§ 2. Историческая наука в системе гуманитарного знания

[31]

Исторические законы наиболее близко соприкасаются с законами конкретной социологии, политической экономии, социальной психологии, антропологии и др. Этот перечень был бы неполным без анализа соотношения истории и философии, прежде всего как общественной науки и методологической базы исторических исследований.

Для исследователя, решившего сравнить доминирующие проблемы в традиции немарксистской аналитической философии с марксистским подходом, становится очевидным, что среди первых упор делается на проблемы, возникающие из сопоставления с естественными пауками и из философских традиций логического эмпиризма, в то время как в марксистской философии эпистемология исторической науки доминирует среди проблем, охватывающих историко-социальный феномен.

В качестве примера можно привести работу Б.

[32]

сом развития, как системы». Автор приводит несколько значений доказательств. Во-первых, исследователь, анализируя явление, имеющее достаточно сложную комплексную внутреннюю структуру, ставит задачу реконструировать явление не по компонентам, а в целом, в их структурной взаимосвязи, как ограниченное структурное и функциональное явление. Во-вторых, историк имеет дело с фактами, которые следуют во времени один за другим, т.е. имеют временной аспект в развитии, и необходимо восстановить все связи между их составляющими. В-третьих, реконструируемый процесс находится в развитии, отсюда очевидно, что должны быть проанализированы и описаны не просто различимые во времени изменения, но качественные изменения, воздействующие на структуру системы в целом.

Ясно, что это приближение направлено в сторону разработки «теоретической истории», и можно назвать некоторые работы, содержащие такой философско-эпистемологический характер[28]. Следует заметить, однако, что профессиональные историки, не принимающие эпистемологическую терминологию как конкретное приложение к проблемам исторической науки, не принимают близко рассуждения об эпистемологической сущности истории.

К разработке теории исторического познания имеются два подхода. С одной стороны, делается попытка найти общие элементы для истории и других гуманитарных наук, не актуализируя при этом важность эпистемологической специфики истории. С другой стороны, существует утверждение, что историческое обобщение есть синтез теоретических знаний о мире, избегая при этом интуитивистских и идеографических подходов к объяснению истории, зачастую при этом в деталях рассматриваются отношения, которые существуют в историческом исследовании между процедурами и моделями объяснения и статистическими законами. История как процесс и история как человеческая драма включает в себя разные представления, отражает как бы две грани: человеческую и социологическую, личностную

[33]

и массовую. Такой подход к анализу истории заложен в работах Гулыги, предполагавшего произвести синтез этих двух сторон исторического целого, используя при этом иные, не только статистические виды типологии для изучения исторических событий и истории культуры[29].

Очевидно, что анализ исторического познания затрудняется тем, что достаточно трудно выделить имманентную методологию, а использование признаков, категорий, методов естественных наук имеет ограниченное значение. Материалистическая диалектика позволяет выбрать более адекватные методы познавательной деятельности, определить правильный в научном основании способ рассмотрения объекта и методологию исследования.

<…>

[35]

Изучение изменений, происходящих в социальном сознании на том или ином этапе исторического развития, позволяет определить те или иные особенности психологического склада, мышления людей, оказывающих влияние на исторические процессы.

Необходимо отметить, что много лет эти аспекты находились вне поля зрения историков и психологов частично потому, что социальная психология в нашей стране не была достаточно разработана и историк не находил ничего полезного для себя в общественной психологии.

Впервые историки и психологи объединились для изучения проблем, представляющих общий интерес. Известно, что классики марксизма-ленинизма имели довольно критическое отношение к психологическим объяснениям истории, но не потому, что они ставили под вопрос важность мотивировок, а потому, что объяснения были обычно необоснованны и субъективны, базирова-

[36]

лись на концепциях, признанных правильными в то время. Более того, стало очевидным, что абсолютно невозможно объяснить массовые общественные движения действиями отдельных исторических личностей, как это часто делалось в традиционной домарксистской историографии. Какие же проблемы здесь можно усмотреть? Для того чтобы дать возможность историку извлечь реальную пользу из концепций и методов психологии, необходимо, во-первых, создать социальную психологию и, во-вторых, "историзовать" мышление психологов. Такая задача была поднята в работах, опубликованных в книге «История и психология». Новая концепция исторической психологии, обоснованная в работах советских психологов Л. С. Выготского, А. Р. Лурии, А. Н. Леонтьева, активно развивалась и в работах зарубежных психологов-марксистов, например, французской школы, представленной такими учеными, как А. Баллон, И. Мейерсон, Ж. Вернан[31].

