ЛЕКСИЧЕСКИЙ СОСТАВ И ЧЛЕНЕНИЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

Подобные наблюдения, как известно, привели к мысли о том, что синтаксическая организация предложения вообще характе­ризуется двумя различными уровнями и соответственно пред­полагает два различных аспекта исследования. Отдельно может быть исследована структурная организация предложения и отдельно — его актуальное членение. То, что явления языка могут быть (а нередко по необходимости и должны быть) ис­следованы отдельно друг от друга, не вызывает каких-либо воз­ражений, поэтому не представляется неоправданным и раздель­ное исследование структурной, или конструктивной, и коммуни­кативной организации предложения.

Представление о двух уровнях синтаксиса в известной мере вызвано, конечно, тем, что синтаксические описания языка были

сосредоточены в прошлом главным образом на формальных связях в предложении, т. е. связях определенных словоформ, вы­полняющих в предложении определенную функцию, и в гораздо меньшей степени касались роли интонации и словопорядка. Ин­тонация и словопорядок благодаря этому стали казаться чем-то внешним, дополнительным к самому предложению, чем-то, что как бы «накладывается» на уже данное, оформленное предло­жение. Такому представлению способствовала и неустойчивость терминологии и формулировок в суждениях об этих явлениях. В ряде работ, не столь уж отдаленных во времени, можно встре­тить замечания вроде таких, что «при изменении порядка слов значение данного предложения не изменится» или что «любое предложение может быть произнесено с самой различной инто­нацией» и т. д.Конечно, существует «множество способов» произнести одну и ту же фразу. Интонация различных носителей языка во многом индивидуальна. Но существуют и индивидуальные особенности произношения звуков, и — что еще важнее в данном случае — индивидуальное осмысление слов, предопределяемое жизнен­ным опытом каждого отдельного говорящего. Это не мешает взаимному пониманию говорящих и не заставляет лексикогра­фов отказаться от регистрации лексических значений слов как значений, принадлежащих языку, какими бы разнообразными ни были возможности их индивидуального осмысления и упот­ребления.

Точно так же—сколь бы разнообразны ни были возможно­сти индивидуального варьирования интонации при произнесении различных предложений — каждому из них, конечно, присуща вполне определенная, единственно возможная интонация, если понимать под интонацией только те «понижения и повышения голоса» и его «усиления», которые неразрывно связаны с лек­сико-грамматическим составом предложения!.

Каждое отдельное значение многозначного слова проявля­ется, естественно, в соответствии с коммуникативным заданием, которое стоит перед говорящим. Однако никому из лексикогра­фов не приходило в голову утверждать, что отдельное описание, например, самих значений слова (его семантической структуры) и условий проявления этих значений (тех словосочетаний, в ко­торых они могут реализоваться) отражает два различных уров­ня лексики. Если в словарях обычно отражена главным образом семантическая структура слова, а его сочетаемости, обусловли­вающей проявление каждого из выделенных значений, уделено меньше внимания, то это только потому, что лексическая соче­таемость изучена недостаточно и не найдены формы ее эконом­ного лексикографического отображения. Недостаток этот отча­сти восполняется указаниями к значениям отдельных слов «со словами, обозначающими», например, «одушевленные сущест­ва», «лиц» и т.

Система лексики и система синтаксиса характеризуются, попятно, каждая своими особенностями. Но единицы различных уровней языка имеют в своей организации и что-то общее, что делает язык единым и позволяет ему функционировать в нераз­рывном единстве составляющих его элементов. Как нет никако­го смысла механически переносить категории, присущие едини­цам одного уровня, на единицы другого уровня, так, конечно, нет смысла и игнорировать те общие закономерности, которые регулируют функционирование единиц различных уровней.

Все значимые единицы языка имеют то общее, что их значе­ния, с одной стороны, так или иначе (в лексике — непосредст­веннее, в грамматике — более опосредствованно) отражают яв­ления внеязыковой действительности, с другой (эта сторона и является собственно языковой стороной их семантики)—опре­деляются парадигматическими и синтагматическими связями дайной единицы с другими единицами того же уровня.

Парадигматическая и синтагматическая закрепленность зна­чения каждой языковой единицы находятся в определенном соотношении друг с другом. Чем закрепленнее данное значение в парадигматическом плане, тем оно свободнее в синтагмати­ческом плане. И наоборот — чем оно свободнее, менее закрепле­но в парадигматическом плане, тем закрепленнее в синтагма­тическом плане. Относительно многозначных слов это было за­мечено давно и формулировалось так: основные, первичные (с точки зрения современного словоупотребления) значения ха­рактеризуются тем, что они более независимы от контекста, чем переносные, вторичные значения тех же слов. Большая пара­дигматическая закрепленность, связанность значения и соот­ветствует тому, что оно воспринимается как основное, «главное» значение слова, оно первым возникает при отдельном, изолиро­

ванном произнесении слова, оно поддерживается более опреде­ленными ассоциациями с рядом других значений (т.

Когда мы встречаем в синтаксических работах приводимые как примеры двусоставных предложений фразы Мальчик читает, Рабочие строят дом, они даны вне возможного для них контек­ста, но это никак не затрудняет нас приписать им вполне опреде­ленную интонацию. Это «нейтральная» интонация с обычным фразовым ударением на последнем слове фразы. Именно в та­ком «прочтении» они наиболее свободны в синтагматическом отношении, так как при возможности такого прочтения не тре­буют какого-то «специального» контекста — рядом могут быть фразы разнообразного строения и содержания. Однако точно так же, как и прямое лексическое значение многозначного слова может реализоваться вне контекста и при «любом» контексте минус тот специальный контекст, который обусловливает по­явление вторичного значения, указанное прочтение данных фраз тотчас заменяется другим прочтением, как только появ­ляется более «специальный» контекст—частичный вопрос, про­тивопоставление и т. д.; например: Кто это так хорошо читает? — Мальчик читает и т. д.

Факты такого рода неоднократно отмечались в связи с во­просами о логическом ударении, о логическом и психологическом субъекте и предикате предложения, об актуальном членении предложения и т. д. Однако большинство исследователей оста­вили вне поля зрения тот факт, что степень синтагматической обусловленности фразы в том или ином «прочтении» неодинако­ва и обратно пропорциональна ее закрепленности в определен­ном парадигматическом ряду.

Понятие парадигматических отношений в синтаксисе само требует разъяснений, поскольку термин употребляется неодно­значно, применительно к различным явлениям \

Во избежание недоразумений «парадигматику», описанную Н. Ю. Шве­довой, можно называть «внутренней парадигматикой предложения».

Значение каждого предложения, как и любой другой значи­мой единицы языка, определяется двумя факторами. Во-первых, теми отношениями внеязыковой действительности, выражением которых и является язык, в том числе и его синтаксическая структура. Во-вторых, теми отношениями, в которых данное предложение, данная конструкция находится со всеми другими предложениями, другими конструкциями языка, в первую оче­редь, естественно, с теми, с которыми оно связано чем-то общим: некоторой общностью значения, совпадением какой-то части составляющих его компонентов. Все такого рода связи и могут быть рассмотрены с точки зрения синтаксической парадигма­тики.Так, предложение глагольно-именной структуры, представ­ленное фразами, вроде Мальчик читает, Птицы летают и т. д., соотнесено с целым рядом других предложений, в которых, во- первых, раскрываются (развертываются) лексические призна­ки составляющих его словоформ (Мальчик читает — что, Птицы летают — где, откуда, куда и т. п.), во-вторых, изменена модаль­ная основа высказывания (Мальчик не читает; читает ли маль­чик?).

Ясно, что именно этот вариант предложения, который пред­ставлен приведенными фразами с реализованным в них поряд­ком слов и их нейтральной интонацией, оказывается наиболее сильным в парадигматическом отношении, наиболее «активным» в парадигматических сопоставлениях. Он же оказывается и наименее связанным, обусловленным синтагматически.

Действительно, если отвлечься от двух вариантов предложе­ния, отмеченных логическим ударением одного или другого из составляющих его компонентов, вызванным их противопостав­лением или иным специальным выделением (Мальчик — «а не кто-то иной» — читает, Мальчик читает — «а не делает что-то иное»), перед нами будут четыре варианта глагольно-именного нераснространенного предложения:

1. Мальчик читает.

2. Мальчик читает.

3. Читает мбльчик.

4. Читает мальчик.

Каждый из этих вариантов характеризуется особой сочетае­мостью, т. е. своими собственными синтагматическими связями. Их установление в более или менее полном виде пока не пред­ставляется возможным, но очень схематично они могут быть определены так: первый вариант обладает наиболее широкой, наиболее свободной сочетаемостью. Его связь с предложениями самой разнообразной структуры, в том числе введение в слож­ное предложение и в так называемое слитное предложение (ср. Мальчик читает и пишет), оказывается наиболее вероятным (десятки примеров, которые здесь нет надобности приводить, подтверждают это).

Появление каждого из трех других вариантов бывает вызва но более специальными контекстными условиями. В этом смысле они оказываются в большей степени синтагматически связан­ными.Второй вариант (Мальчик читает) призван обозначить то семантически нерасчлененное событие, которое обычно связано с его актуальным восприятием, т. е. реализует относительное значение временной формы глагола (также в плане прошедшего и будущего), ср.:

Директор выступит (с обычным фразовым ударением) и

Директор выступит,

когда явно предполагается соотнесенность обозначенного действия с каким-то другим событием.

— А помните, как я, вы и доктор ездили верхом в Шесто- во? — говорил Иван Алексеич Вере, подходя с нею к лесу.— Тогда еще нам юрбдивый встретился. Я дал ему пятак, а он три раза перекрестился и бросил мой пятак в рожь (Чехов, Ве­рочка).

