ства подвергнутся неприятности, и что мы лишимся важной выгоды поддерживать разъединение между здешним правительством и нашими неприятелями. Ко-гда будут искать средства против зла, то увидят, что случай прошел и что приказания даны слишком поздно. Я сильно опасаюсь, чтобы этот несчастный случай убийства Ашама не послужил причиной многих затруднений и неприятностей, если только не накажут виновных, которые так охотно и так слепо подверглись столь явной опасности и лишили нас всех выгод, которые могли мы извлечь из Англии. В самом деле, чрезвычайно удивительно, что до сих пор еще не найдены средства покончить с таким ужасным происшествием и что в Испании есть члены духовенства, которые оправдывают преступление, не делая никакого различия между случаями частными и преступлением, столь публичным и столь важным, преступлением, которое оскорбляет авторитет его величества, унижает интересы государства и которое может быть причиной множества неприятных последствий.

Что касается шотландской войны, я могу вам сказать, что, независимо от осады эдинбургской крепости, которая уже зашла далеко, здесь получено известие о другой победе генерала Кромвеля над шотландцами, потерявшими в этом случае три тысячи человек убитыми, ранеными и пленными. Из Ирландии извещают, что католики, видя, что им невозможно держаться, намереваются послать в парламент депутатов с целью попробовать заключить с ним договор и получить возможно лучшие условия.

(Симанкские архивы) Ш

(К странице 400) ЛЮДОВИК XIV К КРОМВЕЛЮ

Сен-Жермен, 2 февраля 1649 г. Господин Кромвель! Я так глубоко тронут дурным положением моего брата, дяди и кузена, короля великобританского, что не могу скрывать это долее, не узнав истинных намерений тех людей, которые держат его королевскую особу в своей власти, потому что не могу себе представить, чтобы то, что здесь говорится, могло иметь другую цель, кроме его оправдания, к стыду его обвинителей; И так как вы один из тех, которые могут много в этом помочь, то я пишу к вам в особенности, по совету правительствующей королевы, нашей государыни и мате- ри. Письмо это передаст вам Варенн, член моего государственного совета и один из моих придворных кавалеров, которого я посылаю нарочно, с целью сообщить вам, что у вас есть случай отличиться, совершив должный подвиг в пользу вашего государя, воспользовавшись властью, которую оружие дало вам над ним, дабы восстановить его в достоинстве и правах. Это для вас было бы выгодно, ибо доставило бы вам заслуженную награду и возвратило бы благосостояние вашему отечеству, о спокойствии которого вы должны заботиться: исполнением этого вы меня обяжете и приобретете мое к вам доброе расположение. Мне очень хочется знать ваше мнение и думать, что вы воспользуетесь случаем возвратить вашему государю принадлежащие ему знаки величия и власти, совершив славный подвиг, который сделает вас достойным всяких почестей и милостей, в особенности со стороны короля, в чем порукою будет данное мною вам слово. Подробное же объяснение моих намерений услышите вы от г. Белльевра, моего посланника, и от упомянутого Варенна, к которому вы будете иметь полное доверие. Поручая им распространяться далее об этом предмете, я, однако, буду молить Бога, чтобы он помог вам, и т.д.

IV (К странице 400) ЛЮДОВИК XIV К ФЕРФАКСУ

4 февраля 1649 г.

Господин генерал Ферфакс! Мы всегда думали, что вы приняли командование английскими войсками с единственной целью упрочить спокойствие народов под справедливым и законным владычеством их короля, и не можем вообразить, чтобы его королевская особа, подпав под вашу власть, могла подвергнуться еще большему оскорблению, и что если у вас есть какие-нибудь основания, которые убедили вас пойти так далеко, то теперь вы можете понимать вещи лучше и, увидев, в чем его единственное достоинство, не потеряете случая увеличить ваше собственное счастье, восстановив его. Почему, если просьбы мои могут быть действительны и если в настоящем случае устроится какое-нибудь согласие, я не только буду вам благодарен, но хочу быть порукою в исполнении обещаний, которые даст вам упомянутый король, мой брат, дядя и кузен, И обдумывая то, что подробнее изложат вам гг. Белльевр и Варенн, я нахожу повод твердо надеяться на ваш великодушный характер, который озарится новым блеском славы, если обнаружится невинность короля, и не будучи в состоянии представить себе, чтобы кто-то захотел презреть мои настоятельные просьбы в таком справедливом и благоразумном деле, которое так близко моему сердцу по крови и братству, я убежден, что, выслушав то, что я поручил передать вам через моего посланника и поименованного Варенна, вы примете решения, соответствующие чести вашего звания и долгу подданного к своему королю и отечеству. Возлагая на вас надежды, я буду молить Бога, чтобы он помог вам, и т.д.

(Бриенские рукописи. - Императорская библиотека)

V

(К странице 402) ДОН АЛОНЗО ДЕ КАРДЕНЬЯ К ИСПАНСКОМУ КОРОЛЮ (ФИЛИППУ IV) Лондон, 15 января 1649 г.

Ваше величество,

В письме моем от 18 декабря я представил вашему величеству то, что сделали индепенденты до сих пор, со времени прибытия своего в Лондон; с той поры дела шли очень быстро и достигли того положения, в каком в эту минуту находится король (Карл I), которого из замка Горст перевезли в Уиндзор, отстоящий на двадцать миль отсюда; там содержат его под сильным и строгим надзором; никому не позволено разговаривать с ним; ему отказывают в предметах, необходимых для письма, и небольшому числу прислуги, которая ему оставлена, запрещено во время служения становиться на колени и соблюдать относительно его обычные церемонии и формы уважения, которые оказывали ему прежде; в объявлениях, напечатанных на этих днях, его называют просто Карлом Стк>артом, без всяких титулов. Не говоря уже о наглости подобного обращения, тут заключается оскорбление его прав, потому что если его даже лишают короны Английского Королевства, у него все еще останутся короны шотландская и ирландская, которых парламент не может отнять у него...

... Королева великобританская писала парламенту и генералу Ферфаксу, и французский посланник получил письма, адресованные на имя парламента. Говорят, что он (парламент) не распечатал их, потому что адрес составлен был не по требуемой форме; письма эти, как рассказывают, заключались в просьбе дать пропуск для прощания с королем, прежде чем начнут судить его величество.