Суть концептуально нового подхода к психологии в работах известных советских авторов заключается в том, что они рассматривают психологию как историческую науку, и анализ процессов развития психологии как науки проводится через призму материалистического понимания истории, путем активного применения исторического метода исследования, метода историзма.

Кроме того, в современной методологии науки часто обращается внимание на проблему психологизма и антипсихологизма. Прежде всего это связано с разрешением вопроса: от чего зависят результаты познавательной деятельности субъекта, от свойств этой деятельности или от собственных характеристик познающего субъекта, в данном случае ученого? Последовательная историческая трактовка познавательной деятельности связана с рассмотрением ее как некоторого элемента целостного процесса освоения мира человеком, наличием двух уровней понимания: объективного и субъективного.

[37]

эту дилемму психологизма и антипсихологизма, но разрешить ее может только собственно психология. Идеи, высказанные Б. Ф. Поршневым в «Социальной философии и истории», касающиеся формирования концепции «Мы» и «Они», специфической природы группового сознания, взаимоотношений между процессами объединения и индивидуализации и всей области концепций, и терминов социально-психологического характера, играют значительную роль в развитии исторического исследования.

Б. Ф. Поршнев подчеркивает, что наука о социальной психологии и историческая наука не должны существовать друг без друга. В этой работе были получены значительные результаты на уровне конкретного исследования истории. А. Я. Гуревич, используя семиотические методы при изучении большого числа источников, воссоздал социально-психологическую структуру человека средневековья, его способы мыслить и чувствовать, его представления о времени и т. д. В своей работе он поднимает серию методологических вопросов, относящихся к расшифровке символического языка данного исторического периода, стереотипов общественного поведения, их развития и социального действия как части всеобщего социально-исторического целого[32].

Анализу исторического явления как структурного целого посвящено огромное количество работ по классической проблеме периодизации истории и понятий исторических эпох. Известно, что в марксистской науке базовой структурной категорией для анализа социальных систем является общественно-экономическая формация, хотя необходимо отметить, что проблема периодизации возрастает с увеличением форм, в которых проявляется исторический процесс. Этот процесс включает развитие внутренних структур, географических районов, может быть, особо — национальных общностей.

[38]

сии, происходящие по этим вопросам, касаются общих принципов методологии истории культуры, взаимоотношений между системным анализом и генетическим анализом в этом виде истории, типологии культур и средств распознавания их различия.

Таким образом, возникают общие проблемы психологии и исторической эпистемологии из влияния марксизма-ленинизма на историческое отражение. Поэтому психология также должна определить свое место в структуре общественных наук, выработать категориальный аппарат, способный описать объективные психологические характеристики субъекта научного творчества, разрешить исходную дилемму объективного и субъективного в научной деятельности. Особое значение приобретает социальная психология — наука, изучающая объективные законы поведения и деятельности людей, обусловливающие их включение в социальные группы, а также психологические особенности этих групп. Апелляция к психологии становится все более актуальной в методологии науки, особенно в исторической эпистемологии.

Определенное взаимовлияние связывает историю и политическую экономию. <…>

Большое взаимное влияние оказывают друг на друга история и антропология. В принципе антропологию в определенном смысле можно рассматривать своеобразной предысторией человечества, возникшей на основе анализа этнических общностей, их исторической эволюции. И историю, и антропологию невозможно понять вне временных рамок, и в современных работах антропологов, особенно за рубежом, все чаще используется исторический подход в анализе социальных институтов и отношений так называемых примитивных

[39]

обществ, в рассмотрении развития этнических общностей в динамике.

Но это влияние было бы односторонним без учета обратной зависимости. Антропология, занимаясь исследованием локальных обществ, позволяет понять историю развития цивилизаций, давно исчезнувших. Л использование приемов и методов антропологии в изучении мифов, верований, обычаев, использование их как своеобразных исторических источников позволяет дополнить историю конкретным образным содержанием, характерным духовным и материальным ценностным материалом в качестве иллюстраций духовной жизни прошлого. Очевидно, что дальнейшее содержательное развитие антропологии связано с реализацией идей историчности, с использованием антропологии марксистского подхода в исследовании феноменов антропологии.