Третий вариант, также обозначающий действие как семан­тически нерасчлененное событие, тоже предполагает соотнесе­ние с какими-то другими явлениями, которые (в отличие от предыдущего) часто бывают названы во фразах, объединяемых с данной в общем контексте. Ср.: Наступает весна: прилетают птицы, тает снег... Любопытно, что эта «заданность» связи явле­ний влияет и на строение фразы при его «изолированном» обоз­начении, например:

Птицы прилетают весной, но

Весной прилетают птицы,

где вынесение темпорального обстоятельства в начало фра­зы, отражая его семантическую «отдельность» во фразе (ср. на­блюдения Н. Ю. Шведовой над детерминантами, о чем выше) и соответственно предикативную значимость (содержание фра­зы о том, «что происходит — весной»), оттеняет семантическую нерасчлененность глагольно-именного сочетания.

Обычной и стилистически нейтральной является данная кон­струкция при обозначении проявления признака, начала дейст­вия или события (Идет снег; Наступило молчание; Началось болото и т. п.), при соотнесении различных признаков предме­тов (Между указанными явлениями наблюдается сходство; Из твердых веществ наиболее изученными являются вещества в кристаллическом состоянии и т. п.).

Четвертый вариант (Читает мальчик) также синтагматиче­ски связан—типичными условиями его появления оказываются контексты, содержащие повествование о действиях уже извест­ного лица или иного производителя действий, самое обозначе­ние которого может легко быть опущено во фразах, сообщаю­щих о его последовательных действиях: ср. Читает мальчик. Пе­релистывает страницы, вдруг слышит... В отличие от третьего

варианта здесь чаще выражена не связь событий, явлений, а последовательное развертывание действий одного и того же субъекта.Ср.: Я шел по деревенской улице. Часть деревни была сож­жена. Торчали трубы. Валялись разбитые телеги. Лежала об­горевшая утварь (Зощенко, Леночка) и:

Смотрит Щенок: нет птицы, а лежит на земле пестрый лоскут, и торчит из него кривая игла.

Удивился Щенок: куда же Удод девался?..

Подбеж&л к дереву и видит: сидит на ветке маленькая пти­ца Вертишейка.

Кинулся к ней, а Вертишейка юрк в дупло (Бианки, Первая охота).

Здесь сразу же нужны две оговорки. Во-первых, указанное интонационное членение характеризует не только подлежащно- сказуемостные фразы, но и ряд построений другого типа, напри­мер, семантически членимые односоставные предложения. Во- вторых, указание на обычность или типичность тех или иных употреблений ни в коей мере не равносильно признанию их «обя­зательности».

Как говорилось об этом выше, выбор одного из вариантов фразы зависит от целого ряда факторов, из которых здесь от­мечены только наиболее однозначные. В реальной речи они осложняются целым рядом других факторов, которые с трудом могли бы быть обобщены. Ср. в повествовании: С февраля пош­ли оттепели... Капало с крыш, играли сосульки, и только по но­чам, да и то редко, ветер срывал тучи, лужи подмерзали, и на небе поблескивали звезды (Паустовский, Далекие годы).

Парадигматически же закрепленным оказывается первый из представленных вариантов предложения. Именно он вступает в соответствие с предложениями, содержащими отрицание обо­значенного действия (ср. нереальность фразы: Вхожу и вижу: мальчик не читает), вопрос или «распространяющими» содер­жание глагола (Смотрю и вижу: мальчик читает журнйл, где фразовое ударение — при отсутствии специального логического выделения — естественно перемещается на конец фразы).

Парадигматическая закрепленность именно первого вариан­та выражается и в том, что именно он наиболее естественно «представляет» соответствующую фразу в сопоставлении с кон­струкциями иного типа: Мальчик прилежен, Мальчик — в саду и т. д. Опосредствованно, через конструкцию с выраженным до­полнением (когда речь идет о переходных глаголах, как в приве­денном выше примере), именно он вступает в однозначное се­мантическое соотношение с пассивными конструкциями.

В работах о порядке слов, об актуальном членении предло­жений уже проводилось сопоставление вопросительных фраз с утвердительными, например, отмечалось, что фраза Петр едет

завтра в Москву является ответом на вопрос Куда едет завтра Петр?, в то время, как фраза В Москву завтра едет Петр — от­ветом на вопрос Кто едет завтра в Москву?, фраза же Петр едет в Москву завтра — ответом на Когда едет Петр в Москву? и т. п. Если понимать утверждение, что подобные фразы яв­ляются ответами именно на подобные вопросы, слишком бук­вально, то, конечно, придется признать, что при этом речевое общение представлено в довольно громоздком виде; ответом на вопрос Куда едет завтра Петр? будет, очевидно, В Москву или В Москву едет, но никак не дословное повторение и всей осталь­ной части вопроса. Само же данное сопоставление, безусловно, от­ражает языковую реальность.Все эти фразы парадигматически противопоставле­ны друг другу. Их безусловная синтаксическая соотнесенность указывает, в частности, на неправомерность трактовки лекси­чески тождественных утвердительных фраз как «вариантов» или «видоизменений» одного и того же предложения, если не придер­живаться того мнения, что вопросительные фразы Кто едет...?; Куда едет...?; Когда едет...? представляют собой также одно предложение. Но так как, говоря о предложении как синтакси­ческой единице, обычно стремятся, насколько это возможно, от­влечься от конкретного «лексического наполнения», лексическая тождественность фраз с кто, когда, куда и т. д., по-видимому, не может иметь решающего значения, определяющей же здесь является различная направленность соответствующих вопро­сительных предложений, дающая основание считать их различ­ными синтаксическими единицами. Соответственно и соотноси­тельные с ними утвердительные фразы должны, очевидно, рас­цениваться как фразы, репрезентирующие парадигматически соотнесенные, но отдельные предложения.

Язык располагает различными средствами для выражения актуализации (пространственной и временной). В предложе­ниях с личнымн формами глаголов выражение соответствую­щих значений сосредоточено главным образом в глагольном ска­зуемом. Значения выражены непосредственно формой глагола; так, форма глагола летит определяет неотнесенность действия к прошедшему и будущему времени и то, что обозначенное дей­ствие совершает не 1-е и не 2-е лицо; причем точкой отсчета, ес­ли при глагольной форме нет специальных слов, которые могли бы определить эту точку, становится сам говорящий: если фор­ма летит выступает как отдельное высказывание — это значит не «вообще» и не «где-то», а «сейчас» и «здесь»; устанавливает­ся и «непричастность» первого и второго лица к обозначенному действию.

В тех случаях, когда в высказывании нет глагольного сказуе­мого, а следовательно, нет и формы слова, специально выражаю­щего значение лица и времени, за точку отсчета принимается

говорящий или, если речь уже шла о ком-то (или же ситуация указывает на кого-то), —этот кто-то.Следует обратить внимание на то, что характер актуализа­ции зависит от морфологической характеристики организую­щих высказывание слов.

Так, формы именительного падежа существительных, ука­зывая на присутствие, наличие обозначаемого, соотносят его со «здесь» и «сейчас» (Волк; Осень; Дождь; Река)\ формы инфи­нитива в их изолированном употреблении, за исключением ряда закрепившихся с так называемым лексикализованным значе­нием, как правило, или призваны выразить требование, т. е. ад­ресованы ко 2-му лицу и указывают на действие, еще не осуще­ствляющееся (Встать/ Бежать! и т. п.) *, или, если это обуслов­лено лексически, на действие, которое собирается или может совершить сам говорящий (Пойти посмотреть; ср. модальную обусловленность такого значения: Отдохнуть бы и т. п. ), или же обозначают такое действие, отнесенность которого к какому- либо лицу вообще остается неопределенной и регулируется толь­ко контекстом (Так ошибиться!; ср. в известном стихотворении Блока: Г решить бесстыдно, беспробудно, Счет потерять ночам и дням...). Иными словами, эти формы в общем безразличны к лицу, представление о нем возникает из контекста или намечено лексическим значением глагола.

Наречия на -о при изолированном употреблении обнаружи­вают двойственную семантическую природу. Те из них, которые не относятся к разряду предикативных, выступают с оценочным значением (Великолепно), другие же, как отсеченные части глагольных словосочетаний,— чаще всего с императивным зна­чением (Быстро!) и под., т. е. направлены вне говорящего. По- другому ориентированы в этом смысле предикативные наречия. Формы светло, холодно, трудно и т. п. могут иметь любую про­странственную локализацию при соответствующем ее обозначе­нии— прямом (там холодно, ему трудно) или косвенном (тогда точка отсчета установлена предшествующим контекстом или об­щей ситуацией речи). Но когда такие обозначения отсутствуют, эти формы могут быть ориентированы только на самого говоря­щего: Холодно, Светло, Трудно! и т. п. —можно интерпретиро­вать только, как «Холодно» и т. д. — «здесь» и «мне».

Такая ориентированность предикативного наречия сохраняет­ся и при сочетании с постпозитивным инфинитивом (Трудно пи­сать), причем фразовое ударение остается на наречии, а между ним и инфинитивом нет паузы. Когда же наречию предшествует инфинитив, меняется не только интонационная структура фразы (между инфинитивом и наречием намечается пауза, т. е. сочета­

ние интонационно расчленяется, ударение переносится на свое обычное место в конце фразы), что отмечалось исследователя­ми, анализировавшими эти конструкции3, но и ее субъектная ориентация.«Безличность» или «внеличность» препозитивного инфини­тива предопределяет соответствующее значение конструкции.

С этой точки зрения легко объясняются нарушающие отме­чаемую закономерность «инверсии» вроде Смотреть тошно, Слу­шать стыдно (фразы с начальным ударением и интонационно не расчлененные): значение словосочетания здесь таково, что пред­полагает взаимоотношение между лицами, лексическое же зна­чение инфинитива соответствует этому значению, так как гла­гол обозначает активно направленное действие; точкой отсчета в таком случае становится опять-таки сам говорящий.

