СИНТАКСИЧЕСКИ СВЯЗАННЫЕ КОНСТРУКЦИИ. ФРАЗЕОСХЕМЫ

Предложения, оформленные при помощи этих слов, при соот­ветствующей интонации выступают как своеобразные «эмоцио­нальные эквиваленты» отрицательных предложений1. Так, фор­мы местоимений кто и что не выражают реально никакого воп­роса в таких, например, предложениях: — Ну, словом, — продол­жал Аркадий: — он глубоко несчастлив, поверь мне; презирать его — грешно. — Да кто его презирает? — возразил Базаров, (Тургенев, Отцы и дети); [Борис.] Послали из дому узнать, где он. А коли у вас, так пусть сидит: кому его нужно. Дома-то рады- радехоньки, что ушел (Островский, Гроза); Что ему делается! живет да поживает (Салтыков-Щедрин, Господа Головлевы) и т. п.

Подобные предложения не заключают в себе вопроса. Они не предполагают, в отличие от предложений, содержащих рито­рический вопрос, никакого ответа. Они сами часто являются ответом на высказывание собеседника, причем ответом отрица­тельным, подчеркнуто резким возражением. Следует обратить внимание на знаки препинания в конце этих предложений. В трех приведенных выше примерах онн различны. Первое завершает­ся вопросительным знаком, второе — точкой, третье—воскли­цательным знаком.

132

лите за Шреком, — сказала Ольга Ивановна. — Был уже. Он-то и заметил, что дифтерит перешел в нос. Э, да что Шрек! В сущ­ности, ничего Шрек. Он Шрек, я Коростелев — и больше ничего (Чехов, Попрыгунья).В последнем примере местоимение что утрачивает свой «мес­тоименный» характер, становясь выразителем модального (в ши­роком понимании) значения. Ср.: — Как много домов! — Это что! — сказал медик.— В Лондоне в десять раз больше (Чехов, Припадок); —Болят руки?—Что мне руки? Тут сердце покою не дает (Островский, Рожденные бурей); Аграфена Ивановна равнодушно: — Мне-то что (Малышкин, Люди из захолустья); ...Да что там гильза? Блока нет! Вот до чего дожили! (Николае­ва, Битва в пути) и т. д. Аналогичное смещение местопмеино- предметпой соотнесенности можно наблюдать у формы чего: — Нет, я только к слову, сыт я!— Чего сыты! Колбасы кусок съели, а с ее, с проклятой, еще пуще живот пучит (Салтыков-Щедрин, Господа Головлевы);— Он-то знает аль не знает? — Чего знает! Совсем не знает! Кабы узнал, так убил бы (Достоевский, Братья Карамазовы); — Да разве они люди? Чего на них обижаться (А. Толстой, Ночные видения).

Те же значения приобретают в соответствующих предложе­ниях местоимение какой, вопросительпые слова где, куда: Что ты, что ты, какой волк, померещилось; вишь! Какому тут волку быть!—бормотал он, ободряя меня (Достоевский, Мужик Ма­рей);— Какой у нас нопиче месяц идет? — спросит, бывало, Иван Ермолаевич. — Актяб? — Какой октябрь — июль...(Успен­ский, Крестьянин и крестьянский труд); — Может, у тебя дела какие? — сказал Колышкин. — Какие теперь дела! — со вздохом молвил Потап Максимыч.

Утрачивая свое основное, пространственное («местное» и «местно-направительное») значение, наречия где и куда стано­вятся выразителями модально-оценочных значений. При этом различие между самими этими наречиями в большой мере ослаб­ляется. Ср.: Да и куда тебе жениться, за тобой за самим еще няньку нужно! (Достоевский, Идиот) и: Где ему жениться, ему самому еще няньку надо... (Там же).

Ср.: Где мне! Куда мне! Ср. также: [Соня.]... С фабрики при­езжайте обедать. [Астров.]. Нет, уж поздно будет. Где уж... Куда уж... (Чехов, Дядя Ваня).