Для антропологов Запада рассмотрение идей К. Маркса относительно развития общества долгое время было общим местом, хотя вполне очевидно, что влияние идей марксизма настолько велико, что ни один историк при всем своем желании не может писать так, как если бы Маркс вообще не существовал. Тем не менее большинство буржуазных антропологов придерживаются иного мнения: многие последние исследования в области социальной антропологии и истории достаточно далеки от марксизма. Все аргументы марксистской теории направлены на поиск корней экономической жизни человека, тем не менее экономическая антропология по большей пасти игнорирует его взгляды. Выдвинутая К. Марксом революционная теория социального изменения также практически не используется в работах западных антропологов о динамике общества.

В начале века социальные антропологи могли объяснить свое игнорирование Маркса его нерелевантностью, поскольку до недавнего времени эта область была направлена преимущественно на технологически отсталые, экономически не развитые, не очень сложные общества, в которых отсутствовали оплачиваемый труд и, очевидно, идентифицированная классовая структура. Влияние соседних государств часто незначительным, спорадическим, преобладали принципы коло-

[40]

ниализма и неоколониализма, связь с мировым рынком слабая.

Для классической социальной антропологии в сочинениях марксистов было мало того, что бы имело большое этнографическое или теоретическое значение: Энгельс в своих трудах о семье и Маркс в своих трудах о собственности излагали, по мнению буржуазных антропологов, устаревшие неинтересные эволюционные взгляды, и, с точки зрения буржуазных антропологов, традиции антропологии лежат довольно далеко от задач марксизма. В последующее время стало очевидно, что это не совсем так или, скорее, совсем не так. Марксизм, и в частности работы Маркса о докапиталистических формациях, имеет свою точку зрения на проблемы антропологии, и в последнее время часть социальных антропологов Запада эволюционирует в сторону марксизма, столкнувшись с обществами в состоянии радикальных изменений.

Рост централизованного политического контроля, внешнего или местного в зависимости от обстоятельств, сделал основу и структуру власти более четкой. Возникновение новых религиозных культов, местных движений политического самовыражения, наконец, влияние мировой системы социализма усилили внимание к значению идеологии, политики и экономики. Марксистские теории о базисе и надстройке, производительных силах и производственных отношениях, экономическом детерминизме, классовых противоречиях, эксплуатации стали более активно восприниматься социальными антропологами.

Маркс, в противоположность идее Гегеля, что является конкретным содержанием в философской мысли, выдвинул и обосновал идею общественно-экономической формации, идею отношения классов, основанных на их структурной позиции в экономической системе производства. В «Экономическо-философских рукописях» Маркс доказывает, что даже то, что кажется очень частным индивидуальным действием, имеет социальную природу. «Но даже и тогда, когда я занимаюсь научной и т. п. деятельностью — деятельностью, которую только в редких случаях могу осуществлять в непосредственном общении с другими, — даже и тогда я занят общественной деятельностью, потому что я действую как человек. Мне не только дан, в качестве общественного продукта, материал для моей деятельности —

[41]

даже и сам язык, на котором работает мыслитель, — но и мое собственное бытие есть общественная деятельность»[34]. В пояснениях к этому положению он уточнил еще один важный тезис, с которым согласуется современная социальная антропология: прежде всего необходимо избегать постулирования общества как абстракции, противостоящей индивиду. «Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни — даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого совместно с другими, проявления жизни, — является проявлением и утверждением общественной жизни»[35]. В этом содержится ключ подхода К. Маркса к объяснению эволюции общества, который прослеживается в его идеях о первобытном коммунизме, а именно идея о взаимоотношении бытия и сознания; деятельность и существование это одно, и недостаток капитализма в том, что он способствовал их разделению. Маркс подчеркивает общественные факторы даже в трактовке религии.