Актуализированная таким образом в отношении лица фраза одновременно становится актуализированной во временном пла­не. Если фразы Кататься весело, Читать интересно и т. п. сами по себе неопределенны с точки зрения их отношения к моменту речи (вне контекста они, скорее, имеют обобщающее значение), то фразы Слушать стыдно и под., так же как Весело кататься и другие аналогичной структуры, приобретают актуализирован­ный характер. Они включаются в ряд, представленный глаголь­но-именными фразами типа Мальчик читает — Мальчик читает, соотношение которых (если оставить в стороне случаи выражае­мого аналогичными фразами с логическим ударением противо­поставления: «мальчик, а не кто-то еще», «читает, а не делает что-то другое») соответствует соотношению неактуализирован- ного (во временном плане) действия: Мальчик читает может значить «читает сейчас», «читает вообще», «умеет читать», «читает когда-либо» и т. д.; Мальчик читает значит только «сейчас» и «здесь», попятно, по отношению к устанавливаемой говорящим «точке отсчета». Такая же предполагаемая фразой точка отсчета обусловливает и актуализацию действия в случае глагольной формы прошедшего времени (ср. начальную строчку блоковского стихотворения: Лёвушка пела в церковном хоре...; ср. Грачи прилетели и Грачи прилетели; Заяц пробежал и т. п.)

Нужно обратить внимание также еще на одно обстоятельст­во, которое представляется существенным при определении роли словоформ, способных выступать в односоставных предложе­ниях.

Не только наречия на -о, но и существительные, обозначаю­щие состояние или действие, представленное независимым от его производителя (тишина, шум, веселье, дождь и т. п.), при соче­тании со словоформами, указывающими на границы распрост­ранения данного состояния или действия (в отношении време­ни, пространства, какого-либо другого действия), ведут себя не совсем так, как другие существительные в аналогичных словосо­четаниях, имеющих значение локализации предмета.Так, если не предполагается противопоставление (соответ­ственно — выделение посредством логического ударения проти­вопоставляемого члена словосочетания), изменение порядка слов сопровождается во фразах вроде Гости — в саду; В саду — гости переходом фразового ударения на второй член сочетания, т. е. в обоих случаях возможно нормальное фразовое ударение (в конце фразы). Возможно и актуализированное представле­ние данной связи с выделением той или другой части фразы при помощи так называемого логического ударения (Гости в саду — В саду гости).

Таким образом, интонационное варьирование этих фраз ана­логично варьированию глагольно-именной фразы:

Мальчик читает — Гости в саду;

Мальчик читает — Г ости в саду;

Мальчик читает — Гости в саду;

Читает мальчик — В саду гости;

Читает мальчик — В саду гости;

Читает мальчик — В саду гости.

Однако введение в глагольно-именную фразу существитель­ных, обозначающих независимое от производителя действие или состояние, и глаголов, указывающих на проявление данного дей­ствия или состояния, меняет ее интонационную парадигму—фра­зовое ударение, независимо от порядка слов, остается на сущест­вительном: Наступила тишина — Тишинб наступила; Идет

дождь — Дождь идет н т. п. Перенесение ударения на глаголь ную форму бывает обусловлено появлением во фразе уже ло гического ударения (Идёт дождь! А дождь все идет и идёт ит. п.), т. е. синтаксически связанным употреблением конструкции.

Точно так же в соответствии с нейтральными вариантами Гости в саду — В саду гости (имеющими фразовое ударение на последнем слове)—окажутся не Тишина в саду — В саду тиши­на, а Тишина в саду — В саду тишина (с фразовым ударением на существительном в именительном падеже).

Обычно указывается на роль (грамматическую) порядка слов в тех случаях, когда морфологических показателей оказы­вается недостаточно (в силу омонимичности отдельных морфо­логических форм слов или же их тождественности в так назы­ваемых предложениях тождества) для различия отдельных членов предложения.

То, что характер синтаксических связей между различными компонентами предложения зависит от их расположения, т. е., иначе говоря, то, что порядок слов существен для синтаксиче­ской членимости предложения, представляется несомненным. Однако некоторые устойчивые до последнего времени представ­ления о роли порядка слов в предложении нуждаются в серьез­ных коррективах.Прежде всего вызывают сомнения утверждения об обяза­тельном порядке слов для отдельных конструкций.

В академической «Грамматике» 1954 г.8 было сказано, в частности, следующее: «В тех случаях, когда различные члены предложения выражены одной и той же частью речи, притом таки­ми формами, аффиксы которых совпадают по своему звуковому составу, порядок слов часто не может быть изменен» (стр. 660). Среди этих случаев приведены такие, где фиксированный порядок слов, согласно академической грамматике, является обязательным.

Во-первых, это предложения, в которых подлежащее и прямое дополнение выражены существительными, у которых совпадают формы винительного и именительного падежей: Бытие опреде­ляет сознание; Мать любит дочь; Грузовик везет на буксире лег­ковой автомобиль. По поводу таких конструкций говорится: «В этих случаях имя существительное, стоящее на первом месте, всегда является подлежащим, а имя существительное, стоящее после глагола-сказуемого, — прямым дополнением».

Далее указаны предложения, в которых оба главных члена выражены именами существительными в именительном падеже. «Существительное, стоящее на первом месте,— утверждается в „Грамматике“,— является подлежащим, а существительное, стоя­щее на втором месте, — сказуемым; ср. Учитель — мой брат и Мой брат — учитель».

Менее категорично сформулировано аналогичное правило для определения роли инфинитива.

«Порядок слов является определяющим признаком для выяс­нения синтаксической функции инфинитива, выступающего в роли одного из главных членов предложения: инфинитив-подле­жащее, как правило, помещается на первом месте, а инфини­тив-сказуемое — на втором; ср. Поехать на Север было моей давнишней мечтой и Его мечта — поехать на Север» (стр. 660—• 661). Аналогичный взгляд на роль порядка слов повторяется в ряде других работ, поэтому имеет смысл рассмотреть эти слу­чаи подробнее, тем более что и опровержение этого взгляда (например, у П. Адамца) нуждается в существенном уточнении.

1. Мать любит дочь.

Еще А. М. Пешковский очень точно писал о необязательном

характере указанного осмысления. Он заметил: «Выше мы ука­зали на возможную связь значения именительного падежа с по­становкой существительного перед глаголом и значения винитель­ного падежа с постановкой его после глагола (мать любит дочь и дочь любит мать). Но даже в этих исключительных случаях, где случайное различение возможно только при помощи поряд­ка слов, русский язык не проводит одного обязательного поряд­ка. Возможен и винительный падеж перед глаголом и имени­тельный после глагола (например, в этой семье отца любит сын, а мать любит дочь). Только отвлекаясь от условий контекста, мы получим большее тяготение им. пад. к первому месту, а вин. пад. к третьему, и поэтому только в изолированных фразах (в сущности неестественных) словопорядок может получать обя­зательное значение»7.К этому следует добавить, что не только (и, как мы думаем, не столько) условия контекста играют решающую роль в указан­ных случаях, но весьма существенными являются другие факто­ры, характер которых необходимо выяснить с достаточной пол­нотой.

Хотя искусственность изолированных фраз вроде мать любит дочь, которая особенно очевидна в контекстах грамматических работ, в общем не вызывает сомнения, нельзя отказать в само­стоятельной однозначности взятым и изолированно таким фра­зам, как Бытие определяет сознание, или газетным заголов­кам, среди которых не столь уже редки такие, как Грузы доставляют автоматы — Путь воде открывает туннель, наряду с такими, как Автоматы сортируют конверты, Искусственный дождь напоит степь и т. п. Если понимание подобных фраз не вызывает затруднений, то, по-видимому, потому, что входящие в них слова в силу своего лексического значения предпола­гают именно такое, а не иное понимание. Следовательно, в ко­нечном счете дело здесь не в порядке слов, а в лексике. Именно лексическое значение слов предопределяет то или иное понима­ние фразы, а в результате — и соответствующие синтаксические связи внутри нее, несмотря на отсутствие или двузначность мор­фологических показателей и независимо от порядка слов. Так называемый обратный порядок слов никак не препятствует од­нозначному пониманию таких, например, фраз: Болящий дух врачует песнопенье (Баратынский); Л днем простор осенний Пронизывает вой... (Пастернак); Путь неожиданно преградил автобус... (Из газет); Большой разбег берет текстильный цех страны в новой пятилетке (Из газет); Но летящие ракеты кора­бельные радиолокационные станции не обнаружили (Из газет).

Собственно, только в тех случаях, когда субъект и объект действия выражаются семантически однородными существи­тельными, можно говорить об определенной роли порядка слов

Изд.8. М.: УРСС, 2001.

(ср. Мать любит дочо и Дочь любит мать; но: Мать ест яблоко и Яблоко ест мать) или о необходимости более широкого кон­текста. Так, например, фразы типа: В данном случае магнитное поле создает ток (Вайскопф, Наука и удивительное); Восточ­ный фасад ныне скрывает здание Малого Эрмитажа... (Архи­тектурный путеводитель по Ленинграду) — могли бы, по-види­мому, служить иллюстрациями к приведенному выше правилу академической «Грамматики», если бы не опровергали его, что становится ясным, однако, только при ознакомлении с более широким контекстом (по существу, «более широким контек­стом» в ряде случаев можно считать знание соответствующей ситуации или самих реалий, о которых идет речь). Ср.:Рассмотрим теперь создание магнитного поля электрическими силами. В данном случае магнитное поле создает ток.

Заметим, что дальше в цитируемом произведении следует фраза, которая, напротив, подтверждает указанное «правило»:

Итак, мы видим, что движущееся электрическое поле создает магнитное поле, точно так же, как движущееся магнитное поле создает электрическое.

В 1732—1735 гг. арх. Ф.-Б. Растрелли построил императорский дворец... Это сооружение им же полностью перестроено в 1754—1762 гг.... Восточный фасад ныне скрывает здание Малого Эрмитажа.