Замена одного из этих наречий другим не влияет на общий характер предложения, хотя каждое из них придает высказы­ванию несколько особую смысловую окраску. С обоими из них связывается значение невозможности или неуместности, неоправ- данности действия: —Нет, куда же тут жить! — заявляет тощая дама, брезгливо оглядывая мрачные стены и закрома. — Это са­рай, а не дача (Чехов, Кулачье гнездо); —Может, с дороги чаю покушаете? — спросила дьячиха.— Куда тут чай распивать! — нахмурился почтальон (Чехов, Ведьма); —Что ты, свет, что ты, сударь Григорий Иваныч? — посмеиваясь и поеживаясь, гово­рила бабушка.— Куда уж мне плясать! Людей смешить только... (Горький, Детство); —Как, не зажинали еще по волостям? Не слышно? — Куда ж еще зажинать!—смеется беззлобно ям­щик.— Ведь рожь — она как? Она две недели выметывается, да две цветет, да две наливает...

В академической «Грамматике русского языка» аналогичные случаи помещены среди других примеров на «вопросительные» инфинитивные предложения 2, после общего указания на то, что в данных предложениях «вопрос может выражаться специаль­ными словами и интонацией или же только интонацией»3. Нетруд­но заметить, что «вопросительный» характер этих предложений является весьма условным. Вопросительная интонация для них не обязательна, и не она является определяющей. Они сами час­то служат ответом на вопрос собеседника, причем основным их назначением бывает отрицание возможности (в том или ином плане) названного действия. Наиболее существенным для пони­мания данного типа предложений является, однако, следующее. В отличие от «свободных» синтаксических конструкций, в кото­рых реализуется независимое и прямое значение входящих в них слов и грамматических форм, рассматриваемые конструкции строятся по определенной фразеологической схеме.Зна­чения опорных слов данной фразеосхемы оказываются сдви­

нутыми.

Как видно из примеров, утрачивая свое прямое значение и обусловленные этим значением ограничения в сочетании с други­ми словами, вопросительные слова какое, какой, где, куда высту­пают выразителями экспрессивного отрицания, причем замена одного из них другим почти совершенно не влияет на смысл и общую эмоциональную окраску высказывания.

Первые радости); — Подросли, помогают? — спросил он.— Ка­кое!— вздохнул старик. Все учатся! Двое в школе, одна на заво­де (Николаева, Битва в пути); — У вас там и без меня много дела.— Какой!.. Так, по инерции... Ей-богу! (Боборыкин, Китай- город); [Аня.] Ну что, как?Заплатили проценты? [Варя.]. Где там [Чехов, Вишневый сад); — Лихой вояка был,—усмехнулся Михаил.— Куда там! По грабежу первый был (Шолохов, Тихий Дон); Хотели было перебросить Горшкова в другой отстающий колхоз, чтоб и там наладил дело,— куда там! Колхозники ни в какую: «Не отдадим Степана Егорыча!» (Овечкин, Районные буд­ни).В отличие от лексических фразеологизмов (устойчивых фразе­ологических словосочетаний) «фразеологические» конструкции, подобные указанным выше, не связаны строгой закрепленностью своего лексического состава. В пределах той или иной фразео­логической модели (ф р а з с о с х е м ы) они допускают различ­ное «лексическое наполнение», причем «фразеологичность» зна­чения является общей для всех конкретных конструкций, обра­зуемых по данной модели.

В отличие от предложений, обусловливаемых наличием тех или иных фразеологических сочетаний слов, будь то «фразеоло­гизмы на расстоянии» типа не успел...как или своеобразные фразеологические сцепления вроде ох, уж эти мне... (с любым дальнейшим лексическим наполнением—в пределах, естественно, имен),— построения, о которых идет речь, не определяются нали­чием лексических фразеологизмов. Но они характеризуются оп­ределенными семантическим «скрепами», т. е. или в какой-то мере устойчивым «обрамляющим контекстом», или словами определен­ных семантических групп, входящими в состав данных построе­ний. Характер и природа этих «скреп», как и самих конструкций, могут быть весьма различны.

Богатые возможности для различного рода синтаксических (и модальных) сдвигов заложены в формах сослагательного (условного) и особенно повелительного наклонения. Остановимся на тех случаях, где конструкции с этими формами по своему формальному строению не отличаются от «свободных» конструк­ций с этими же формами, т. е. где соотносительные ряды «свобод­ных» конструкций выступают как «омонимы» определенных, ограниченных теми или иными условиями фразеосхем.