Развитие интересов современных западных антропологов к работам Маркса и Энгельса имеет несколько аспектов. Во-первых, расширение теоретического интереса по мере изучения других крупных социологических фигур. Во-вторых, складывающаяся конфронтация антропологов, происходящая вместе с радикальными изменениями в характере их материала. Исследование возникающих и изменяющихся интересов и ценностей, необходимость анализа и понимания их противоречий привели к поискам более адекватной теории. Марксизм предлагает сводный диагноз и системное объяснение происходящего в мире, определяет философский подход к принципам реальности социального существования. Вопрос о том, насколько каждый отдельный антрополог принимает материалистическое понимание истории, не имеет большого значения. Но в социальной антропологии в настоящее время имеют место точки зрения, согласующиеся с теорией классовой борьбы, базиса и надстройки, и т. д.

И особенно важным, на наш взгляд, в разнице подхода Маркса и социальных антропологов является проблема объяснения истории развития общества.

Возьмем, например, марксистскую концепцию человека. Предположения Маркса относительно природы человека не претендуют на весь комплекс эмпирически

[42]

сравнительных масштабов, которые характеризуют антропологию в целом. Маркс настаивал на необходимости исторического подхода к интерпретации общественных условий, и его допущения относительно человеческого поведения и его значения определяются постулатами, касающимися взглядов Маркса на капиталистическую эксплуатацию. С точки зрения Маркса, самая существенная характеристика человека — это его рабочая сила. Труд — это процесс, который имеет место между человеком и природой, при котором человек не только воздействует на внешний мир и изменяет его, но в то же время изменяет свою собственную природу. «В самом акте воспроизводства изменяются не только объективные условия,...но изменяются и сами производители, вырабатывая в себе новые качества, развивая и преобразовывая самих себя благодаря производству, создавая новые силы и новые представления, новые способы общения, новые потребности и новый язык»[36]. Необходимыми для этого процесса являются орудия труда, которые служат не только инструментами, но и индикаторами общественных отношений, в рамках которых осуществляется труд. По мере изменения общественных отношений, особенно по отношению к контролю над рабочей силой и орудиями труда, изменяется характер людей — не общие человеческие нужды, а экономические условия на конкретной ступени общественного развития определяют их поведение. Теперь антропологи разделяют убеждение Маркса, что в экономике отношения между материальными вещами на самом деле суть выражения общественных отношений между людьми. И хотя они отрицают решающую роль труда, но они могут видеть за ним другие силы, имеющие главное общественное значение, например обмен и символизацию. Вся сравнительная антропология показывает людей как занятых различными формами обмена нематериальных и материальных услуг, вещей, товаров. Это позволяет им утверждать, что человеческая культура родилась вместе с символизацией и обменом. Неверный методологический подход к проблеме труда и стоимости товара уводит социальных антропологов от научного объяснения возникновения и функционирования человеческого общества. Дюркгеймовская традиция в интерпретации общественных явлений через отношения индивида и. общества, через понимание общественной солидарности долгое время

[43]

не позволяла социальным антропологам разобраться в противоречиях социальной системы. В общественных и политических событиях последнего времени идеи Маркса оказались более релевантными, чем предположения Дюркгейма.

Кроме вышеперечисленных гуманитарных областей знания, историческая наука поддерживает активные контакты с другими сферами научной деятельности, занимающимися изучением общества. Это юридические науки, изучающие вопросы возникновения и развития государства и права, регламентирующие отношения между людьми; науки, изучающие разнообразные стороны духовной жизни общества: педагогика, эстетика, этика и т. д., которые в отличие от конкретной истории занимаются исследованием разнообразных сторон общественной жизни и помогают раскрывать многосторонность возникновения, развития и функционирования общества.

Наиболее сложными и многообразными являются взаимоотношения исторической науки и философии. И. С. Кон выделяет, например, четыре аспекта, присутствующих в любой философии истории: 1) онтологический аспект помогает историку понять структуру общественной жизни, выяснить соотношение необходимости и случайности в историческом процессе, объективных условий и сознательной деятельности исторических личностей и т. д.; 2) гносеологический аспект означает исследование специфики исторического познания и его место в системе научного знания; 3) методологический аспект дает историку правильное понимание методов исторического исследования и их соотношения друг с другом; 4) логический аспект, анализирующий логические формы и способы исторического объяснения[37]. Но это лишь одна сторона взаимодействия. Историческая наука, в свою очередь, также воздействует на развитие философии.