Все эти примеры свидетельствуют о том, что основным опре­деляющим фактором в подобных случаях выступают лексиче­ские значения слов, наиболее непосредственно отражающие ре­альные отношения соответствующих предметов. Именно лекси­ческими (более специально: фразеологическими; ср. «Большое внимание этому уделяет также печать»; «Удивление вызывает тот факт, что...» и т. п.) связями слов определяются их синтак­сические связи, а следовательно, и синтаксическая членимость соответствующих предложений.8

Ведь и то, что в некоторых случаях (Мать любит дочь; Электрическое поле создает магнитное поле) различительная функция переходит к порядку слов, не свидетельствует о «без­различии» синтаксических связей слов к лексической характе-

Следует заметить, что самая «симметричность» может быть установле­на только на основании лексических соответствий: отец и дети, груши и вишни, т. е. так же, как и «абсурдность», определяется лексическими мо­ментами.

ристике последних, поскольку самая возможность подобной роли порядка слов обусловливается собственно лексическими значе­ниями: ср. Яблоко ест дочь, где аналогичная функция порядка слов не поддержана лексикой (разумеется, если нет намерения придать фразе необычное осмысление, что могло бы быть под­готовлено контекстом).Таким образом, выключение (в силу тех или иных причин) морфологических показателей, регулирующих синтаксические связи слов, не препятствует установлению этих связей, посколь­ку они могут быть ориентированы на лексико-фразеологические связи сочетающихся слов.

2. Мой брат — учитель.

В отличие от предыдущих конструкций здесь не недостаточ­ность (вследствие формальной омонимии) морфологических по­казателей, а их принципиальное тождество. Именно тождеством падежных словоформ и определяется значение данной конструк­ции. Однако, если водном из существительных, стоящих в име­нительном падеже, следует признать подлежащее, а в другом — сказуемое (ср. Мой брат — учитель, Мой брат учительствует), то это, по-видимому, не потому (или не только потому), что одно из них предшествует другому.

Можно еще согласиться с тем, что во фразе Мой брат--- учитель сказуемым является учитель, в то время как во фразе Учитель — мой брат сказуемым оказывается мой брат. Однако то, что это — общее правило, сразу же кажется неправдоподоб­ным. Возьмем такие примеры: Он рассказал о том, какое вели­кое изобретение градусник, о его устройстве, способах приме­нения... (Нагибин, Чистые пруды); Милый сердцу обычай — встреча Нового года (Панова, Времена года); [Лука.] А хоро­шая сторона — Сибирь! Золотая сторона (Горький. На дне); Полигон ученых — завод (Из газет) и т. д.

Имеет ли смысл утверждать, что функции сказуемого и под­лежащего определяются в этих примерах порядком слов, т. е. что существительное, стоящее на первом месте, выступает здесь как подлежащее, а существительное, стоящее на втором месте,— как сказуемое? Несомненно, что те признаки, которые всегда связываются со сказуемым, сосредоточены именно в первом су­ществительном, причем, изменяя порядок слов, мы, очевидно, не изменим этой его функции. Переводя фразы в прошедшее вре­мя, мы опять-таким видим, что именно первые существительные могли бы быть представлены в виде творительного предикатив­ного без того, чтобы изменились отношения, сложившиеся в данных фразах. Напротив, такое изменение формы каждого второго существительного привело бы к созданию если не абсурдных, то, во всяком случае, требующих специального (не данного, в приведенных фразах) осмысления; ср.: Он рассказал о том, каким великим изобретением был градусник и: Он рас­сказал о том, какое великое изобретение было градусником;

Милым сердцу обычаем была встреча Нового года и: Милый сердцу обычай был встречей Нового года и т. п.Если мы сопоставим такие, например, фразы: Здесь каждый гость хозяин; ему все позволено (Куприн, Домик) и: Утром до половины девятого на улицах села хозяева одни галки (Тендря­ков, За бегущим днем), то трудно сомневаться в том, что в пер­вой сказуемым выступает хозяин, а во второй — хозяева, не­смотря на то что первая словоформа следует за другим существи­тельным в именительном падеже (гость), а вторая — предше­ствует ему (галки). Во всяком случае, синтаксическая функция обеих этих словоформ представляется одинаковой. Если мы изменим порядок слов в этих фразах, не изменяя их лексичес­кого состава, мы, очевидно, не изменим общего предикативного соотношения между соответствующими существительными, ср.: Здесь хозяин каждый гость; ему все позволено; Утром до поло­вины девятого одни галки хозяева на улицах села. Перевод фраз в прошедшее время (с заменой именительного творитель­ным предикативным) также свидетельствует об указанном чле­нении фраз; ср. Здесь каждый гость был хозяином; Утром до половины девятого на улицах села хозяевами были одни галки, при явной невозможности *3десь каждым гостем был хозяин и *Утром до половины девятого на улицах села хозяева были одни­ми галками.

Следовательно, дело здесь не в порядке слов, но в соотноше­нии лексических значений предикативно объединяемых в данной конструкции существительных.

Когда какому-либо существительному приписывается признак путем «приравнивания» его к другому существительному, высту­пающему в данном случае выразителем признака, возникает не- линейно направленное «тождество», обусловленное порядком слов, при котором изменение порядка слов влекло бы за собой изменение предикативного соотношения внутри конструкции, но такое предикативное единство, характер которого определяется в основном лексическими значениями обоих существительных и которое поэтому может сохранять направление предикации, не­зависимо от следования компонентов.

В тех случаях, когда назначение конструкции заключается в отнесении предмета к определенному классу (Блок — поэт; Актиномицин — антибиотик и т. п.), т. е. когда смысл конструкции в наибольшей степени поддается «логической» интерпретации, порядок слов действительно оказывается наиболее устойчивым. Однако, во-первых, и здесь возможны изменения порядка слов, с которыми трудно связать изменение синтаксического статуса компонентов (ср. Лучший поэт начала века — Блок и Лучшим поэтом начала века был Блок, но, можно полагать, не: * Лучший поэт ... был Блоком). Во-вторых, и указанный характер конструк­ции («отнесение предмета к классу») обусловлен по существу только ее лексическим составом. При любом словорасположении

эдесь вообще возможны различные смысловые соотношения меж­ду существительными — определяются эти соотношения не поряд­ком слов, а лексическим значением как самих существительных, так и зависимых от них слов.Ср. также: Основной тип старых жнлых зданий в Солигаличе— одноэтажный, реже двухэтажный дом со светелкой, выходящей на уличный фасад (А. А. Тиц, На земле древнего Галича).

Ср. в газетных заголовках: Аудитория — весь город; Наше богатство — знания; Стройплощадка — вся страна; Оружие хирур­га — ультразвук и т. п.

Следует отметить, что при любом порядке слов возможно пре­дикативное употребление существительных с оценочным значе­нием: Я согласна, визиты — глупость, предрассудок, их не следует делать... (Чехов, Новогодняя пытка); Что такое «душевный чело­век»?— Тряпка ваш душевный человек... Ну да, тряпка!.. (Эр- тел ь, Записки Степняка).

Ср. с именами собственными: [Шишкин.] Теленок ваш Бы­ков... (Горький, Мещане); Горячка этот Иван Васильевич (Жит­ков, Волы) и т. п.

Нетрудно заметить, что предикативное употребление свойст­венно далеко не всем именам существительным. Оно не свойст­венно именам собственным (если, разумеется, они не выступают с нарицательным значением, ср.: Для ревнивой супруги такие фразы—- нож острый, а моя Ниночка — Отелло в юбке. (Чехов, Ниночка), так же как и тем существительным, лексическое зна­чение которых лишено оценочных и функциональных моментов (способность «служить для каких-то целей»; ср.: Все северные реки — дороги (Подъяпольский, По Сухоне и Северной Двине).

Таким образом, уже в самой семантике существительных на­мечены возможности их синтаксического применения. Благодаря этому омонимичность морфологических показателей не препятст­вует установлению однозначных синтаксических связей.

В преодолении фортунатовской точки зрения на предложение как на одну из разновидностей словосочетания в нашем языко­знании укрепился тот взгляд, что «словосочетание и предложе­ние— качественно различные категории синтаксиса»8. Резкое разграничение предложения и словосочетания, безусловно, спо­собствовало более глубокому пониманию каждой из этих единиц синтаксиса. Однако оно как-то отодвинуло вопрос об их взаимо­действии, о возможности преобразования одной из них в другую, т. е. возможности употребления некоторых конструкций, совпада­ющих по составу с предложением, в качестве словосочетаний и, наоборот, возможности предикативного расчленения разных ти­пов словосочетаний.

До сих пор в общих описаниях современного русского синтак­сиса, в которых подробно анализируются различные типы слово­

сочетаний и предложений, отсутствуют сведения о том, какие.же сочетания словоформ могут образовать только словосочетан-ия, какие — только предложения,, а какие из них (цпри каких услови­ях) выступают то как словосочетания, то как предложения Меж­ду тем такие сведения помогли бы, очевидно, представить раз­личные типы синтаксических структур в их динамике и взаимо­действии, а не как статичные образцы или схемы построения от­дельно словосочетаний и предложенийСтатичность и будто бы первичность этих образцов, или схем, привели к мысли о двух уровнях синтаксиса конструктивном и коммуникативном 10 То, что любая синтаксическая единица мо»- жет быть рассмотрена (а иногда и лучше познана) на одном ка­ком-то уровне анализа, не вызывает сомнения Однако серьезнее сомнения возникают тогда, когда приемам анализа придаете? сущностное значение «Имея в виду,—пишет И П Распопов,*—г что структурная организация связной речи обусловливается необ,- ходимостью выражения мысли, с одной стороны, и необходиг мостью ее целенаправленного сообщения — с другой (обе эти функции и выполняет язык в процессе общения), а также учиты­вая, что такая организация в том и в другом случае осуществляв ется по-разному (с помощью различных формальных средств), целесообразно, по-видимому, различать и разграничивать два уровня, синтаксического описания и синтаксической системы языка» 11