Уже несколько дней носится слух, что сюда приедет французский посланник ходатайствовать в пользу короля. Но до сих пор не говорят, кто будет этим посланником, потому что у принца Конде, о котором говорили, много дела будет и там (во Франции). По последним дошедшим сюда известиям, в Париже были беспорядки, заставившие их христианские величества, в ночь накануне Богоявления, бежать из этой столицы. Также разнесся слух, распространенный, как мне кажется, друзьями короля, что ваше величество пришлете чрезвычайного посланника с такой же целью, и два дня назад, когда увидели, что дело короля принимает все худшее положение, некто, подосланный приверженцами королевской и пресвитерианской партии, приходил убеждать меня, что так как дело касается всех королей и так как сохранение монархии в лице этого короля (Карла I) очень важно, то побуждаемый интересами вашего величества и обязанностью заплатить за дружбу, которую ваше величество постоянно питали к королю Карлу, я должен испросить аудиенцию у обеих палат пар-ламента и у военного совета, и, употребив все доброе усердие и поспешность, требуемую обстоятельствами, объявить, что обращение с королем сильно тронет ваше величество, и даже употребить угрозы. Он присовокупил, что такой поступок впоследствии оценен будет сыновьями короля, так как, вероятно, корона возвратится к одному из них. Выразив сожаление, что дела в таком бедственном положении, и сильно опираясь на впечатление, которое весть (о таком несчастье) произведет на ваше величество, я отвечал, что не сомневаюсь, чтобы ваше величество, в случае надобности, не назначили чрезвычайного посланника для представления здесь вашей особы или чтобы вы не изволили дать мне особенных приказаний на таковые действия, но что без этих приказаний я не осмелюсь взять на себя столь важного дела. Этот же господин сказал мне, что великобританская королева, как думают, будет письмом просить меня употребить с моей стороны, старания; но я сомневаюсь в этом, потому что она, вероятно, поймет, что так как извинения мои основываются на неимении Инструкций, то я и ей буду отвечать то же самое, в особенности потому, Что она не может не знать, что какие бы усилия ни были употреблены, это не помешает парламенту и войску идти, относительно короля, тем же путем, какой они избрали. Индепенденты, из желания ли соединиться с английскими католиками и воспрепятствовать им оказать какую-нибудь демонстрацию в пользу короля, или потому, что такой образ действия согласен с духом этой секты, свободой совести, внушили католикам надежду на эту свободу, и последние сильно рассчитывают приобрести ее или, по крайней мере, получить позволение отправлять свое богослужение или видеть отмену уголовных законов, действующих против них. Вот все, что я могу сказать об этом вашему величеству. Да сохранит Бог и пр.

VI (К странице 402) ДОН АЛОНЗО ДЕ КАРДЕНЬЯ К КОРОЛЮ ИСПАНСКОМУ Лондон, 18 февраля 1649 г*

Ваше величество,

В письме моем от 12 сего месяца я донес вашему величеству о печальном конце великобританского короля и отложил до настоящего времени изложение того, какой оборот принимают дела этой страны. Господствует все-общее мнение, что монархическое правление уступит место правлению народному учреждением республики, проект которой, как уверяли меня, уже составлен и скоро будет обнародован. Говорят также, что настоящий парламент продолжится до конца будущего апреля, что тогда он ра-зойдется, оставив комитет, составленный из двадцати пяти человек или более, облеченный верховной властью, до первого четверга июня - время, когда вступит в действие новое правительство* составленное из четырехсот нредста-

481

История английской революции, 2 том.

вителей народа, избранных от графств и городов Англии, так как каждый избирательный округ будет обязан избрать известное число депутатов по форме, которую определит парламент прежде, нежели разойдется; депутаты эти будут, так сказать, поверенными от избравшего их графства или города, подобно тем, которые до сих пор составляли палату общин. Таким образом, парламента больше не будет, и предполагаемое учреждение тем отличается от парламентов, что оно будет постоянное; только члены его будут избираться на два года. Полагают, что такой проект составлен с целью исключить из правительства страны дворянство и всех титулованных особ, ис-ключая того случая, если они будут избраны каким-либо графством или городом. Так как индепенденты и этим ос-тавались недовольны, то палата общин, мнением 16 сего месяца, решила, что впредь уже не будет существовать верхняя палата, или палата баронов. Эту систему приняла она с целью изгладить из ума большинства неприятное впечатление, произведенное казнью короля, давая понять, что как скоро палата лордов устранена от всякого участия в правлении, дела страны нераздельно останутся в руках народа и что через это возрастут его сила и власть. Вследствие этих постановлений произойдут большие перемены в законах, которые до сих пор составлялись в духе монархического устройства страны, так что уже теперь занимаются их изменением и составлением положений, отменяющих старые законы. Надеются, что в число законов, которые определено отменить, войдут уголовные законы против католиков - обстоятельство, которое, если оно действительно имеет место, должно приписать особенному предопределению Бога, желающего показать неизменность своих определений, потому что такими таинственными и неожиданными путями подает он утешение этим бедным католикам, которые терпели столь ужасные гонения. Уже в настоящее время, благодаря индепенден- там, католики могут свободно жить в здешней столице и DO всей стране, нисколько не опасаясь обиды от кого бы то ни было, хотя, впрочем, тут можно видеть хитрость •этих людей (индепендентов), именно, намерение привлечь к себе католиков, смягчив строгости, которым подвергались они со стороны пресвитериан.

Так как короля нет более в живых, а потомство его лишилось короны, то верительные грамоты всех посланников, кажется, потеряли свою силу, и всякому государю должно будет дать своему послу новую грамоту, чтобы уполномочить его не только перед настоящим парламентом, пока он будет существовать, но и перед правительством, введение которого предполагается. Этим верительным грамотам должно, кажется, предшествовать признание нового правительства как законной власти, и в письме к нему должно употребить приличные формулы и обращаться к нему, как к государю - титул, на который оно будет претендовать. Сознавая всю важность этого пункта, я долгом счел обратить на него внимание вашего величества с тем, чтобы вы изволили дать мне приказание, какое за-благорассудите. Эти-то предвиденные мною затруднения побудили меня представить вашему величеству, в донесении моем от 20 августа прошедшего года, переданном вам секретарем Иеронимом де ла Торре, что интересы вашего величества требовали бы иметь здесь не посланника, а просто агента, обязанного доносить о том, что происходит, до тех пор, пока дела не примут настоящего своего положения и когда можно будет видеть, к чему придет новое правительство. Теперь же, я думаю, что если бы ваше величество согласились с этим, была бы возможность избегнуть затруднений, которые непременно должны возникнуть в случае, если ваше величество не изволите ни признать правительство, которое предполагается учредить, ни возобновить мне верительные мои грамоты; если бы это правительство потребовало их у меня, а я не мог бы их представить ему, оно перестало бы смотреть на меня как на официальное лицо и посланника вашего величества.

VII (К странице 420)

ЗАПИСКА, ПРЕДСТАВЛЕННАЯ КОРОЛЮ ФИЛИППУ IV ЛОРДОМ КОТТИНГТОНОМ И СЭРОМ ЭДУАРДОМ ГАЙДОМ, ПОСЛАННИКАМИ КАРЛА II

Май, 1650 г.

Ваше величество!