Исторический материализм (материалистическое понимание истории) и методология исторической науки — понятия не равнозначные. Материалистическое понимание истории — это и определенная мировоззренческая позиция, и способ мышления, и метод анализа общественной жизни. Свою методологическую функцию исторический материализм выполняет по отношению не только к исторической науке, но и ко всем общественным наукам.

[44]

Вместе с тем существуют методологические вопросы исторической науки, которые не охватываются проблематикой исторического материализма. Историку приходится решать ряд общефилософских проблем: гносеологических, логических, эстетических и других, выходящих за рамки исторического материализма. По мнению М. Я. Гефтера, методология истории, будучи теоретической дисциплиной внутри исторической науки, представляет вместе с тем пограничную область между историей в собственном смысле слова, историографией и философией[38].

Таким образом, вероятно, не следует ни отождествлять исторический материализм и методологию истории, ни противопоставлять их друг другу. Эти научные дисциплины имеют целый ряд общих проблем, но каждая обладает собственным предметом, решая особый круг исследовательских задач.

Само понятие методологии истории еще недостаточно определено в философской литературе. В немарксистской науке при всем многообразии определений преобладает мнение, что методология — это совокупность организационных форм, технических приемов и способов исследования. Чаще всего под методологией подразумевают учение о методах исследования. Такой подход излишне узок и формален, он не дает возможности понять источник и содержание методов, ограничивает, если не отбрасывает вовсе, философские аспекты методологии.

В марксистской науке сущность методологии представляется иначе. Различие подходов особенно ярко выражено в определении К. Д. Петряева, который рассматривает научную методологию как систему существенных аспектов мировоззрения и теории, составляющих исследовательские принципы науки[39]. Он подчеркивает «системность» методологии как единство определенных субординационных, между собой связанных философских принципов. Для методологии научного познания особое значение имеют три основных аспекта мировоззрения. Это, во-первых, последовательный материализм, диалектика, диалектическая логика. Во-вторых, в методологические принципы науки входят категории, отражающие общие и специфические черты процессов и их Закономерностей в природе, обществе и мышлении. Категории подчиняют научное познание

[45]

той последовательности и законам, которые присущи явлениям, событиям, действиям, объектам. В-третьих, не только в исторической науке, но и в других отраслях знания огромное значение имеет принцип историзма.

С точки зрения А. Поликарова, термин «методология науки» сопряжен с рядом других терминов: «философия науки», «философские проблемы частных наук», «эпистемология».

В социалистических странах эта область обозначается как философская. В англосаксонских странах преимущественно говорится о философии науки, в немецкоязычных — о теории науки, во франкоязычных предпочитают пользоваться термином «эпистемология». Вместе с тем термином «методология» обозначаются различные по объему понятия: равноязычные, включающие или включающиеся, перекрещивающиеся или не зависимые от понятий философии, определенного философского учения, натурфилософии, теории познания, философии науки, логики науки, эвристики. По мнению автора, методология науки располагается в пограничной зоне с наукой и философией, причем философия науки, методология науки, логика науки могут рассматриваться как частично совпадающие друг с другом по своему содержанию[40].

Интересной, на наш взгляд, представляется идея Б. Г. Юдина о двух моделях в методологии научного познания — диалектической и системно-аналитической. Диалектическая модель не игнорирует объективных существенных связей изучаемого объекта. Системно-аналитическая же изучает теоретический мир объектов и ориентирована на идеальный объект. С точки зрения автора, дифференциация методологического знания связана с принципиальным различием подходов к проблемам методологии науки в марксистской и немарксистской философии, Выделяется пять основных элементов классификации направлений и форм методологического анализа: 1) научное исследование, его этапы и структура; 2) процедура, методы и средства научного исследования; 3) методологический анализ исследовательских принципов, подходов и концепций; 4) конкретные ситуации и периоды истории и науки; 5) логическое исследование науки.

Таким образом, методология выступает в качестве одного из разделов философского знания и как само-

[46]

стоятельный раздел науковедения. Она предполагает критическое отношение к знанию, к основаниям, на которых строится научное знание, методологический анализ выступает своеобразной формой самопознания и самосознания науки[41].