В соответствии с таким пониманием за единицу конструктив­но-синтаксического уровня принимается конструкция, за единицу второго уровня — предложение, поскольку становятся ли синтак­сические конструкции «подлинными предложениями и каково их коммуникативное назначение в качестве предложений—этот вопрос на первом уровне описания не решается (поскольку . свойства коммуникативности не обнаруживаются в конструктив» но-синтаксических связях словесных форм)» 12 Но ведь конструк» тивно-синтаксические связи в предложении обусловлены именно коммуникативным назначением последнего Возможность (в ряде случаев даже целесообразность) изолированного исследования отдельных сторон предложения (формальных связей компонен­тов предложения, их линеиного расположения, интонации и фра­зового ударения) не свидетельствует об отсутствии взаимодейст­вия между ними

Понятно, что сочетания большой дом и дом большой в зави­симости от интонации могут быть и предикативными и непредика­тивными сочетаниями, но ведь всегда отмечается, что второе иэ них более приспособлено, чтобы быть предикативным, что в слу-

11 И П Распопов Очерки , стр 21

12 Там же, стр 22

чае соответствующей интонации (в письменной речи, определяе­мой контекстом, т. е. опять-таки формально выраженными син­тагматическими связями сочетаний) первое из них легче стано­вится односоставным предложением, а второе—двусоставным. Можно обратить внимание также на то, что включение в соче­тания обстоятельственных слов уже само по себе как бы задает предикативную интонацию: Дом там большой, Дом у реки большой, Дом у него большой; ср. Там большой дом, У реки большой дом, У него большой дом и т. п. Таким образом, фор­мальные связи никак не безразличны для построения предложе­ния как коммуникативной единицы.Нетрудно заметить, наконец, что и лексическая характеристи­ка сочетающихся словоформ в известной степени сказывается на усилении или, наоборот, ослаблении их предикативной соот­несенности. Потенциальная предикативность сочетающихся сло­воформ в тех случаях, когда они не отягощены «принудительной» предикативностью (как спрягаемые формы глагола), во многом зависит от их лексико-семантической принадлежности. Так, мужчина в пальто и брат в пальто обладают явно неодинаковым «потенциалом предикативности» (и соответственно — семантиче­ской слитности) вследствие резкого различия существительных в плане определенности—неопределенности.

Возникает вопрос и об «омонимичности» отдельных синтак­сических построений. Ср. следующие предложения:

Ребятишки были в лесу;

Незнакомец был в плаще;

Путешественники были в безопасности.

Можно ли считать, что эти предложения построены по одно­му образцу?

Совершенно очевидно, что, выводя морфологическую формулу каждого из этих построений, мы во всех случаях получим одина­ковые результаты: «именительный падеж существительного + *+- связка + в -Ьпредложный падеж существительного». Вместе с тем так же очевидно, что семантика данных предложений раз­лична.

Поскольку это различие не обусловлено морфологическими формами слов, остается считать, что оно вызвано лексическими факторами. Соответствующей констатацией чаще всего и ограни­чивались при рассмотрении подобных случаев, а так как все, что относится к лексике, признавалось лежащим за пределами соб­ственно грамматического изучения предложения, то указанные различия до сих пор не привлекали должного внимания. Толь* ко в самое последнее время, в связи с развитием трансформаци­онного метода в синтаксисе и возрастающим интересом к так на­зываемым «глубинным структурам», аналогичные факты стали объектом тех или иных синтаксических интерпретаций.

Думается, что синтаксическая интерпретация приведенных конструкций заключена непосредственно в них самих— в их па­

радигматической закрепленности. Поэтому нет необходимости в данном случае прибегать к трансформациям или к понятию «глу­бинная структура».Первое предложение (Ребятишки были в лесу) входит в ряд предложений пространственной характеристики, в которых пред­ложно-падежные формы имени имеют значение локализации конкретного предмета, ср. Ребятишки — были в лесу — были около леса — были за лесом и т. д.

Ср. соответствующие литературные примеры: Петр сказал мне, что дядя с матушкой в саду (Чехов, Тайный советник); Ка­кой теперь клуб. Все в лесу. Одна Райка в деревне (Абрамов, Две зимы и три лета); Все ребята у реки, а наших нету (Там же); Мелеховский двор — на самом краю хутора (Шолохов, Тихий Дон); Силосная яма у них на въезде в село, так что мы сразу и увидели происшедшее (Солоухин, Варвара Ивановна); Через пять минут он был около клуба (Чехов, Праздничная повин­ность);— Да нешто его (налима) так вытащишь? Надо за голо­ву!— А голова под корягойI (Чехов, Налим); Эва! Нешто это Выселки? Здесь Хилово, а Гнилые Выселки правее будут, за спи­чечной фабрикой (Чехов, Заблудшие); Ты вчера был за городом? Или играл у кого-нибудь? (Чехов, Отец семейства) и т. п.

Второе предложение (Незнакомец был в плаще) является чле­ном другого парадигматического ряда: был в плаще — был без плаща — на нем был плащ. Ср.: Она была в грубых грязных сапо­гах, в телогрейке и темном старушечьем платке (Казаков, Дом под кручей); Прохожий был в брезентовом плаще и кепке (Со­лоухин, Моченые яблоки); На нем было помятое, вымоченное в грязи летнее пальто, сарпинковые брюки и резиновые калоши на босую ногу (Чехов, Осенью); Я так плохо одет. Я прямо с дороги, на мне лыжный костюм, сбитые ботинки (Казаков, Голубое и зе­леное); Шляпа у него была на затылке, галстук сполз набок (Че­хов, Дочь Альбиона); ...за маленьким треногим столом сидят сам Яшкин и его гость, штатный смотритель уездного училища Пим- фов. Оба без сюртуков; жилеты их расстегнуты... (Чехов, Мысли­тель) .

Именно этими соотношениями и регулируется значение каж­дого из предложений. Поскольку эти соотношения различны, есть смысл видеть в основе каждого из данных рядов предложе­ний различные синтаксические формулы построения. В таком случае это будет не общая формула (им. п. в предл. п.), а две различные формулы (в первой должно содержаться указание на «локативное значение» существительного в предложном падеже, во второй дана семантическая характеристика существительно­го— «одежда»).

Указание на семантические разряды сочетающихся слово­форм (так же как и на синтаксическую валентность глагола в формулах глагольных предложений) никак не грозит «раство­рить синтаксис в лексике», чего иногда опасаются, так как сами

синтаксические конструкции не только отражают лексическое своеобразие сочетающихся единиц, но и позволяет представить его в определенных рамках, делая возможной соответствующую группировку лексического материалаТо, что лексика вторгается в синтаксис, отмечено давно, Н Ю Шведовой был исследован вопрос о «лексическом н^апол- нелии» схемы предложения В академической «Грамматике» 1954 г В В Виноградов писал следующее «Кроме синтаксиче­ской специфики разных частей речи, кроме словообразователь­ных связей слов, важную роль в группировке словосочетаний, в их классификации и в способах их построения играют разли­чия между семантическими группамп слов Например, имена су­ществительные, обозначающие эмоциональное отношение, чув­ство, расположение или нерасположение, сочетаются посред­ством предлога к с формой дательного падежа существительных, обозначающих лицо, предмет или отвлеченное понятие..,» (т II, ч 1, стр 48) Совсем недавно на общем вопросе соотношения .лексики и синтаксиса остановился Р А Будагов «Как понимать зависимость синтаксиса от лексики? .Быть может, лексика — это •содержание синтаксиса? Синтаксис — форма, а лексика — содер­жание?^ На этот вопрос дается такой ответ «Как правило, в син­таксис „вмешивается“ не семантика отдельных слов, а семантика определенных (более общих или менее общих) категорий» 14

Поскольку в р\сском языке нет специальных форм для выра­жения категории определенности—неопределенности, но каж­дый язык располагает теми или иными средствами выражения существенных при коммуникации категорий, очевидно, и в рус­ском языке есть возможность передать соответствующее значе­ние Давно обращено внимание на то, что одним из таких средств является порядок слов Фразы В комнату вошел мужчина и Мужчина вошел в комнату соответствуют фразам с неопределен­ным, и определенным артиклями (при обозначении «мужчина») Трудность заключается тем не менее в том, что это лишь одна среди других функций порядка слов в русском языке (ср В ком­нату вошел Ваня — Ваня вошел в комнату, где об определенно­сти—неопреде аенности вошедшего, понятно, не может быть речи)

Эга трудность была отчасти преодолена учением об актуаль­ном членении речи Семантическое членение предложения опре­деляется, со!ласио наблюдениям ряда исследователей, движе­нием от «данного» (тою, о чем шла речь, что предполагается известным и т д) к «новому» (тому, в чем-, собственно, и сосре­доточен смысл высказывания) Работы по актуальному членению (И П Распопова, И И Ковтуновой, О А Лаптевой и др )_за- саавили полностью пересмотреть распространенные не так давно

отрывочные и кажущиеся теперь наивными представ тения о по­рядке слов в предложении Но и приняв во внимание, что слово- ра'сположепие отражает движение от данного к новому (в слу­чае эмфазы—обратное), мы не сможем до конца объяснить различие в приведенных выше фразах, если сопоставим их, на­пример, с такими Кто-то вошел в комнату — В комнату вошел кто-то и т пОчевидно, в семантическом членении предложения, в той мере, в к'акаи оно связано с порядком слов и фразовым ударе­нием, участвуют и еще какие-то факторы, которые остаются пока не до конца опознанными Заметную роль здесь играют лексиче­ские моменты, их влияние на порядок слов и фразовое ударение ясно видно не только в таких случаях, как Снег идет—Идет снег (ср А снег все идет), Осень наступила — Наступила осень и т п , но также, например, в сопоставлении фраз с фазиеными глагола­ми противоположного значения, ср Пошел дождь—Дождь кончился,

Начались кусты — Кусты кончились,

Начались ссбры—Ссоры прекратились Возникли разногласия— Разногласия сглади шсь,

Слышатся стоны—Стоны продолжаются и т. п.