Так, например, предложения типа Сначала делай (сделай) то-то, потом делай (сделай) то-то могут выражать простую по­следовательность требуемых действий. Видовые различия форм определяются тогда общим характером реального пробуждения и характером самих требуемых действий. Замена формы импера­тива несовершенного вида формой совершенного вида (если это возможно)—и наоборот — не разрушает основного значе­ния высказывания. Однако те же предложения могут выступать

для выражения уже особого, «несвободного» значения. Видовая прикрспленность формы глагола становится тогда обязательной. Предложения типа «сначала -Ьимператив соверш. вида», «по­том + императив несоверш. вида» (или «императив + снача­ла ...—...потом»), приобретая характер устойчивой синтаксиче­ской модели, служат для выражения следующего значения: «ты не можешь (или: не смеешь) делать что-либо, пока не сделал того-то», «ты должен сначала... тогда можешь...» и т. п. Ср.: [Паратов.]. Так выучитесь прежде понимать,да потом и разгова­ривайте! (Островский, Бесприданница); Нет, ты сперва двадцать раз подавись, да тогда и приходи с разговорами (Успенский, Нравы Растеряевойулицы); — А не знаешь разве, что за девок- то вашему брату ноги колом ломают? — А ты прежде излови да потом и ломай. Эк чем стращать вздумал,— нахально ответил Захар (Мельников-Печерский, В лесах); — Нескладно брешешь ты, дядя.— Сбреши лучше! Допрежь чем брехней попрекать, ты узнай, а тогда уж гутарь (Шолохов, Тихий Дон); Жидковат ты супротив меня. Подрасти сначала, а потом задавайся (Седых, Даурия); Вы, сударь, научитесь сперва вежливости, а потом уоке разговаривайте с людьми (Там же) и т. п.Одно из противопоставляемых наречий может быть легко опущено, ср.: Наживи свой дом, тогда и гони (о 3-м лице; Чехов, В овраге); Учиться и учить, говоришь ты? А ты можешь научить­ся сделать людей счастливыми? Нет, не можешь... Ты поседей сначала, да и говори, что надо учить (Горький, Макар Чудра), но в общем фразеосхема строится на наличии слов, определяю­щих последовательность действий (сначала, прежде, сперва — потом, тогда и под., часто с частицами да и, уж, уже, и). Таким образом, рамки фразеосхемы имеют довольно определенные лек­сические «скрепы».

Фразеосхема может иметь и более свободное — «контекст­ное» обрамление. Так, формы повелительного наклонения несо­вершенного вида с отрицанием не могут служить для обозначе­ния того действия, на которое указывается как на причину не­желательных для его субъекта последствий. Не бездельничай!— в ответ на За что? звучит как разъяснение причины, почему собеседнику (или 3-му лицу) было (или будет) сделано что-то, и одновременно указывает, с какой целью это было (или бу­дет) сделано. Не бездельничай! в соответствующих условиях значит одновременно и «чтобы не бездельничал», и «за то, что бездельничал». Форма повелительного наклонения, таким обра­зом, служит разъяснением того, чем вызваны то или иное дей­ствие, пожелание, намерение, и на достижение какого результа­та они направлены. Ср.: [Елеся.] Да и надо этих процентщиков грабить, братец ты мой, потому, не пей чужую кровь (Остров­ский, Не было ни гроша...); [Генерал.] Черт! Я бы этот завод закрыл навсегда. Не свисти рано утром!.. [Ягодин.] Попозднее и нам бы лучше. [Генерал.]. А вас всех уморить голодом! Не

бунтуй! (Горький, Враги); И — бац его, учителя, праведника. Не мешай! (Горький, Мои университеты); Кабы я был гу­бернатором, я бы твоего сына повесил! Не сбивай народ с толку! (Горький, Мать).Часто форме повелительного наклонения с подобным значе­нием предшествует прямо выраженный вопрос За что?, т. е. воп­рос, прямо предполагающий указание на причину: — А за что же их казнят? — Понятно, не за хорошее. За всякие разноверия, за начальство, за разбой. Не буянь, не воруй... (Бунин, Послед­ний день); — Исаю Горбову я башку оторву, — увидишь! — За что? — спросил хохол. — Не шпионь, не доноси. Через него отец погиб... (Горький, Мать);—За что так, сударыня? — А за то. что не каркай. Кра! кра! «не иначе, что так будет»... пошел с моих глаз долой... ворона! (Салтыков-Щедрин, Господа Голов­левы);— А ты не боишься, что Петр набьет тебе еще горб? — За что? — тихо спросил Никита и услыхал: — Не пяль глаз на его жену (Горький, Дело Артамоновых).