<…>

Задачей методологии в развитии науки является поиск критериев идентификации знания, выработка эффективных принципов познавательной деятельности. В реальной исследовательской практике позиции ученого и методолога переплетаются, но определенная специфика в деятельности методолога все же имеет место и определяется тем, что он оценивает методологические предпосылки знания, а не его содержательный аспект. Задачей методологии науки является значительное повышение когнитивной эффективности методологического сознания, расширение его сферы в частных познавательных ситуациях. Методология науки развивается в рамках определенных философских установок, опираясь при этом на конкретные результаты частнонаучного знания[42].

Перманентное кризисное состояние современной западной методологии науки достаточно очевидно и, несомненно, связано с необходимостью смены философских оснований, методологии. Ряд авторов отмечает такие особенности современного состояния развития немарксистской методологии, как отказ от фальсификационного критерия демаркации; включения метафизики

[47]

в науку; критический анализ проблемы рациональности, в котором отражается процесс постепенного ослабления ее логико-методологических стандартов и расширение понятия рациональности[43].

<…>

Рассмотрение методологических проблем науки подводит к необходимости выяснения взаимосвязи и отношения между методологией и методами, Характер взаимоотношения между ними также выражается субординационной связью. Методология определяет выбор и целесообразное использование методов в научном познании. В методах воплощаются и реализуются методологические принципы пли их аспекты. Метод исследования является определенным выводом из методологии. Такой вывод утверждает или гипотетически предполагает целесообразные средства, приемы, формы решения поставленной задачи. Однако такой вывод не является исключительно дедуктивным. По Гегелю, «методом может быть лишь природа содержания, движущаяся в научном познании»[44]. Таким образом, применение

[48]

метода требует анализа самой конкретной реальности, исследуемых фактов и явлений с точки зрения методологических принципов. Поэтому связь между методологией и методами, оставаясь в основе своей связью по субординации, приобретает между тем сложный и опосредованный характер.

Исторический метод научного познания по своей структуре гораздо сложнее, чем методы индукции, дедукции и пр. Его невозможно формализовать или выразить в универсальной и однозначной схеме. Метод историзма до сих пор не получил должного анализа в методологической литературе.

В структуре исторического метода важное место занимает гипотеза. Без нее невозможна никакая реконструкция минувшего. Формулирование и выдвижение гипотез опирается не только на факты исторического прошлого, но и на современное состояние исследуемого объекта и имеющиеся о нем знания. Исторический метод в определенной мере может опираться и на эксперимент. Экспериментальному методу, которым пользуются естественные науки, прошлое недоступно. Однако с помощью этого метода можно приходить к знанию общих закономерностей, определяющих современное состояние объекта. Это может послужить отправной точкой для реконструкции его истории.

Естественно, чтобы достичь объективности, метод не должен использоваться лишь на уровне сущности и существования, т.е. на онтологическом или метафизическом уровне, однако использование метода также нельзя ограничить лишь уровнем теории. Такое применение метода лишено онтологической почвы и может вылиться в социальный субъективизм.

В философской литературе существует большое многообразие классификаций научных методов по самым различным основаниям. Например, болгарский философ И. Стефанов группирует их следующим образом: 1) методы, общие для всех наук; 2) методы определенного типа наук; 3) методы, специфические для данной науки[45]. Не останавливаясь подробно на методе, следует все же рассмотреть некоторые характеристики метода исторической науки. По определению А. И. Уварова, метод в историческом познании есть система исходных категорий исторической науки и логических приемов, приспособленных к ее особенностям, направленная на достижение объективной исторической истины[46],

[49]

Среди основных черт исторического метода можно выделить ретроспективность, опосредованность историческими источниками, рациональность (черта, отражающая используемые историком средства познания), комплексность, сложность метода исследования в исторической науке.

Метод в исторической науке выполняет ряд функций: способствует вычленению предмета исследования, его определению; направляет мысль исследователя; участвует в экстраполяции, систематизации и синтезе исторических знаний, в проверке их истинности; является важнейшим каналом связи с другими науками; по существу, определяет структуру исторической теории.

Методы исторической науки имеют сложную иерархизированную структуру, состоящую из компонентов самого различного уровня. Основную часть этой системы, ее ядро составляют генетический, сравнительно-исторический, историко-структурный и другие методы, собственно исторические в узком смысле слова. Другими элементами системы являются специфические приемы и способы изучения объекта, как, например, метод биографий, ретроспекция, реконструкция, метод исторического интервью и т. д. В эту же систему входит и методика исторической науки, по крайней мере наиболее общие из технических приемов и правил исторического анализа. Такова связь и опосредованность в цепи, соединяющей общефилософские принципы с методами построения конкретной исторической теории.