Интерпретация этих фраз легко укладывается в рамки пред­ставлений о движении фразы от «данного» к «новому» при на­чале, возникновении действия, явления всегда является «новым» само явление — его обозначение и выносится в конец фразы и получает фразовое ударение, когда явление подходит к концу, «йовым» является обозначение «конца», поэтому именно фазис- ные глаголы и становятся выразителями «нового», само же явление представлено как исходная точка сообщения т е «дан­ное» Существенно то, что отмеченное разграничение фиксирует­ся лексически, в его сферу вовлекаются глаголы различных се­мантических групп, указывающие на начало или продолжение и прекращение действия Ср В самый разгар мечтаний, когда он, сгорбившись и глядя в землю, сидел в темном уголке беседки, послышались легкие шаги Кто-то не спеша шел по аллее Скоро шаги затихли, и у входа мелькнуло что-то белое (Чехов, Во­лодя)

Введение во фразу обстоятельственных слов разрушает лек­сически закрепленную «статичность» сообщения, создавая воз­можность варьирования Она хорошо жила с мужем^ Гм не совсем Недоразумения начались вскоре же после свадьбы (Че­хов, Следователь)

Последняя фраза могла бы иметь и такой вид Вскоре же пос­ле свадьбы начались недоразумения И в том и в другом случае это был бы ответ на тот же заданный собеседником вопрос (Она хорошо жила с мужем'?) Но «семантический потенциал» этих фраз все же различен фраза в тексте имеет констатирующий ха­рактер, предполагаемая фраза — описательный

В первом случае говорится о том, «когда начались разногла* сия», во втором—«что произошло после свадьбы». Роль обстоя­тельства в членении фразы при этом различна. Постпозиция об­стоятельственного компонента обусловливает его большую при- крепленностьименно к данному предикативному словосочетанию, предопределяя замкнутость конструкции. Этой замкнутости нет во втором случае, ср.: Вскоре же после свадьбы начались недо­разумения, возникли разногласия и т. д. В первой фразе такое добавление могло бы примкнуть к конструкции в целом, но было бы неестественным, если бы вклинилось непосредственно после предикативного словосочетания: ср. Недоразумения начались, разногласия возникли вскоре же после свадьбы.То, что значение «определенности» предмета (или явления) связано с предикативным расчленением фразы и определенным образом влияет на это расчленение, видно из соотношения раз­личных признаков, которые приписываются предмету. Например, при локализации названного предмета предикативное значение у локализующих слов может быть обусловлено как тем, что о предмете уже шла речь (ср.: А сейчас идите ко мне домой. Дом у реки), так и тем, что предмет уже выделен во фразе при помо­щи других определений (Наш дом у реки). Значение определен­ности, а соответственно предикативной членимости фразы, может быть обусловлено и лексически. Ср.:

Пассажир на верхней полке и: Брат — на верхней полке;

Деревья у реки и: Станция — у реки и т. п.

Также: Человек высокого роста и: Брат—высокого роста и т. п.

Местоимения и имена собственные, не обладающие (обычно) обобщенным значением, соответственно не приобретают в по­добных случаях характера непредикативных определений: Он— на верхней полке, Он — высокого роста, Это — из-за опоздания и т. д. Не нуждается, по-видимому, в пространном пояснении то, что брат, станция в обычной ситуации служат обозначениями «определенных» предметов, поэтому определения при этих сло­вах обычно не имеют смысла собственно определения, а пред­полагают их характеристику в плане модально-временной отне­сенности. Сочетание же Пассажир на верхней полке, если речь еще не шла о данном лице, является в целом обозначением пос­леднего: На верхней полке — это своего рода определенный ар­тикль (только лексически содержательный) при слове пассажир. Слово брат (в обычных условиях) само выступает как «опреде­ленное», поэтому подобное дальнейшее определение обозначае­мого становится здесь предикативно значимым.

Сравним такие фразы, считая что они представляют закончен­ный текст:

В дверь постучали, хозяйка пошла открывать —■

В дверь постучали, открывать пошла хозяйка.

Действие эти фразы обозначают, несомненно, то же самое. Различия в определенности—неопределенности в строгом смыс­

ле слова здесь также обнаружить нельзя. Ударение п обоих слу­чаях приходится на конец фразы, т. е. соответствует нормально­му фразовому ударению. Если же говорить о семантической рас­члененности этих фраз, то она несколько различна. Дело в том, что, хотя действие в обоих фразах названо то же самое, их се- мантически й подтекст различен. В первой из этих фраз он по существу вообще отсутствует (оставляя в стороне такие заключенные уже в самой фразе данные, что изображение ситуа­ции ведется «изнутри», что хозяйка была дома и т. п.). Во вто­рой же фразе как бы заключены еще какие-то сведения, которые не выражены в ней эксплицитно, а именно то, что «пойти откры­вать дверь» мог и еще кто-то, т. е. дома она была не одна. Это и составляет тот семантический подтекст фразы, который отсут­ствует в первой.Помимо интонации существуют другие, формальные средства для выражения предикативно значимого членения фразы. Если не останавливаться на специализации в функции предикативно­го определения краткой формы прилагательных, следует отме­тить в этой связи такие факты, как изменение порядка слов, раз­рушение некоторых форм согласования.

Возьмем такой пример: [Вера Артемьевна.] ...Приезжайте еще раз! Как видите, дом большой, березовая роща, речка... (Леонов, Обыкновенный человек).

Контекст не дает оснований для прочтения сочетания дом большой с логическим ударением на слове дом, что ввело бы его в общий номинативный ряд: дом большой, березовая роща, речка. Более естественно такое прочтение, при котором, несмотря на назывной характер следующих обозначений, само сочетание дом большой оказывается предикативно членимым. Совершенно ясно, что при ином словорасположении оно примкнуло бы к но­минативному ряду: Как видите, большой дом, березовая роща, речка... Напротив, постпозиция словоформ, выступающих в функ­ции обстоятельства места, является нормальной при их собствен­но обстоятельственной роли при глаголах и атрибутивной роли при существительных (Дети играли на улице. Проснулся от шума на улице) \ их препозиция не только повышает их предикативную значимость, но и создает основу для выявления в предложении многоступенчатых предикативных связей; ср.:

Сумерки на улице; На улице — сумерки; На улице — сумерки, накрапывает дождь;

У нее маленький ребенок; У нее болен муж; У нее маленький ребенок и болен муж и т. п.

В ряде случаев предикативное вычленение компонента слово­сочетания приводит и к изменению его грамматической формы, т. е. сопровождается изменением его морфологической характе­ристики. Так, определительно-количественные словосочетания, подвергаясь предикативному расчленению, изменяют формы согласования:

В поселке три школы — Школ в поселке — три и т. п.Ср.: В городе врачей тридцать два (Чехов, Интриги); А этих патрулей на моем пути попадалось по крайней мере три, и ни один не остановил меня (Катаев, Новогодний рассказ).

Закрепление краткой формы прилагательных для выражения этой функции общеизвестно и не требует комментариев.

Можно отметить только, что закрепленность краткой формы для выражения предикативных отношений создаст возможности для ее противопоставления полной форме в другом плане, а именно по линии определенности—неопределенности опреде­ляемого предмета — в тех случаях, когда оба эти значения не предопределены лексическим значением определяемого или зна­чением сочетающихся с ним слов. Функция полного прилагатель­ного как непредикативиого определения при существительном как будто накладывает на него и при его предикативном упот­реблении отпечаток «определенности», который отсутствует в сочетании с краткой формой (всегда предикативной), когда она относится к такому существительному, «определенность» кото­рого не задана контекстом и.

Ср.: Закат прекрасный (этот, сегодня и т. п.) —Закаты прек­расны;

Люди удивительные (те, о которых шла или будет идти речь) •—Люди удивительны (общая сентенция);

Болото опасное (это, то, о котором идет или будет идти речь) — Болото опасно (вообще, всякое) и т. д.

Вместо «определенности» предмета в ряде случаев строение фразы связано с указанием на «определенность» самого явления или ситуации, в которой участвует или частью которой является и названный предмет. «Определенность» характеризует явление во временном плане, а соответственно и в плане соотнесения обозначенного явления с определенным моментом его восприятия или с другими явлениями и действиями. В этом смысле фразы Мальчик читает и Мальчик читает различаются (если не считать их различной роли в противопоставлениях) тем, что первая мень­ше связана с временными соотношениями — эго может быть как актуальное, так и неопределенное настоящее: «Мальчик чи­тает сейчас» и «мальчик читает вообще или в какие-то проме­жутки времени и т. п.», вторая же фраза представляет актуали­зированное настоящее — значение времени глагола здесь отно­сительно, предполагает связь с какой-то ситуацией, которая

находит разнообразное выражение в общем контексте речи15.Было бы не совсем точно определять движение от «данного» к «новому» во фразе как движение от действительно известного или уже названного к менее известному, к той части сообщения, которая содержит «больше информации». Правильнее, по-видн- мому, сказать, что фраза строится так, что какая-то ее часть может быть представлена как данное, как исходная точка сообщения, а другая—как новое. Понятно, что во многих слу­чаях такое построение фразы отражает реальное соотношение фактов, о которых сообщается. Но в целом семантическая струк­тура фразы не отражает, а выражает это соотношение в со­ответствии с тем, как оно устанавливается самим говорящим. Ха­рактерно, что в исследованиях об актуальном членении примеры различных видов расчленения предложения во многих случаях иллюстрируются фразами, взятыми вообще без всякого контек­ста. Это подтверждает тот факт, что структурная организация самой фразы и ее лексический состав достаточны для того, что­бы по крайней мере в ряде случаев определить «интонацию фра­зы» и то, соответствует ли ее «актуальное», т. е. семантическое, членение движению от «данного» к «новому» (тема—рема), или представляет «обратный порядок»—от «нового» к «данному» (рема—тема), или же заключает в себе только «новое» (рема). Сама лексико-грамматическая организация фразы, указывая на ее возможную интонацию (наиболее вероятную, поскольку в письменной передаче она никак- более эксплицитно не выраже­на), указывает и на синтагматические связи, возможные для дан­ной фразы. Таким образом, трудно согласиться с таким пред­ставлением об актуальном членении, согласно которому оно как бы «накладывается» на структурно организованное предложение, будучи как бы независимым от его лексико-грамматического со­става.