Что в подобных случаях формой повелительного наклонения не выражается реального побуждения (запрета), видно из того, что она может относиться и к собеседнику (за что меня?), и к 3-му лицу (за что его?), а также не только к будущему, но и к прошедшему времени, причем интонация остается той же. Та­ким образом, форма повелительного наклонения утрачивает свойственное ей (при побуждении) значение 2-го лица, отнесен­ность к будущему (или настоящему в широком плгже) времени, и вместе с тем служит для выражения не вытекающих непосред­ственно из ее значения оттенков. Поэтому проявляющееся в ди­алогической речи сочетание «вопрос: За что? — ответ: Не+ императив несоверш. вида» приобретает характер фразеосхемы, т. е. такой модел^ в пределах которой грамматическая форма приобретает особое («контекстное», но вполне «регулярное») значение.

Остановимся на нескольких примерах другого рода.

Если мы возьмем ряд предложений с инфинитивами и слова­ми есть что, есть о чем и т. д., ср.: Есть чему поучиться у него писателям и в этом смысле («Лит. газ». 29.IX. 1955), то, меняя порядок слов, а также вид инфинитива, мы можем изменять «смысловые оттенки» высказывания, не изменяя в то же время его основного содержания. Предложения вроде Есть чему по­учиться у него писателям, Писателям есть чему у него поучить­ся, У него есть чему поучиться писателям, У него есть чему учиться писателям, Писателям есть чему учиться: у него и т. п. выражают с различными оттенками то же самое содержание. Они соотносительны в том смысле, что и порядок слов и вид глагола вносят в высказывание именно те смысловые сдвиги, которые связаны с общим значением видовых различий и общим значением порядка слов. Однако, если продолжить этот же ряд, мы неожиданно натолкнемся на предложение, которое сразу на­

стораживает. Такое предложение, как Есть чему учиться у него писателям, кажется выпадающим из этого общего ряда. Здесь порядок слов и инфинитив несовершенного вида как будто под­сказывают иную интонацию фразы, а в связи с этим и иное осмысление ее содержания. Фраза легко представляется ирони­ческим отрицанием того, что внешне утверждается в ней, т. е. Есть чему учиться у него писателям! становится тогда экспрес­сивным эквивалентом логического «Нечему учиться у него пи­сателям». И уже именно специальная интонация нужна для то­го, чтобы «вдвинуть» это предложение в приведенный выше ряд предложений, тождественных с ним по лексическому составу. Естественно, что применение специальной интонации может пре­вратить и все эти предложения в отрицательно-иронические, как и последнее — в утвердительное, но характерно, что как в том, так и в другом случае необходимо именно определенное «усиле­ние» интонации. В то же время лишенные контекста (а следова­тельно, указаний на особую интонацию) первые предложения связываются для нас с утвердительным значением, а последнее естественнее выражает отрицание. И действительно, применение формы совершенного вида в аналогичных конструкциях — при лю­бом словорасположении, ср.: О нем есть что рассказать. Удивишься ты, если узнаешь, как мы живем (Новиков-Прибой, Капитан 1-го ранга); Приезжайте к нам, а всего лучше приезжай­те ко мне в деревню, в старый мой дедовский замок. Есть что посмотреть (Соллогуб, Тарантас) и т. п.— так же как и формы не­совершенного вида при определенном порядке слов, связы­ваются обычно с утвердительной интонацией, ср.: Надо толь­ко упорно идти к своей цели, и я добьюсь своего,— думал Левин,— а работать и трудиться есть из-за чего (Л. Толстой, Анна Каренина).Вынесение же слов есть из-за чего, о чем и т. п. в начало конструкции при следующем инфинитиве несовершенного вида является как бы опорой уже именно для экспрессивно-иро­нического отрицания, для иронической по существу интонации, ср.:—...Я часто о ней думаю.— Есть о ком думать! (Л. Толстой, Анна Каренина); [Юлинька.] Есть об чем жалеть! и без них то­ска смертная! (Островский, Доходное место); Есть за что лю­бить! Окромя ехидства, ты от нее ничего не видел (Чехов, Дип­ломат) и т. п.