В этой цепи особое место занимают принципы материалистического понимания истории, которые оказывают решающее методологическое воздействие на развитие исторической науки и ее отдельных составных частей.

<…>

В целом можно отметить, что марксистская философия, исторический материализм занимаются исследованием всеобщих законов возникновения и развития

[50]

общества как специфической особой черты материального мира. Предметом его исследования являются человеческое общество, общие законы его развития. Исторический материализм изучает развитие общества как единое целое в его движении от низших форм к высшим. Исторический материализм выступает как методология исторического познания, исследующая и объясняющая исторический процесс в его развитии от прошлого через настоящее в будущее.

Рассматривая специфику исторического познания и влияние на него исторического материализма, А. В. Гулыга отмечает, что, когда мы говорим о методологии истории, мы имеем в виду не только исторический материализм. Роль, которую исторический материализм играет в системе современного научного познания, не сводится к методологическому обоснованию исторической науки. С другой стороны, методология истории должна решить ряд общефилософских проблем, выходящих за пределы исторического материализма. Историку приходится сталкиваться с рядом гносеологических, логических, даже эстетических задач, которые встают перед ним иначе, чем перед другими учеными[47].

История рассматривает и объясняет ход конкретных исторических событий и является одной из конкретных общественных наук. Исторический материализм же, занимаясь общими законами развития общества, управляющими конкретным развитием общественной жизни, является наукой теоретической. Отличие, специфика этих двух наук заключается не только в методах исследования (исторический и логический), но и в том, что историческая наука не ставит и не может ставить своей специальной задачей прогнозы будущего, хотя определенные выводы для будущего из исторических событий и могут проистекать.

Таким образом, историческая наука, обладая определенной спецификой по отношению к другим общественным наукам, не может существовать оторванно от них. В. Ж. Келле и М. Я. Ковальзон в системе обществознания справедливо выделяют три взаимосвязанные, взаимопроникающие сферы знания: историческое знание, предметом которого является вся реальная история человечества; сферу конкретных общественных наук, связанных с анализом и объяснением отдельных областей или явлений общественной жизни; философско-социологическое знание — теоретическое осмысление общества

[51]

в целом, во взаимосвязи его сторон и этапов развития, имеющее методологическое значение для всех исторических и конкретных общественных наук[48].

<…>

Таким образом, главное отличие исторического материализма как философской науки относительно истории состоит в определении наиболее общих законов развития общества, в формировании методологии конкретных исторических исследований. Общей связью этих двух наук является то, что обе они занимаются исследованием общества.

Болгарский философ Н. Ирибаджаков, рассматривая взаимосвязь истории и философии, подчеркивает, что философия неизбежно исполняет роль методологии истории[49]. История же на основе методологических принципов исторического материализма дает конкретное объяснение историческим событиям.

Академик М. В. Нечкина, акцентируя внимание на роли исторического материализма, отмечает, что историки должны вплотную и повседневно заниматься методологией истории. При этом она подчеркивает, что нет нужды отделять методологию истории от исторического материализма. Методология истории — органический элемент его системы[50].

Подводя итоги вышесказанному, можно констатировать несколько моментов, связанных с определением влияния исторической науки на всю систему гуманитарного знания. Во-первых, с усилением процессов дифференциации и интеграции знания историческая наука все более начинает занимать в этом процессе доминирующее положение. Если мы определяем историю как науку о человеке, обществе, отмечая, что это есть наука о человеке во времени, то все равно необходимо учитывать ее основные эпистемологические характеристики, связанные с субъективностью, индивидуальностью, автономностью и анонимностью, поскольку понятие «историческое время» не отождествляется с понятием события. «Неподвижное» время длительного исторического процесса являет собой исторический предмет сродни

[52]

объекту естественнонаучного знания, который также имеет временной характер. Но история, в отличие от социологии, имеет дело со временем в географическом (длительный исторический период); в социальном (время определенного «строя»); в собственном смысле (время связи двух явлений) — это определенно специфика исторической науки. Невзирая на то, какие связи и взаимовлияния, взаимодействия устанавливаются между исторической наукой и другими гуманитарными науками, смешивать их не надо. Прочие гуманитарные науки, естественно, могут раздвинуть исторический горизонт, акцентировать, оттенить те или иные стороны исторического процесса, снабдить историческую науку инструментарием для более глубокого и тщательного анализа, но не смогут заменить историю, даже в ее повествовательном характере.