Мы убеждены, что ваше величество нисколько не сомневаетесь в нашей полной преданности вашей пользе и что с тех пор, как мы имеем честь быть принятыми при этом дворе, мы присоединили, как и подобает верным слугам вашего величества, к усердию для службы нашего государя-короля, почтение и уважение, должные вашему величеству, стараясь не предлагать ничего, что могло бы причинить затруднение вашему величеству или служить к пользе ваших врагов. Но мы питаем твердую надежду, что если Бог, по своему великому милосердию, преклонит сердца врагов вашего величества к справедливому миру и освободит ваше величество от войн, которые вы теперь должны поддерживать, то ваше величество непременно примете к сердцу столь законное дело великобританского короля и будете стремиться к этому с настойчивостью, которая будет соответствовать вашим благородным королевским и христианским склонностям, и, между прочим, ваше величество окажете королю, нашему государю, столько пособия, сколько позволят вам собственные дела ваши, и что вы ободрите его, чтобы он мог сохранить в себе доверчивость, с которой прибег к вашему величеству, решившись заключать только такие союзы, которые согласовались бы с его сочувствием к католической религии и к интересам вашего величества. Эта преданность пользам вашего величества, которая соединяется у нас с усер-дием и заботливостью о чести и интересах нашего короля, обязывает нас доложить вашему величеству, что мы узнали о прибытии в Андалузию одного человека, состоящего агентом страшных и кровожадных английских мятежников, который едет к здешнему двору с письмами, адресованными к вашему величеству от этих разбойников. Мы извещены, что он имеет главным поручением подкупить англичан, которые по силе договоров, живут во владениях вашего величества, и заставить их выйти из послушания и верности, которые они должны иметь к своему королю, предложив им известные клятвы, образец которых везет он с собою, а также с помощью угроз и других средств. Весьма естественно думать, что вместе с другими инструкциями дано ему поручение стараться распространять между подданными вашего величества ту же отраву - это столь заразительное начало, излучающее презрение ко всякому правительству, ко всякой власти, преимущественно к власти монархической, и, кроме того, стараться привить им дух равенства и анархии. В самом деле, человек этот не имеет претензии на то, что он послан каким- нибудь похитителем власти, вооружившимся против своего законного короля. Он идет во имя этой гнусной черни, которая предала достоинство и святые обязанности королей презрению и народной тирании и которая омыла руки в крови своего короля, помазанного и коронованного, без всякой причины и предлога, а потому только, что он был король. Люди эти объявляют себя публично врагами всякого монархического правления, и в том статуте, или акте парламента, как они его называют, посредством которого они хотят уничтожить и разрушить монархическое правление Англии, они нападают и на все другие, преимущественно же с сильной злостью и наглостью на священную особу вашего величества; с крайней надменностью ухудшают они справедливый и благоразумный образ действия вашего величества в Неаполитанском Королевстве, стараясь таким образом подстрекнуть подданных вашего величества в этой стране. В случае, если ваше величество не- достаточно извещены обо всем этом, мы вам представим, если прикажете, копии с акта, о котором мы говорим.

Мы очень хорошо знаем и совершенно убеждены в отвращении, которым исполнено сердце вашего величества против этих мятежников и цареубийц, и потому не можем опасаться, что ваше величество согласитесь сделать этому человек такой прием, из которого видно было бы какое- либо доверие к пославшим его; и мы не можем представить себе, чтобы ваше величество, будучи первым и един-ственным государем, которому король наш предложил не только вечную дружбу, но даже все то, что он имеет, и все то, на что может надеяться, стали первым и единственным государем, который своей благосклонностью окажет доверие и даст вес новому правлению и власти этих мятежников, столь гнусным образом умертвивших отца- короля. И вот поэтому-то мы почтительнейше представляем вашему величеству и доводим до сведения, как преданные слуги его, что до тех пор, пока этот человек останется во владениях вашего величества, необходимо будет наблюдать за его поведением, его происками и его разговорами, во избежание опасности, чтобы он сам не возымел пагубного влияния на мир и спокойствие вашего величества и ваших владений. Мы просим ваше величество, от имени нашего короля и во имя его чести, чтобы человек этот не пользовался при здешнем дворе никаким доступом и никакой милостью, которые привлекают к нему англичан, находящихся во владениях вашего величества, ибо с помощью этих милостей он может совратить англичан и отвлечь их от верности, которой они обязаны своему законному государю, что легко может случиться, если эти англичане найдут здесь покровительство через какое-нибудь другое посредничество, а не через короля, нашего государя.

Да сохранит Бог и споспешествует благоденствию вашего католического величества, чего желаем и мы и в чем имеет необходимость целый мир.

Коттиштон, Гайд

VIII

(К странице 420)

ПЕРВЫЕ РАССУЖДЕНИЯ ИСПАНСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО СОВЕТА О ТРЕБОВАНИЯХ ПОСЛАННИКОВ КАРЛА М

Мадрид, 10 мая 1650 г.

Государственный совет, в котором принимали участие дон Франциско де Мело и маркиз Вальпарайзо, выражает свое мнение о содержании записки, представленной посланниками английского короля.

Ваше величество,

Согласно приказаниям вашего величества, от 21 минувшего апреля, рассматривали в совете, в котором принимали участие дон Франциско де Мело и маркиз Вальпарайзо, записку, представленную вашему величеству по-сланниками великобританского короля. Они выражают в ней твердую свою надежду, что ваше величество серьезно поддержите дело их государя, потом говорят, что движимые искренним рвением служить вашему величеству, они находятся вынужденными, узнав о прибытии министра, посланного к здешнему двору парламентом, уведомить ваше величество, что этому министру в инструкциях его поручено склонить англичан, находящихся в службе вашего величества, отказаться от повиновения их королю. Из этого они заключают, что он будет стараться распространять между подданными вашего величества ненависть и отвращение к монархическому правлению, против которого члены парламента провозгласили себя смертельными врагами. Они указывают также на то, что английский парламент сделал против вашего величества в том статуте, или акте, где он осуждает управление вашего величества в Неаполе, покушаясь таким образом взволновать подданных этой страны против вашего величества. Они объяв- ут, что если ваше величество прикажете, они сообщат іему величеству копию с этого акта и просят ваше верство приказать наблюдать, чтобы посланный парла- ітом не мог своими интригами повредить интересам iero величества, равно как и о том, чтобы ему не было ю слишком большого доступа й доверия при здешнем ре, что может повести к тому, что англичане, находя- еся во владениях вашего величества, могут изменить в ности своему королю.

Государственный совет полагает, что посланникам м, если ваше величество прикажете, можно бы отве- ь, что, как они сами очень хорошо знают, нельзя отка- ь в выслушании даже великим преступникам; что, очем, ваше величество благодарите их за сообщенные і сведения, которыми в свое время воспользуются; что і могут сообщить все другие сведения, которые до них І дут; что их просят сообщить копию с парламентского а, о котором они говорят, и все то, что имеет отноше- к интересам вашего величества и преимущественно то, касается Неаполитанского Королевства. Ваше величе-

изволите приказать, что будет вам благоугодно.