Те же отношения наблюдаются в конструкциях со словами, выражающими необходимость или желательность и т. д. дейст­вия, такими, как очень нужно, нужно было, стоит, охота. Постав­ленные в начале предложения, эти слова с инфинитивами не­совершенного вида служат чаще всего для выражения отрицания необходимости или желательности обозначаемого действия. Таким образом, определенная модель конструкции (фразеосхема) становится связанной по преимуществу с особой интонацией. «Логические», рациональные соотношения грамма­

тических значений при этом нарушаются. В предложениях На­писать об этом стоит! и Стоит писать об этом! при обычной, так сказать, наиболее естественной для них интонации видовые фор­мы инфинитивов оказываются не просто средством выражения нормального для других случаев видового сопоставления, но и одним из средств создания модального значения конструкций. Также необычная вне аналогичных конструкций функция связы­вается и с порядком слов. С другой стороны, данная «схема» конструкции становится настолько прикрепленной именно к дан­ной «модальности», что до некоторой степени ограничивает воз­можность «нормальных» соответствий. Ср. также употребление личных форм вспомогательного глагола стать (в будущем вре­мени и в сослагательном наклонении). При (определенном сло- ворасположении, а именно помещенные в начале предложения с непосредственно за ними следующим личным местоимением (или именем существительным), они служат обычно для выра­жения не утверждения, а также экспрессивного о т р и ц а - и и я. И, таким образом, между «нормальными», синонимичны­ми Я стану заниматься с ним, Я заниматься с ним стану, С ним заниматься стану я, Заниматься с ним я стану, и т. д. и экспрес­сивным Стану я заниматься с ним! образуется смысловой раз­рыв. Ср.: Стану я разговаривать с тобой! Станет он советоваться с тобой! Станешь ты возиться с этим! и т. п.Как мы видим, указанные конструкции не включают каких- либо фразеологических элементов. Их формальное построение ничем не отличается от свободных синтаксических образований. В этом отчасти и причина того, что они обычно не обращают на себя внимания. Влияние контекста и интонации на смысл выска­зывания чрезвычайно многообразно, и рассмотрение разных ва­риантов вытекающих отсюда переосмыслений, конечно, не всегда является задачей синтаксиса. Однако в данном случае специаль­ное значение предложений, подкрепляемое в конечном счете также интонацией и контекстом (в широком понимании), опира­ется на особую, совершенно определенную «модель» конструк­ции, т. е. проявляется в определенной фразовой схеме. Таким образом, возникает необходимость говорить не просто о результатах «игры» интонации и контекстных переосмыслени­ях, но о повторяющихся, регулируемых определенными зако­номерностями фразеосхемах.

При определении сочетаемости той или иной грамматической формы мы сталкиваемся со случаями, когда именно различия в сочетаемости тех же форм сигнализируют о синтаксической «связанности» известной конструкции. Например, в русском языке возможно сочетание личных форм глагола с инфинитивом. Однако способностью сочетаться с инфинитивом обладают, как известно, не все глаголы, а только глаголы определенных семан­тических групп. Существующие в языке сочетания личной фор­мы глагола с инфинитивом того же глагола не всегда связаны