Любая историческая работа зависит от выбора автором концепции исследования и связана с его мировоззрением, т.е. на чем историк должен основывать выбор важных для себя элементов, фактов, на которых он собирается строить свое представление об исторической картине мира, какие при этом элементы и факты прошлого будут доминирующими. В советской исторической науке мы можем найти несколько прямо противоположных точек зрения, например, на деятельность Ивана IV или Петра I, и это зависит от того, как широко распространяет историк используемый им метод анализа истории, с каким критерием он подходит к выбору и сравнению исторических фактов и др.

Традиционная концепция исторического «объекта», без сомнения, служит базисом и подтверждением исторического метода понимания прошлого, целью которого было воссоздание картины исторической реальности, в которой был бы отражен интерес к настоящему времени и его современное понимание. Первое приближение достижения исторической объективности — расшифровка документов и установление исторических фактов; второе — согласование их с существующей современной историку реальностью и оценками этого факта, явления, уже существующие в исторической науке. Ассимиляция истории с гуманитарными науками не должна дать нам повод забыть о том, что то, что являлось слабостью научного метода, взятого из естественных наук, становится сильной стороной. История в процессе интеграции знания, становясь источником и фокусом

[53]

всех гуманитарных наук, одновременно становится и центром познания о человеке. И, возможно, это представляет ясную неизменную характеристику истории, особенно после того, как она была обогащена другими гуманитарными и естественными науками с их научными концепциями и вычислительной техникой.

Но если оснащение вычислительной техникой, математизация науки имеют более или менее успех в исторической демографии, экономической истории, в других сферах, требующих статистической обработки, реально ли применение этих предметов с успехом к историческим исследованиям, будет ли это способствовать выведению субъективного фактора на орбиту исторической ясности? Эту трудность осложняет то обстоятельство, что историк сам принадлежит к конкретной исторической общности, которая имеет свою собственную структуру, отличную от той, к которой принадлежит исследуемый исторический «объект». Следует добавить, что немарксистская философия утверждает, что в настоящее время историки не имеют в своем распоряжении объективной теории для перехода из одной структуры в другую; в противоположность онтологии история до сих пор недостаточно математизирована и формализована теорией переходов и поэтому до сих пор сталкивается со множеством индивидуальных случаев, которые надо сравнить или интерпретировать.

Естественно, что по этой причине многие историки до сих пор сомневаются, не придет ли в конфронтацию история, вооруженная вычислительной техникой, с «очевидной» историей. Представятся ли возможности объединить в единую форму истории несколько специализированных и частных историй, явившихся результатом абстрактных операций? Является ли концепция «длительного периода» причиной объединения или это в любом случае абстракция? Что мы знаем из последних анализов о механизмах, которые характеризуют коллективное поведение моделей? Все эти вопросы проливают свет на созидательный характер работы историка.

Вопрос, который может поднять философ, более рационален: может ли история, которая старается походить на остальные гуманитарные науки и в то же время создавать собственные ясные схемы, собственные «модели», приходить к соглашению с историческим

[54]

«объектом»? Она провозглашает отмену субъективности понимания, но не предлагает собственных интеллектуальных интересов, собственных умственных структур под предлогом согласованности и точности. Более фундаментально, такая конфронтация между логикой объяснения и историческим «объектом» предполагает, что значение, придающееся историческому бытию человека и значению истории, — тип отражения, не регулируемый заранее эпистемологией, по ведущий обратно от эпистемологии к общему философскому мышлению.

В-третьих, и, на наш взгляд, это главное, насколько будет способствовать интеграция исторической науки с другими отраслями гуманитарного знания созданию картины исторической реальности или исторической картины мира. Чтобы подойти к объяснению этого вопроса, нам необходимо более подробно рассмотреть структуру исторической пауки, рассмотреть ее уровни, теоретический и эмпирический, проблему исторического факта и исторической истины.