(На ноле написано рукой короля: “Согласен с мнением совета”.)

IX

(К странице 428)

ЗАПИСКА ОТНОСИТЕЛЬНО ТОРГОВЛИ С АНГЛИЕЙ (СОСТАВЛЕННАЯ КОЛЬБЕРТОМ)

1650 г.

Хотя изобилие, которым угодно было Богу одарить жшую часть провинций вашего королевства, дает, ловимому, возможность иметь средства для удовлетворе-

собственных потребностей, однако Провидение поста- ,о Францию в такое положение, что ее собственное плодородие было бы ей бесполезно и часто обременительно и неудобно без выгод торговли, которая переносит из одной провинции в другую и к иностранцам то, в чем те и другие могут нуждаться, дабы извлечь для себя из этого всю пользу.

Мы сами упустили из вида пользу и благо торговли, частью вследствие беспечности, с которой наши народы предаются этому честному занятию, частью также вследствие перерывов, которые производят у вас в этом занятии иностранцы.

Средство против первого зла, происходящего от нас самих, от прихотей и беспокойных наклонностей, противных законной торговле, найти труднее после потрясений, которые волновали Францию и которые лишили купцов свободы и уверенности в перевозке их товаров, а так как доверие, необходимое в торговле, не могло установиться среди смятения и насилия партий, из которых каждая хочет утаить свои имущества, то болезнь, явившаяся вследствие опасности, происходящей от неприязненных действий иностранцев, довершала наше разорение, отняв у куп-цов смелость посылать или требовать чего-либо у ино-странцев, дабы не подвергнуть явной потере всего того, чем они могли бы рискнуть.

Когда мы имели дело только с Испанией, мы были обеспечены довольно счастливо, но с тех пор, как по стечению несчастий, англичане объявили нам войну, которая столько же трудна, сколько и непредвиденна, при настоящем положении, в котором мы очутились так внезапно, без морских сил, с которыми бы можно было противиться их могущественным силам, при унынии населений пограничных городов и при малых финансовых средствах короля, со времени прекращения торговли, при волнениях, препятствующих образовать капитал, достаточный для того, чтобы вооружить необходимый флот, трудно, чтобы торговля могла поправиться, пока этот беспорядок продолжится и пока будут страдать от мести англичан, осно- ывающихся на различных призах, взятых французскими ко- аблями, или проданных во французских портах.

Чтобы избежать последствий этого неудобства, которое южет вовлечь нас в трудную войну, есть, кажется, два редства, которые сводятся наконец в одно, это - заключить ними договор, или частный, с заинтересованными лицами, ребующими, как говорят они, справедливости и возвраще- ия вещей, взятых и конфискованных у них, что поведет к родолжительному исследованию или спору, где нужно упот- ебить много рассудительности и сделать сравнение с приза- и, захваченными англичанами *у наших купцов с большой есправедливостью; или должно прибегнуть к общему трак- ату с нынешним английским правительством, которое нис- ровер г ну в древнюю форму государства, этим переворотом 5язывает нас обезопасить себя относительно их посредством эвых договоров или, по крайней мере, возобновить и под- зердить старые трактаты между Францией и Англией, с ;м, однако же, различием, что, так как притязания англий- шх королей (которые вовсе не были переданы их народу и эторые республика не может наследовать), заставили наших эролей стать менее точными в требовании различных усло- т относительно торговли со сказанными англичанами, ко- зрыми пользовались другие нации, и преимущественно ис- анцы, то теперь мы можем извлекать различные выгоды из гой перемены для равенства торговли, в которой они посту- али с нами очень несправедливо, во-первых, облагая починами товары, которые наши купцы оттуда привозили и /да отвозили, что они называют: esdavache, cajche, survover coquet, и короли постоянно увеличивали эти пошлины да- званием особенных льгот и привилегий компаниям, исклю- тгельно для всех других, на вывоз, разных товаров и правом я бора, которым пользовался поставщик английского короля, /блично налагавший запрещение и назначавший низкую це- у на остаток наших товаров, отмеченный его клеймом; а во- горых, неравенством мер и весов, так сильно осуждаемым в юани и. отдавая товары, только взвесив их на особенных весах, а принимая не иначе, как по публичным весам, которые весят гораздо более.

Чтобы поправить торговлю, для этого есть два необходимых условия: безопасность и свобода. Безопасность зависит от взаимного согласия препятствовать пиратам и набегам частных людей, которые, вместо того, чтобы заниматься мореплаванием с честной целью - производить торговлю, насиль-ственно разрывают связь гражданского общества, посредством которой нации помогают друг другу в своих нуждах. Эта безопасность может водвориться только при помощи обоюдных запрещений в двух государствах брать призы у купцов той и другой нации. А так как предлог торговли, которую наши союзники производят с нашими врагами, перевозя их товары на наших кораблях, подал повод французским кораблям атаковать английские, и как конфискации были основаны на этом же случае, истолкованием повеления Франциска I в 1543 году, по адмиралтейскому делу, пункт 43; то при всем этом, кажется, лучше согласиться, чтобы испанцы и другие наши враги извлекали эту выгоду посредством наших союзников, лишь бы только англичане обязались выпросить такую же привилегию для наших купцов, когда они повезут в виду испанской армии свои товары на английских кораблях, чтобы в виде нанесения испанцам убытка с малыми последствиями, не дать повода к продолжению разбоя на море, который разрушает торговлю; ибо известно, что военные корабли никогда не осматривают товаров, не оставив следов хищничества солдат, не умеющих благоразумно воздержаться, когда видят удобный случай легко взять добычу; неудобство, которое может быть при этом, состоит в том, что под видом наших союзников, подданные наших врагов приобретают некоторую выгоду, которая с каждым днем может заметно увеличиваться по причине легко-сти ее, чему споспешествовали бы собственные подданные короля, если бы только не могли им в этом препятствовать.

Взаимное объявление этих условий военным кораблям обеих наций воспретило бы останавливать, под каким бы з ни было предлогом, купеческие корабли, воспретило бы ікже и вход в порты морским разбойникам и корсарам, для родажи их товаров, под опасением строгого наказания тем, го будет покупать эти товары. Губернаторы торговых горо- эв и портов, капитаны кораблей и морские офицеры обяза- ы будут следить за этим, потому что нет никакого сомне- ая, что с прекращением неприязненных действий, в самое эроткое время торговля поправится, а следовательно, воз- гстет и народное довольство, и частное богатство, и значи- ІЛЬНО упрочатся права короля, вследствие получения ино- гранных товаров, которые вовсе не привозятся, и вследст- іе вывоза туземных произведений, которые никто не осме- івается теперь доверять морю.