Было бы неверно интерпретировать сказанное как утвержде­ние, что разграничение двух аспектов синтаксического исследо­вания (исследование грамматической организации и интонацион­ного членения предложения) неосуществимо или неоправданно. Последовательное разграничение различных аспектов изучения

Но в предложениях с существительным в форме единственного числа, обозначающим лицо, противопоставление определенности / неопределенно­сти предмета снимается, заменяясь противопоставлением определенности/ /неопределенности процесса во времени» (В. А. Ицкович. Очерки синтакси­ческой нормы. «Синтаксис и норма». М., 1974, стр. 62—63).

предложения во многих случаях не только возможно, но и необ­ходимо. Речь идет только о том,что актуальное членение предло­жения— это не некая надстройка над его «конструктивной осно­вой», а такой же элемент формулы предложения, как и его грам­матическая структура, и его «лексическое наполнение».Само обозначение «лексическое наполнение» дает как будто основание исходить из первичности отвлеченной синтаксической схемы и вторичности ее лексической реализации. Можно думать, что на самом деле сама синтаксическая схема включает в себя указания не только на грамматические, но и на лексико-семанти­ческие признаки образующих ее компонентов. Иными словами, эти компоненты охарактеризованы не только грамматически, но и лексически. Точно так же интонационное членение предложе­ния— это не просто некое «озвучивание» уже данной и потому стоящей вне этого «озвучивания» (и прежде него) конструктив­ной формулы предложения, но компонент самой формулы, если пытаться представить ее как реальную синтаксическую единицу.

Другое дело, что формула предложения — в зависимости от задач исследования — может быть представлена по-разному, в различном удалении от се полного вида. Она может быть пред­ставлена как предикативное словосочетание: Мальчик гуляет, Мальчик читает, Мальчик сломал и т. п.—вне зависимости от способности данного словосочетания как такового, выступать в качестве самостоятельной законченной «коммуникативной еди­ницы». Она может быть представлена с большей степенью приб­лижения к ее реальному виду: Мальчик гуляет, но Мальчик чи­тает—что-либо, с учетом парадигматических связей соот­ветствующих предложений: Мальчик читает книгу—Книга

прочитана (читается) мальчиком и т. д., но независимо от син­тагматического значения данного предложения, т. е. возможно­стей его интонационного варьирования в связи с возможным контекстом (позицией данного предложения). Формуле будет дана полная и адекватная характеристика, однако лишь тогда, когда все эти признаки будут одновременно учтены. Понятно, речь *десь идет не о том, что можно или что надлежит называть «фор­мулой» или «структурной схемой предложения», а о том, что ле­жит в основе синтаксического механизма языка, его способности производить неограниченное количество конкретных предложе­ний, передающих самое различное содержание — на основе ограниченного, исчислимого репертуара образцов.

Возможность раздельного изучения различных сторон синтак­сиса давно доказана многочисленными исследованиями; ни ос­паривать, ни обосновывать эту возможность нет никакого смыс­ла. Однако нет смысла игнорировать их внутреннее единство, а, может быть, в некоторых случаях и возможность их «одно­временного» исследования.

До сих пор мы говорили о предикативности как о «свойстве предложения», или «способности быть предложением». Этим

свойством, или этой способностью, может обладать как отдель­ная форма слова, так и сочетание определенных.словоформ. Со­вершенно ясно, что разные формы слов и разные их сочетания неодинаково приспособлены для того, чтобы выступать в качест­ве интонационно законченного, самостоятельного сообщения. Как отмечается в академической «Грамматике» 1970 г.1в, «сообщения могут быть оформлены не только при помощи специально пред­назначенных для этого конструкций, но и при помощи отдельных словоформ или соединений словоформ, такой предназначенности не имеющих», функционирование которых «в роли сообщения возможно лишь при определенных ограничительных условиях (конситуация, т. е. обязательное вхождение в контекст, или опора на речевую ситуацию; вхождение в сложное синтаксическое по­строение)» (стр. 541—542). В отличие от последних конструкции, которые специально предназначены для того, чтобы быть сообще­ниями, обладают категорией предикативности, обра­зуемой «категориями объективной модальности и синтаксическо­го времени». «Наличие категории предикативно­сти,— отмечается дальше,— т. е. выражаемого специальными грамматическими средствами нерасчленяемого значения объек­тивной модальности и синтаксического времени, наряду с сущест­вованием своей собственной структурной схемы... является важ­нейшим признаком простого предложения как самостоятельной грамматической (синтаксической)категории» (стр. 542).Можно, по-видимому, несколько по-разному интерпретиро­вать грамматическое (или собственно синтаксическое) содер­жание категории предикативности. Но бесспорным и важным в приведенном определении представляется отграничение конст­рукций, которые сами по себе уже обладают категорией преди­кативности (выраженной в них «специальными грамматическими средствами»), от конструкций, которые только при определенных условиях становятся высказываниями.

Чем меньше свойств «предикативности» у самой конструкции, как таковой, тем значительнее роль интонации в ее оформлении в качестве предикативно значимой единицы. Следовательно, целе­сообразно различать предикативность как определенную грам- матическую оформленность конструкции и предикативность как приобретаемое словоформой или словосочетанием свойство быть интонационно законченным высказыванием. Имеет смысл гово­рить о предикативности прежде всего как о свойстве самой словоформы или конструкции быть предложением или основой предложения. С этой точки зрения, очевидно, следует рассмат­ривать и роль интонации в формировании предложения.

На предикативность и интонацию сообщения как на «основ­ные грамматические признаки предложения» указывал В. В. Ви-

I

Из сказанного, по-видимому, можно было бы заключить, что «интонация сообщения» и предикативность взаимно дополняют друг друга. Наряду с «морфологическими» и «конструктив­но-синтаксическими» способами выражения предикативности В. В. Виноградов выделил также «интонационно-синтаксический способ» (стр. 82). Таким образом, интонация признается не толь­ко основным признаком предложения, но и одним из способов выражения другого его признака — предикативности. Следова­тельно, именно предикативность — основной признак предложе­ния, а интонационная законченность — необходимое условие предикативности.

«Неопределенность» же взаимоотношения и взаимодействия предикативности и «интонации сообщения» связана как раз с тем, что эти признаки предложения могут вступать в то противоречие друг с другом, о котором уже упоминалось выше. С одной сторо­ны, интонационная законченность может быть присуща отдель­ным частям предикативно связанного целого, с другой стороны, единством интонации могут объединяться предикативно само­стоятельные единицы высказывания. Ср.: Глагол «выдумывать», слово «выдумка» отец Лидии произносил чаще, чем все другие знакомые, и это слово всегда успокаивало, укрепляло Клима. Всегда, но не в случае с Лидией,— случае, возбудившем у него очень сложное чувство к этой девочке (Горький, Жизнь Клима Самгина); Он не возражал и против санатория. Что ж, можно

поехать. Только не в сентябре, когда назначена сессия Академии наук, и не в Ессентуки (Каверин, Исполнение желаний); Знаете, кто ночью ушел с военным? Та большая девочка; что все ссори­лась со своей матерыо (Панова, Валя); Не очень-то много наро­ду осталось в селе, мало собралось и здесь. Пять-шесть мужиков, а то все больше бабенки (Солоухин, Закон набата); Бориса не раз премировали. Однажды даже костюмом, что по временам тридцатых годов значило многое («Известия», 5 мая 1970 г.); Тася видела, как Брусенков становился злым. Той злостью, которую все в главном штабе давно знали, в которой Брусенков был страшен, но быстр, решителен, смел... (Залыгин, Соленая Падь).Поскольку интонационная оформленность вообще необходи­мое условие любого предикативно значимого высказывания, об особой роли интонации имеет смысл говорить лишь тогда, когда именно она создает определенную синтаксическую структуру высказывания. Но так как в письменном тексте интонация не выражена непосредственно, а в то же время осмысленный текст почти всегда обладает интонационной определенностью, основан­ной на немногих общепринятых знаках, приходится признать, что она зависит от других факторов, таких «внешних», как кон­текст, и таких «внутренних», как порядок слов и лексика самого высказывания.

Влияние этих факторов на структуру высказывания отмечают многие исследователи, хотя нельзя еще сказать, что их соотноше­ние полностью выяснено.

Как пишет И. П. Распопов, «различные по своему составу и строению синтаксические конструкции для того, чтобы в соот­ветствующих условиях выполнять назначение предложений (т. е. быть полноценными единицами речевой коммуникации), не в одинаковой степени нуждаются в помощи логического ударе­ния» п. Сравнивая такие предложения:

1. Ночью произошел взрыв;

2. Ночью взрыв произошел;

3. Ночью взрыв разрушил лучшее здание города, И. П. Рас­попов отмечает, что «в использовании логического ударения они не равноценны». И далее: «Если в предложениях 1 и 3 логичес­кое ударение может наличествовать, но может также и отсутст­вовать (последнее здесь как раз наиболее естественно), то пред­ложение 2 вообще невозможно произнести без логического уда­рения, которое является для него структурно обязательным»18.

Здесь правильно подчеркнута роль ударения в организации предложения, но необходимо обратить также внимание на обу­словленность этой роли не только порядком слов, но и «лексиче­ским наполнением» предложения.

17 И. П. Распопов. Логическое ударение как особое средство структурной ор­ганизации предложения.— РЯШ, 1966, № 4, стр. 9?

11 Там же, стр. 93.