с этими правилами сочетаемости, например: читать — он читает, сделать — я сделаю и т. п. Но возможность подобного сочетания личной формы глагола обусловливает «связанность», т. е. опре­деленную устойчивую схему самой конструкции; это — препози­ция инфинитива и (обычно) наличие предшествующего или по­следующего противопоставления: Грешить — грешу, да каюсь в окаянстве... (Островский, Комик XVII столетия); Я от земли освободился,— что она? Кормить не кормит, а руки вяжет (Горький, Мать); Я, маменька, мотать не стану: а пожить — по­живу, с шиком поживу (Островский, Свои собаки грызутся) И т. п.Синтаксическая обусловленность, «связанность» подобных конструкций делает невозможным их грамматически формули­руемое соотнесение с близкими по смыслу и по строению «сво­бодными» конструкциями. В результате они выключаются из общих парадигматических рядов, не поддаваясь и предвари­тельной синтаксической редукции, например: грешить грешу — грешу, кормить не кормит — не кормит и т. п., так как помимо всего прочего не поддаются сколько-нибудь грамматически опре­деленному выражению те изменения, которые при этом возника­ют. Эти изменения не являются ни лексическими, ни категори­альными, поскольку присутствие инфинитива перед личной формой того же глагола не изменяет грамматической характери­стики этой формы, но оно изменяет общую «модальность» (в ши­роком смысле) всего высказывания и предопределяет известным образом его структуру. В то время как модальность «свободных» синтаксических построений выражается или морфологически, или («модальность» в широком смысле) лексически — союзами, частицами, «модальными словами», «связанные» конструкции характеризуются специальной, так сказать синтаксически обус­ловленной, «модальностью», которая не может найти адекватного определения, не будучи связанной ни со значением определенных слов, ни со значением определенных форм, как таковых (понят­но, что в указанных выше предложениях значение инфинитива само по себе не определяет специального «значения» этих пред­ложений). Вместе с тем она не может быть признана несущест­венной для синтаксиса, так как находит формальное синтаксиче­ское выражение.

Устанавливая парадигматические связи грамматических форм, выступающих в конструкции, мы тем самым определяем границы парадигматических тождеств внутри данной формулы предложения. Так, отмечая, например, что в данной конструкции выступает личная форма глагола, мы определяем тем самым тождественность для этой конструкции всех форм лица, всех форм времени; если нет специальных видовых ограничений, то здесь могут быть формы обоих видов и т. д. Совокупность соот­ветствующих форм глагола представляет собой парадигматиче­ский ряд данной глагольной конструкции. Определение такого

ряда необходимо для адекватной грамматической характеристи­ки этой конструкции; оно является обязательной предпосылкой формализации соответствующих наблюдений, а также необходи­мо и для выявления синтаксически свободного характера функ­ционирования грамматической формы. Например, формула предложения, включающего именительный падеж имени и лич­ную форму глагола, предполагает возможность (грамматиче­скую) употребления в составе данного предложения любой фор­мы времени глагола. Другими словами, замена форм времени не влияет па синтаксическую структуру предложения. Однако это положение нуждается в существенном уточнении. Необходимо различать собственно грамматическое, «свободное» и синтакси­чески обусловленное «значения» глагольных форм. «Снободное» значение грамматической формы обусловливается соотношением этой формы с другими в определенном плане противопоставлен­ными ей формами. Например, значение форм настоящего, про­шедшего и будущего времени русского глагола устанавливается, конечно, не на основании соотнесенности этих форм с определен­ными отрезками реального времени, а в зависимости от харак­тера грамматических противопоставлений между самими фор­мами; эти противопоставления и конструируют их грамматиче­ское значение. Но помимо такого употребления данных форм, при котором реализуется их основное грамматическое значение, в языке возможно так называемое переносное употребление этих форм. Тогда временная приуроченность этих форм не осно­вывается на их грамматической противопоставленности. Нужно отметить, что это далеко не всегда только стилистическое пере­мещение временного плана обозначаемого действия. В опреде­ленных случаях приходится говорить о синтаксически обуслов­ленном значении форм, т. е. значении, связанном с определен­ной синтаксической конструкцией.В. В. Виноградов ввел в научный обиход разграничение «сво­бодных» и «фразеологически связанных» значений слова. Он ил­люстрировал различие, в частности, таким примером: «Слово брать в значении: овладевать, подвергать своему влиянию, и в применении к чувствам, настроениям — не сочетается свободно со всеми обозначениями эмоций, настроений. Говорится: страх берет, тоска берет, досада берет, злость берет, ужас берет, за­висть берет, смех берет, раздумье берет, охота берет и некото­рые др. Но нельзя сказать: радость берет, удовольствие берет, наслаждение берет и т. п.» 5. Это разграничение было поставле­но под сомнение рядом исследователей, прежде всего Н. Л. Амо­совой, которая отметила, что поскольку каждое значение мно­гозначного слова зависит от его сочетаемости с определенным кругом слов (так как то или иное значение проявляется в зави­