Что же касается до прошедшего и до призов, взятых у шцов английских, то они двух видов и условий: или они яли сделаны по поручениям английского короля, за кото- яе мы не можем отвечать, равно как не можем воспрапят- 'вовать, чтобы подданные короля, и даже начальники его )раблей, не приняли поручение другого государя, родствен- іка короля, и которого королева, его мать, находится во Франции, где она пользуется таким уважением, что среди •ажданской войны парламент парижский дал ей значитель- яй пенсион; ибо постоянно видно, что многие французы и іже начальники королевских войск, следуют за маршалом юренем к служат эрцгерцогу и врагам Франции. Но все, 'о мог сделать король со своим советом, это - запретить :ем портам принимать призы, сделанные кораблями англий- ;ого короля и во имя его, которые не имеют портов столь юбных, как во Франции, чтобы укрывать их призы; между :м, как сказанный парламент и республика обладают всеми іглийскими портами, которые служат им убежищем. Или жзы были сделаны кораблями короля по его поручению и зд знаменем Франции. В этом случае окажется, что анг- шские корабли были под неприятельским флагом или что ¦ш не хотели уступить и повиноваться морским законам, а, шротив, стреляли по французским кораблям. Если же найдутся какие-нибудь злоупотребления, совершенные капитанами королевских кораблей, то можно требовать правосудия, в котором никогда не откажут, вместо того, чтобы мстить бедным купцам, которые вовсе не участвовали в сказанных призах, несправедливость чего очевидна.

И так как потери, понесенные нашими купцами, которые, может быть, и не жаловались бы, если бы были пойманы таким же образом, как англичане, превосходят или, по меньшей мере, равняются потерям англичан, то должно прийти к соглашению, что каждый будет хранить то, что он взял, принимая в соображение невозможность возврата, которого англичане даже не потребовали бы после открытой войны, как это принято было во всех трактатах, заключенных с их нацией. Нам было бы невыгодно оставаться их друзьями и союзниками, если бы они поступили с нами так грубо и с такими обременительными условиями, после того, как мы столь свято наблюдали строгий и точный нейтралитет во время гражданских войн, когда английский король даже несколько раз жаловался, что Франция открыто держит сторону парламента.

Касательно свободы торговли желательно достигнуть двух вещей: первая из них - облегчение налогов и тех именно, которые англичане собирают с французских купцов и которым даже испанцы не подчинены в силу их трактатов. Мы имеем право требовать по крайней мере одинаковых условий, ибо торговля Франции была всегда полезнее для Англии, и вход наших купцов никогда не был так опасен, как вход купцов южного народа, скупого и-честолюбивого. Другая же, которая касается единственно провинций Гиены, Рошели и Нанта, состоит в том, чтобы они позволили французские вина ввозить в Англию, допустив ввоз этот под их флагами, согласно трактатам, заключенным с их королями касательно торговли, точно так, как мы постоянно впускаем их флаги через голландцев, которые привозят им также наши вина, перелитые в другие бочки. Выгода королевских аренд очевидна в этом взаимном позволении, ибо таможни не ут существовать, если все товары не получаются и не вы- ят с одинаковой свободой.

Пункт, к которому англичане стремятся всего более и за орый готовы они согласиться на, всякие уступки и скло- ься на все, чего только у них требуют, есть признание их публики, в чем испанцы упредили нас и вследствие этого учили в помощь часть английского флота для атаки пор- хльского, идущего из Бразилии. Надобно опасаться более чой связи от переговоров испанского посланника в Анг- . Форму же этого признания должны изложить наши года министры, до какой степени оно должно простирать- в чем Франция будет иметь оправдание перед Богом и шми, если она вынуждена к этому признанию республи- для предупреждения лиг и алых намерений испанцев, ко- ые употребляют всевозможные несправедливости и реша- я на всякие низости, какие только можно выдумать, с нственной целью вредить нам. Дело это, хотя и щекотли- , может быть ведено так, что эта гордая нация будет влетворена им без вреда английскому королю или без по- >ения худого примера унижения королевского достоинства ле того, что Франция сделала в пользу голландцев, кото- : не довольствовались, подобно англичанам, одной вежли- гью и показали, наконец, что верность германская, или ше батавийская, была не прочнее английской.

X (К странице 429)

ОБ АНГЛИЙСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ (записка, представленная королеве Анне Австрийской и ее совету кардиналом Мазарини)

Январь 1651 г.

По предложенному вопросу прежде всего нельзя не етить, что если действовать по законам чести и спра- ливости, то отнюдь не следует признавать Английской

Республики, ибо король не может сделать ничего более предосудительного для своей репутации, как это признание: им он не только пренебрегает интересами законного короля, своего близкого родственника, соседа и союзника, но еще наносит ему публичное оскорбление. Потом его величество не может сделать ничего более несправедливого, как признать законность власти узурпаторов, омочивших руки в крови своего государя, и нагло присвоивших себе право осудить его на смерть - поступок возмутительной дерзости, могущей служить опасным примером для всех монархий и внушающий ужас и отвращение всем честным людям. Английский король будет жаловаться на такое признание и, без со-мнения, выскажет нам свое неудовольствие в таких выражениях, которые произведут затруднения. Государственные соображения побуждают, напротив, скорее дать помощь королю, его сыну, в Шотландии и Ирландии,-ибо нужно сильно опасаться, чтобы по усмирении волнений в этих двух королевствах, Английская Республика не возгордилась чересчур своими успехами и, видя власть свою утвержденной внутри, не пустилась во внешние предприятия и не употребила огромных сил своих более против Франции, чем против какого-либо другого государства, по причине постоянной и естественной вражды и ненависти, существующей между двумя народами,. увеличенной еще в последнее время стычками, происшедшими между ними на море.

Но как законы чести и справедливости никогда не должны заставлять делать то, что противно правилам благоразумия, то следует принять в соображение, что какие бы мы ни сделали теперь демонстрации в пользу английского короля, они отнюдь не восстановят его престола, что дальнейший отказ признать республику, на деле пользующуюся уже верховной властью, нисколько не послужит к усилению или утверждению прав короля; что все, что мы могли бы сделать теперь для него, послужило бы единственно к лишению нас возможности помочь ему в другое, благоприятнейшее время более деятельным образом; что настоящее положение дел во Франции не позволяет дать ему никакой помощи; что англичане, владея морем, не пропустят даже к нему наших вспомогательных войск, и что все участие, какое мы приняли бы в их войне, и все неудовольствие, какое мы снова выразили бы англичанам, только доставили бы им новые выгоды; что Франция, ведя теперь большую внешнюю войну и волнуемая внутри различными партиями, может подвергнуться крайней опасности, если англичане соединятся с одной из этих партий и привлекут на свою сторону религиозных отступников нашей страны, чего нужно сильно опасаться впоследствии. Более же всего нужно иметь в виду то, что если крайность нынешних обстоятельств и заставит что-нибудь сделать в пользу Английской Республики, то ничто не помешает впоследствии воспользоваться благоприятными обстоятельствами и предпринять что-нибудь решительное тогда, когда мы будем находиться в лучшем положении и будем иметь более вероятности успеха; сверх того, нужно еще опасаться, чтобы испанцы, вступив в тесный союз с англичанами, - о чем они теперь сильно хлопочут - не помешали им по-мириться с нами, и не побудили их, если не начать с нами открытую войну, то по крайней мере дать им сильную помощь против нас. Таким образом не остается никакого сомнения, что следует ныне же войти в переговоры с Английской Республикой и признать за ней титул, который она желает.