В академической «Грамматике» 1954 г. было отмечено следу­ющее: «Языковая форма предложения ие определяется всецело его грамматическим составом, отношением подлежащего и сказу­емого. Фактически предложение существует как определенное единство своего состава, интонации и порядка слов. Воспользуем­ся простейшими примерами для обоснования и развития этой мысли.Предложение Поезд пришел таит в себе возможности разных осмыслений, если изменять порядок слов и варьировать так на­зываемое логическое ударение. Так, Поезд пришёл (с ударением на грамматическом сказуемом) —это сообщение о приходе поез­да; Поезд пришел (с ударением на подлежащем) —это сообще­ние о том, что пришел поезд, а ие то, чего ждали. При перестанов­ке слов выступают новые оттенки .Пришел поезд — какой-то по­езд, о котором не было речи, которого не ждали; Пришёл поезд — тот самый, который нужен, которого ждали» (т. II, ч. I, стр. 89).

Нетрудно заметить, что предложенные здесь «осмысления» вариантов предложения Поезд пришел неравноценны с точки зре­ния тех ситуаций, с которыми они при этом связываются. Так, первый вариант (Поезд пришел) осмыслен только как констата­ция факта («сообщение о приходе поезда»), второй и четвертый варианты (Поезд пришел и Пришёл поезд) отнесены к ситуации ожидания определенного поезда («пришел поезд, а не то, чего ждали» и «тот самый, который нужен, которого ждали»), третий (Пришел поезд) охарактеризован только негативно («какой-то поезд, о котором не было речи, которого не ждали»). Между тем очевидно, что оценка различий, существующих между при­веденными выше примерами, возможна лишь при условии их осмысления в аналогичных или соотносительных друг с другом ситуациях (контекстах).

Предложение Поезд пришел характеризуется по крайней мере двумя семантическими особенностями, которые необходимо при­нять по внимание: во-первых, известной фразеологичностью, во- вторых, тем, что глагол пришел предполагает определенную «точку отсчета», вследствие чего предложение Поезд пришел не может быть истолковано вне определенной смысловой пер­спективы. Может прийти как тот поезд, которого ждут, так и тот, о котором не было речи, но сообщение Поезд пришел или Пришел поезд обычно возможно только по отношению к поезду, приблизившемуся к месту, где он может остановиться, или уже остановившемуся в таком месте. Если это место не является «точкой отсчета» при сообщении об остановке поезда, приведен­ная фраза нереальна.

Любые осмысления этой фразы окажутся наиболее правдо­подобными, если она или будет исходить от кого-то, находящегося в таком месте, или же будет связана с описанием событий, про­исходящих там. Понятно, что осмысления фразы в этих случаях различны.

На соотношении, существующем между порядком слов в пред­ложения и фразовым ударением, останавливался в своем исследо­вании, специально посвященном порядку слов в русском языке, П. Адамец. Он отметил: «Взаимоотношение между порядком слов и местом фразового ударения можно до известной степени харак­теризовать как отношение функциональной заменяемо­сти. В одних случаях главную функцию берет на себя порядок слов, а место фразового ударения только способствует, вернее, не мешает ему; в других же случаях, наоборот, главную функцию перенимает фразовое ударение, причем порядок слов становится до известной степени иррелевантным». Дальше он пишет, что «различие в актуальном членении предложений Константин включил мотор... План разработал коллектив завода... Постель Захарыча комендантша унесла... сигнализируется разным поряд­ком компонентов предложений (S—V—С // С—V—S // С—S— V); необходимым условием для того, чтобы сигнализировались именно данные разновидности актуального членения, конечно, является место фразового ударения (хотя бы и слабого) в конце предложения. Это значит, что, хотя главным выразителем акту­ального членения'в данных случаях является порядок слов, он может сигнализировать такое актуальное членение только на фоне нейтральной динамической структуры с фразовым ударе­нием в конце предложения. Напротив, различие в актуальном членении предложений Я этот разговор забыл... Я любовницу заведу... Тоска меня взяла... сигнализируется различием места фразового ударения, а порядок слов отступает на задний план»19.Эти наблюдения, несомненно, правильно отражают взаимо­действие между порядком слов и фразовым ударением, но они оставляют в стороне вопрос о том, чем обусловлено (или что именно дает возможность определить) место фразового ударения во всех приведенных фразах. Почему в первых примерах фразо­вое ударение приходится на конец фраз (и тем самым «различие в актуальном членении предложений» определяется разным по­рядком их компонентов), а в последних примерах автор (очевид­но, совершенно правильно) усматривает различие в месте фразо­вого ударения?

II. Адамец сделал также ряд интересных наблюдений над зависимостью актуального членения предложения от его «лек­сического наполнения»20. В частности, он отметил, что «компо­ненты с высокой степенью нндивндуалнзированности гораздо менее часто объединяются с глаголами в комплексное ядро, чем существительные с низкой степенью индивидуализированно- сти» 21. Как мы видели, определенность («индивидуализирован- кость») имени вообще способствует его предикативному опре-

'* П. Адамец. Порядок слов в современном русском языке. Praha, 1966,

стр. 8—9.

!0 Там же, стр. 33 и сл.

” Там же, стр. 36.

делению (ср.: Брат в плаще и Мужчина в плаще, Этот дом у реки и Дом у реки и т. п.). В обзоре работ по синтаксису русского языка за 1966—1969 гг. О. Б. Сиротинина, оценивая соответству­ющие наблюдения П. Адамца, считает, что автор излишне катего­ричен в своих выводах. Она пишет: «Тенденция к выполнению роли основы или самостоятельного ядра у наиболее индивидуа­лизированных компонентов (ср. Они звали гостей и Они звали Владимира — стр. 38) действительно существует, но иногда в анализе примеров П. Адамец излишне категоричен. Так, он утверждает, что в примерах Главный инженер понравился Зеленину и Игорь обожал эту девочку (стр. 37) функция основы индивидуализированных существительных обнаруживается на необычном месте и ядром являются лишь глаголы. В контексте данные предложения членятся именно так, но простейший экспе­римент с информантами показывает, что вне контекста такого членения нет (информанты читают с обычным ударением в кон­це фразы). Следовательно, роль лексического наполнении в дан­ном случае несколько преувеличена» гг.Таким образом, О. Б. Сиротинина склонна объяснить «необыч­ное» фразовое ударение в приведенных примерах влиянием не только лексики, но и контекста. Однако наши «эксперименты с информантами» дали обратный результат. Часть информантов действительно читала аналогичные фразы с ударением на по­следнем слове. Это можно объяснить инерцией более обычного интонационного членения фраз такого строения. Для того чтобы преодолеть такую инерцию, фразы с различным интонационно- семантическим членением давались информантам вперемежку. Результаты были при этом противоположны тем, которые полу­чила О. Б. Сиротинина.

В глагольной фразе наблюдается сложное взаимодействие це­лого ряда факторов, связанных с семантикой глагола и сочетаю­щихся с ним имен; этим взаимодействием обусловливаются воз­можности интонационно-семантического членения фразы, в част­ности место фразового ударения. Например, фразу Он любил стихи, когда она дается вне контекста, многие будут склонны про­честь по-иному, чем фразу Он любил брата: первую произнести с ударением на последнем слове (Он любил стихи), вторую—на глаголе (Он любил брата], т. е. в первой акцентируется то, что именно он любил, во второй — его отношение к брату. Ср.: Он испугался последствий—Он испугался угрозы;

Спектакль понравился немногим—Спектакль понравился зри­телям и т. п.

Самый характер глагола в ряде случаев предопределяет воз­можность интонационно-семантического членения фразы. Возь­мем две следующие изолированные фразы:

22 «Обзор работ по современному русскому литературному языку за 1966—

1969 гг. Синтаксис (материалы для обсуждения)». Под ред. Ф П. Филина.

М., 1973, стр. 61—62.

Она вспомнила о концерте—Она забыла о концерте.Взятые вне контекста, этн фразы не дают оснований для об­наружения в них различий в отношении выражения «данного» и «нового». И вспомнить, и забыть можно как о чем-то известном, так и о неизвестном субъекту. Однако, несмотря на одинаковое строение (и лексический «параллелизм»), интонационно-семанти­ческое членение фраз оказывается различным, что подтверждает их прочтение большей частью информантов: в то время как первая получает фразовое ударение на последнем слове, во вто­рой оно передвигается на глагол. Поскольку различие здесь опять-таки в семантике конкретных глагольных слов, очевидно, что именно этим различием и обусловлены особенности интона­ционного членения каждой из фраз.

Оставаясь в рамках понятий «данное» и «новое» (как они обычно трактуются — движение от «данного» к «новому»), мы не можем объяснить указанное различие. Ясно, что речь может идти лишь о том, что в определенных сочетаниях глаголы по-разному реагируют на выражение «данного» и «нового».

Можно сравнить также такие фразы:

Дочка занимала гостей—Дочка сторонилась гостей;

Журналист думал об этой встрече—Журналист избегал этой встречи;

Председателем выбрали Григория—Они прогнали Григория;

Майор направился к поезду — Майор опоздал к поезду;

Она позвала мужа—Она ненавидела мужа.

Таким образом, семантика глагола при определенном строе­нии фразы сама по себе сигнализирует о том, как будет пред­ставлена ситуация: некоторые глаголы оказываются в более «сильной» интонационной позиции, т. е. в ином семантическом соотношении с существительными, выступающими в роли допол­нения, чем другие. Это согласуется с тем, что наличие отрицания при глагольных формах (также различных частиц, модальных слов н т. д.) обычно способствует иитонационному выделению глагола. Ср.:

Дежурная открыла дверь—Дежурная не открыла дверь;

Они позвали доктора—Они решили не звать доктора;

Он взял книгу— Он то брал, то откладывал книгу.

Такого рода факты, как и другие аналогичные, свидетельству­ют о том, что выделение в синтаксисе двух уровней (уровень конструктивного синтаксиса и уровень коммуникативного синтак­сиса или актуального членения) не безоговорочно решает проб­лему адекватного описания синтаксической организации высказы­ваний. Если интонационно-семантическое членение высказывания зависит от его состава (в известной степени задано им), вряд ли полностью соответствуют действительности утверждения, что «коммуникативная направленность» обнаруживается как бы не­зависимо от самой структуры предложения.