симости от того, в каких словосочетаниях выступает данное сло­во), то нет оснований говорить о «свободных» значениях слова в таких случаях, противопоставляя их «фразеологически свя­занным».С первого взгляда это возражение может показаться спра­ведливым, однако оно игнорирует то обстоятельство, что ука­занное разграничение вовсе не предполагает сочетания слова в «свободном» значении с какими угодно другими слова­ми. Это разграничение имеет смысл, если учитывать различие между лексико-семантической и лексической сочетаемостью слова. Допустим, слово X имеет три выделяемых в словаре лек­сических значения: а, Ь, с. Первое из этих значений реализуется в сочетании со словами Аи А2, Аз, А* и т. д., второе — со словами В„ В,, Вя, В4 и т. д. Слова А,, Аг, А3, А4 и т. д. характеризуют­ся общим для них семантическим признаком, поэтому их пере­числение не обязательно, достаточно указания на этот признак (перечисление обычно оказывается и невозможным, так как лек­сическая группа соответствующих слов оказывается незамкнутой, поскольку она может пополняться и за счет новообразований, и за счет переносного употребления в соответствующем значении слов иных тематических групп). Слова В[( В2, Вз, В4 и т. д. харак­теризуются также общим для них семантическим признаком, что делает излишним (и невозможным в силу указанных выше об­стоятельств) их перечисление. Для реализации же значения г воз­можными оказываются сочетания слова лишь с некоторыми сло­вами из группы с, например С1 и С4. Хотя и у других слов этой группы (Сг и Сз) в их значениях присутствует тот же семантический признак, они невозможны в сочетании с интере­сующим нас словом X. Здесь, следовательно, невозможна се­мантическая характеристика сочетаемости, но требуется как раз «лексическое перечисление». В этом думается, и заключается то различие, которое увидел и отметил В. В. Виноградов между «свободными» и «фразеологически связанными» значениями слов.

Точно так же разграничиваются «свободные» и «фразеологи­чески (или синтаксически) связанные значения грамматиче­ских форм слов.

Если мы приписываем той или иной грамматической форме слова наряду с ее основным, «свободным» значением также и синтаксически связанное значение, то мы, конечно, не должны ожидать, что «свободное» значение сможет проявляться безгра­нично— его ограничение явствует уже из признания того, что форме присуще и другое значение. Но последнее требует для своего проявления более специальных условий, в соответ­ствии с чем оно и может быть квалифицировано как вторичное, переносное или «фразеологически связанное», если его реализа­ция ограничена также и лексически.

От конструкций, в которых реализуется «фразеологически связанное» значение отдельной словоформы (речь идет о ее

грамматическом значении), отличаются конструкции, в ко­торых «фразеологически связанным» оказывается сочетание слоформ — значение всего словосочетания не определяется тогда грамматическими значениями вступающих в связь словоформ.В составе предложений — в качестве их конструирующих элементов — выступают как формы слов, значение которых обус­ловлено их собственной, морфологической парадигматикой, так и формы слов, значение которых возникает и проявляется толь­ко в определенной конструкции. Варьирование последней в таком случае оказывается ограниченным (по сравнению с соотношени­ями той же конструкции с другими, связанными с ней в том или ином плане, когда эта конструкция реализует прямое значение словоформы). Например, значение форм настоящего — будуще­го глаголов совершенного вида определяется их морфологически закрепленной парадигмой: подойдет — подошел, остановится — остановился и т. д. Для реализации этого значения не требуется каких-то специальных контекстных условий, оно свободно про­является в любых условиях, за исключением тех, в которых реа­лизуется вторичное, позиционно обусловленное значение формы, т. е. например, значение повторяющегося действия в плане про­шедшего времени: А потом началось беспокойство — подойдет к окну, постоит, снова сядет в кресло.