Ехть, однако же, одно крайне необходимое условие, без которого нет никакой пользы обязываться признать Английскую Республику, а именно: непременно нужно заранее удостовериться, что из этого признания мы извлечем такую пользу, которая уравновешивала бы собою стыд, нанесенный нашей репутации; ибо если только мы будем иметь полную уверенность в выгодах, какие извлечем отсюда, то я не считаю нужным много останавливаться на каких-нибудь формальностях; но было вдвойне предосудительно сделать низость, если после нее англичане останется в прежней холодности и равнодушии к нам и если наша предупредительность возбудит в них только большую гордость и требовательность на счет условий трактата, который мы должны будем с ними заключить для примирения наших взаимных ссор и неудовольствий.

Самый почетный путь вступить с ними в переговоры состоял бы в том, чтобы они прислали сюда посла, который был бы принят здесь со всем уважением, как следует министру свободной республики. Точно так поступил португальский король после своей прокламации, отправив послов ко всем государям, не зависевшим от Испании, чтобы известить их о восстановлении своей верховной власти и вступить во все ее права через прием, сделанный его послам иностранными государями.

Если англичане действительно расположены примириться с нами, то они охотно согласятся на этот поступок и не встретят затруднения возобновить с нами сношения, которые прерваны после происшедших в Англии перемен; сношения эти должны быть для них особенно выгодны и желательны в том отношении, что пример французского короля, занимающего первое место между всеми европейскими государями, послужит правилом для всех прочих; и англичане, по здравому смыслу, не могут отказать нам в том, в чем они не отказали Испании, где их посланник был убит. Можно также и то выставить на вид, что, начав свое приветствие к нам такими словами, которых они не должны были бы употреблять, они дали нам повод к жалобам, который, однако же, мы готовы забыть для блага обеих наций.

Всего же больше следует опасаться н избегать всеми силами, чтобы англичане, которые, видимо, более клонятся на сторо ну И с пании, нежели Франции, не вздумали вступить с нами в дружеские сношения единственно для того, чтобы это послужило шпорами, долженствующими подстрекнуть испанцев и заставить их скорее признать их республику и соединиться С НИМИ.

В предупреждение этого нужно от них потребовать, если только это возможно, чтобы они не начинали никаких переговоров с испанцами прежде, чем наши переговоры с ними будут окончены или прерваны, или прежде, чем сделать торжественное признание. Так твердо обозначить и определить условия примирения, чтобы нельзя было опасаться нарушения его тотчас после признания республики.

Одним словом, так как англичане, по всей вероятно-сти, не захотят купить нашего признания условиями еще сомнительного договора, то и мы, со своей стороны, должны уклоняться от такого признания до тех пор, пока вполне не уверимся, что вслед за ним немедленно последует примирение между обоими народами, ибо иначе мы только подвергнемся публичному стыду, не' извлекши из него никакой пользы.

XI

(К странице 450)

ДОН АЛОНЗО ДЕ КАРДЕНЬЯ К КОРОЛЮ ФИЛИППУ IV

Лондон, 23 января 1652 г.

Ваше величество.

После Уорчестерской битвы дела приняли здесь такое положение, что не видно никакого движения, которое клонилось бы к миру и общественному спокойствию, тем более, что правительственные лица стараются улучшить состояние республики, а между тем, так напыщенны гордостью, что не показывают вида, что их озабочивает стечение посланников и иностранных министров, которые, говорят, приезжают для переговоров со всех сторон, дабы признать республику и приобрести ее дружбу. Так, три чрезвычайных голландских посланника прибыли сюда 29 минувшего декабря, сильно сожалея, что не сделали того тогда, когда республика эта послала в Голландию торжественное посольство, чтобы вступить с ней в союз. "Тотчас по их прибытии они употребили очень усердные старания для получения аудиенции парламента, которая и была им назначена 29 числа упомянутого месяца, и по этому случаю г. Кац, занимающий первое место между тремя посланниками и руководствующий переговорами, которые они намереваются открыть, произнес речь на латинском языке, оставив с нее письменную копию, с которой копию же я прилагаю при сем вашему величеству. Я также послал один экземпляр ее во Фландрию, к эрцгерцогу, и в Гаагу, к советнику Бруну, сообщая тому и другому о недобром расположении, которое эти люди начинают обнаруживать в отношении ИсПании, как это можно усмотреть из разных пунктов, содержащихся в документе. Это не ново для меня, ибо я наблюдал за недоброжела-тельством одного из них, по фамилии Схапа, когда он, более двух лет назад, прибыл в Лондон в качестве комиссара, посланного своей провинцией Голландией, чтобы сделать предложения, которые он и в самом деле сделал английскому правительству. Приняв в соображение, сколько невыгод для дел вашего величества принесло бы соединение интересов этих двух республик, я начал, прежде прибытия этих посланников, придумывать средство пристать вашему величеству к их соглашению, если бы не нашлось возможности воспрепятствовать ему, и стал заботиться о том, чтобы не было заключено никакого условия или договора, который бы клонился к вреду вашего величества. Поэтому-то, переговорив об этом предмете с нашими друзьями в парламенте, через единственного посредника, который остался у меня для поддержания сношений с ними, я решился сделать предложение о каком- нибудь трактате. Я сознавал, впрочем, что это не легко сделать: злоба, которую продолжают здесь питать за безнаказанность убийц резидента, была тому препятствием, а в последние дни эта злоба была возбуждена пресвитерианами, приверженцами голландцев. Второе препятствие встретилось в принятом парламентом решении вовсе не посылать посланника в Испанию и не заключать никакого трактата им с одним министром вашего величества прежде получения удовлетворения, на которое англичане изъявляют свое право. К этому нужно прибавить мое желание довести членов парламента до того, чтобы они первые сделали какие-нибудь предложения, но я никак не мог достигнуть этого, несмотря на то, что испытывал различные скрытые пути и что сам открылся в том одному лицу, принадлежащему к здешнему правительству, когда еще не было запрета членам этого правительства принимать визиты иностранных министров и посещать их. Даже после этого запрещения я пытался устроить дело через посредство одной доверенной особы. Один из членов правительства, узнав, что я колебался сделать парламенту союзные предложения из боязни, что они не удадутся вследствие вопроса об убийцах резидента Ашама, сказал своему доверенному, что если я уже имел такое намерение, то, по его мнению, в настоящее время самый удобный к тому случай, так как парламент положительно считает себя недостаточно удовлетворенным голландцами, французами и португальцами, и что он думает, что мы первые должны заговорить о союзе с Английской Республикой против Франции и Португалии, с которыми ваше величество в открытой войне, точно так же, как это было бы делом парламента, если бы речь шла о заключении им союза с вашим величеством против Шотландии или Исландии, или для возвращения под свою власть каких-либо других провинций. Мне невозможно было привести их ни к чему другому. 15идя пользу для вашего величества от какого бы то ни было трактата с этими господами и находя удобный случай сделать это в отсутствие Генри Вена, человека с большим влиянием и очень враж-дебного Испании, который отправился в качестве комис- с ара в Шотландии», я решился попросить аудиенции у государственного совета до прибытия посланников из Голландии, чтобы этим требованием аудиенции не дать им повода подозревать, что я намерен препятствовать их переговорам. Государственный совет в продолжение трех или четырех дней медлил назначить мне аудиенцию по той причине, что в Лондоне не было церемониймейстера, который отправился для приготовлений в Гравезенде и Гриниче помещений голландским посланникам, так как уже получено было известие, что они ожидают только попутного ветра, чтобы сесть на корабли. 26 декабря мне назначили аудиенцию на 29 того же месяца. Голландцы имели аудиенцию в этот же день утром в парламенте, а я в пять часов вечера в государственном совете. Мне казалось приличным начать с дела об убийцах Ашама, и я заговорил о льготных правах, предоставленных церкви с такой энергией; с какой не говорил еще никогда. Так как мне следовало сказать им что-нибудь о положении этого дела, хотя я и не имел на то никакого разрешения, то я старался поддержать их надежду, что они получат удовлетворение; притом говорил о необходимости скрепить дружбу между двумя государствами более тесными узами и заключил мою аудиенцию просьбой об оказании правосудия испанцам, владетелям серебра, находившегося на корабле “Santa-Clara”. Президент государственного совета ответил мне в кратких словах, что совет примет в соображение то, что я говорил словесно и что оставил на бумаге, и передаст мне свой ответ на другой день. Потом я узнал, что после моего выхода четыре бумаги, которые я оставил, были прочитаны и назначен был день для их рассмотрения. В назначенный день они были вновь перечитаны, и хотя бумага под № 1 им понравилась (то была бумага, где трактовалось о деле обвиненных в убийстве резидента), однако президент и четверо или пятеро других членов, которые говорили после него, с жаром настаивали на том мнении, чтобы объявить мне, что положительный ответ по моим представлениям будет дан не прежде, как по получении удовлетворения; но другие члены были противного мнения и говорили, что моя нота содержит только производство по этому делу в Испании, что она подает надежды к наказанию виновных и что она выражает сочувствие вашего величества и желание дать удовлетворение, что ведет уже к началу удовлетворения. Вследствие этого рассуждения, решили донести парламенту о содер-жании особенного уполномочия себе от парламента для заключения со мной трактата, и об этом представили рапорт. Парламент, согласно рапорту совета, возвратил ему те ноты, в которых трактовалось об охранительных грамотах и о корабле “Санта Клара”, предлагая ему по этому предмету принять решение. Что же касается бумаги, в которой излагалось дело об убийцах Ашама, то она была передана в комитет парламента с предписанием отвечать с настойчивостью о необходимости наказать тех убийц. Третья бумага, та, которая Касалась заключения трактата с республикой, долго обсуждалась. Пресвитериане старались убедить других, что не следует начинать со мной дело ни о каком союзе, прежде чем получится удовлетворение по делу об убийцах, но индепенденты взяли верх, и потому решено было продолжать со мной переговоры. Тогда один пресвитерианин, не находя уже других средств вредить, сказал, что хорошо было бы, если бы совет, прежде чем отвечать мне, потребовал, чтобы я предъявил полномочия вашего величества для переговоров с республикой. Когда принято было решение в этом смысле, приехал ко мне 19 числа сего месяца церемониймейстер и передал мне копию с предписания парламента, равно как и копию с предписания, полученного им от государственного совета, в котором поручалось ему передать мне первую. Я ответил, что ваше величество пришлете мне ответ, когда будете видеть эти две бумаги. Друзья наши здесь никак иг думали, чтобы я находился без полномочий вашего ве- мічества, и настаивали на том, чтобы, я предъявил их. Я уверил их, что не имею полномочий, но что они будут присланы мне в самом скором времени; тогда они старались убедить парламент удовольствоваться; официальным характером и властью, которые были мне даны верительными гра-мотами, и начать переговоры в саду этих грамот. Я счел необходимым отдать отчет вашему величеству обо всем этом, даже прежде чем получу от них ответ, на тот конец, что если это будет сообразно с видами вашего величества, то было бы выслано мне общее полномочие, которое дозволяло бы вести переговоры с парламентом республики и заключить их, или чтобы уполномочие это было вручено тому человеку, ко-торый заместит меня здесь, если это случится. Инструкции должны быть изложены очень подробно, чтобы знать, чего должно требовать. Я буду поддерживать переговоры до получения приказаний вашего величества и ответа на эту депешу. Прошу ваше величество приказать отправить ко мне возможно поспешнее и разными путями подробные инструкции о том, на каких основаниях я должен вести переговоры, в случае если зайдет об этом речь, что очень вероятно.

Полагаю также необходимым довести до сведения вашего величества о дошедшем до меня слухе, именно, что пресвитериане и другие члены парламента, которые нам не благоприятствуют, говорят в своих частных беседах, что теперь не существует никакого мирного трактата между Испанией и Англией, потому что нет никакого обязательства сохранять как еще действующий трактат, заключенный с королем Карлом I; что, следовательно, ие значило бы нарушить его, если бы Английская Республика приняла такое решение, какое ей заблагорассудится и какое более сообразно с ее видами. Это стоит зрелого обсуждения, и я буду смотреть как на великое зло, если убийцы резидента не будут наконец наказаны, и если правительство этой страны будет медлить отправлением посланников к вашему величеству. Тогда прежний мирный трактат будет очень ненадежен, ибо он не был формально возобновлен между вашим величеством и республикой.

XII

(К странице 451)

Инструкция г-ну де Бордо, королевскому советнику в государственном совете короля, рекетмейстеру его двора, интенданту юстиции, полиции и финансов провинции Пикардии, данная при отправлении его в Англию

2 декабря 1652 г.

Хотя г. де Бордо так сведущ в положении дел и так хорошо знает все, что его величество ждет от его службы, что было бы почти бесполезно писать ему особый мемуар о том, что он должен делать, несмотря на то, для большей твердости в его образе действий, его величество признает нужным дать ему следующие наставления.

Г. де Бордо хорошо знает, что англичане не только выдали арматорские грамоты против подданных его величества, но что они были даже столь дерзки, что велели атаковать королевские корабли и, как явные враги, употребили свои силы для того, чтобы доставить испанцам разные выгоды, каких те никогда не смели бы ожидать без их помощи.

Небезызвестно ему также, что его величество несколько раз посылал в Англию г-на Жантильцо с тем, чтобы признать в ней новый образ правления, но с приказанием не делать этого прежде, чем члены парламента дадут формальное обещание остановить исполнение арматорских грамот, и потом назначить комиссаров, которые с такими же комиссарами со стороны его величества, исследовали бы убытки, понесенные подданными обеих держав, с целью отыскать средство вознаградить их за эти убытки. Но члены парламента, считая предосудительным купить уступками признание своего нового правления, как республики уже совершенно основанной и имеющей полную и законную власть в Англии, дали понять г-ну Жантильйо, что ему следует выехать из их государства.

Все это было сделано прежде, чем корабли нового правительства Англии атако вади суда его величества и прежде чем парламент объявил, что арматорские грамоты не должны быть приняты за формальный разрыв между союзниками, доказывая это смыслом трактатов, которые дозволяют выдачу подобных грамот, но с тем ограничением и непременным условием, что они могут быть выпущены только тогда, когда обиженная сторона не получит за-конным порядком удовлетворения: такой поступок мог бы быть извинен, если бы республика довольствовалась простым дозволением лицам, потерпевшим убытки, брать и захватывать имущества и суда той нации, на которую они жалуются, но нигде не слыхано и противно всем правам народов, без объявления войны какому-либо государю, атаковывать его корабли.

Несмотря на то, его величество уверен, что справедливость, благоразумие и должное к нему уважение не совсем еще покинули тех, которые в настоящее время представляют в Англии правительственную власть, надеясь даже, что сделанное им признание их республики удовлетворит их и что они, не допуская овладеть собой страстям, по-слушаются здравого рассудка и исполнят справедливые его требования, его величество решился послать к ним кого-либо от себя для переговоров.

Как только г. де Бордо прибудет в Лондон, он тотчас уведомит об этом церемониймейстера, и заявив ему, что он не есть посол, даст, однако же, понять, что он имеет письма к парламенту республики, и попросит его сказать об этом председателю сего собрания и доставить ему ау-диенцию. Когда он будет к ней допущен, то изложит перед членами парламента выгоды для них от доброго с гласия между обеими нациями и скажет, что намерение его величества есть хранить это согласие всецело и ис-кренне, с такой же точностью и заботливостью, как было между ним и королями английскими. Напомнив затем, что трактаты должны быть тем же между народами, чем и между королями, и выказав как можно ярче честь, сделанную им его величеством через настоящее посольство, эн даст им понять истинную причину своей поездки, подкрепляя свои требования всякого рода доводами, какие он голько может почерпнуть из своего ума и опытности, и добиваясь сколько возможно возвращения кораблей его зеличества, пушек и такелажа, и также военных и съест- зых припасов, находившихся на тех кораблях.

Всякий, кто смотрит прямо на вещи и кто считает чле- юв парламента не способными действовать против правил ІЄСТИ и совести, нисколько не усомнится, чтобы г. де эордо не получил от их справедливости и благоразумия 'ОГО, что он потребует.

Но отчасти по заносчивости, которую они оказали в различных случаях, отчасти вообще и потому, что люди, іе владеющие своими страстями, часто увлекаются ими до 'акой степени, что на все смотрят их глазами, можно опасаться, что г. де Бордо получит отказ и что ему будут >твечать в таких выражениях, от которых новое государство должно бы воздерживаться в сношениях с минист- ЇОМ великого короля.

В подобном случае его величество желает, чтобы г. де Sop до дал им заметить в своих ответах, что Франция хо- юшо знает, что она может требовать от вновь родившейся республики, но он будет избегать всякого выражения, югущего произвести разрыв или оскорбить членов парла- іента для того, чтобы не дать им предлога объявить себя ірагами французской короны; ибо его величеству кажется LyMine на время допустить их разъезжать по морям и за- іиматься пиратским промыслом, чем дать им повод упревать в чем-либо других, и что, наконец, самое худшее, ITO они могут предпринять, это если они соединятся с ис- іанцами и возьмут мятежников под свое покровительство.

Если же, к счастью для своего государства, члены [арламента, под влиянием лучших внушений, чем можно іадеяться, согласятся возвратить вышесказанные корабли и экипаж, тогда г. де Бордо на той же или другой аудиенции - это будет зависеть от его благоразумия - предложит им назначить депутатов для обсуждения того, что нужно сделать для частных лиц, заинтересованных в деле о захватах с той и другой стороны, и объявить им, что его величество готов на это со своей стороны; затем, чтобы без всякой проволочки и без всяких затруднений они тотчас избрали и наименовали депутатов.

Но он не сделает ни одного намека об этом, если члены парламента будут по-прежнему упорствовать и не со-глашаться на немедленное и полное возвращение королевских кораблей из опасения, чтобы они не распубликовали, что приезд его не имеет иной цели, кроме той, чтобы уладить частные претензии; ибо это должно служить к выгоде его величества, что он послал к ним требовать свое, и признание их нового правления, которое он сделает, отнюдь не должно быть приписано трусости или иным каким-либо низким побуждениям, подобно тому, как это приписано было многим другим государям, старавшимся предупредить желание англичан, и недавно еще испанскому королю, сделавшему то же в надежде на их помощь в войне, которую он ведет теперь к разорению, всего хри-стианства и которую он давно бы мог кончить, если бы

был к тому расположен настолько, насколько стараются

*

уверить лица, ему служащие.

И когда г, де Бордо не успеет ничего добиться от них, то он возвратится в свое отечество, не ожидая дальней-ших приказаний, если, впрочем, он не рассудит еще, что стараясь усовестить и пристыдить их в жестокости и несправедливости и искусно действуя с некоторыми, имеющими между ними наиболее значения, он может окончить счастливо свое поручение.

Если же, напротив, они послушаются благоразумных советов и согласятся избрать комиссаров, чтобы уладить морские дела, прибавить или убавить в предыдущих трактатах все, что нужно для пользы торговли, для спокойствия и выгод ведущих ее народов, в таком случае г. де Бордо тотчас донесет об этом его величеству и будет ожидать от него приказаний, инструкций и уполномочий, необходимых для окончания столь важного дела.

XIII

(К странице 451)