ЛЕКСИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ

Если не считать личной формы глагола, которая сама по себе указывает на субъект действия (хотя бы в его отношении к гово­рящему) или «отстраненность» действия от субъекта вообще у безличных глаголов (пишет и морозит), то первая группа пред­ставлена в основном следующими словоформами: имя существи­тельное в именительном падеже, имя существительное в роди­тельном падеже, инфинитив, наречия на -о.

Предикативная самодостаточность (автопредикативиость) всех этих словоформ связана с лексическими ограничениями.

Поскольку трактовка образованных данными словоформами предложений в ряде случаев оказывается различной, обратимся к более подробному рассмотрению ряда примеров.

Так называемые номинативные предложения, т. е. предложе­ния, предикативный центр которых создается именительным па­дежом имени в независимой позиции, оценивались и классифи­цировались различными авторами по-разному. На одну важную особенность этих предложений обратил внимание А. М. Пешков- ский. Он писал: «Прежде чем перейти к отдельным видам этих предложений, мы должны выяснить одну общую черту их, отде­ляющую их от неполных предложений, к которым они по внешности довольно близко подходят. Чертой этой является обя­зательное отсутствие специфически приглагольных чле­нов». Приведя дальше описание сцены в начале пьесы Остров­ского «Не все коту масленица»:

Бедная, но чистенькая комната.

А. М. Пешковский отметил: «из данных предложений только первое может быть названо номинативным, хотя глаголов нет и в остальных. В самом деле, если бы мы, например, признали

номинативным и второе предложение, то мы бы решительно не знали, что нам делать со словами п г луб и не. К чему они от­носятся? К слову дверь они хотя вообще и могли бы отно­ситься (ср. дверь в глубине заперта, а дверь по правой стене от­крыта), но в данной связи, несомненно, не относятся. Это ясно хотя бы из сравнения этого сочетания с сочетанием в переднюю, которое явно относится к слову дверь. Стало быть, это соче­тание относится к какому-то глаголу или какому-то составному сказуемому (идет, видна, виднеется и т. д.). И хотя фактически в таком контексте сказуемое никогда не употребляется, хотя в отдельных случаях невозможно даже при­думать никакого слова для заполнения этого пустого места, однако мы все же считаем его синтаксическим местом, ука­зываемым словами в глубине, и потому не подводим этого пред­ложения под рубрику «номинативных»'. Хотя вывод А. М. Пеш- ковского о том, что «присутствие наречия или косвенно­го падежа существительного, если только эти члены не мыслятся п р и и м е и н о при самом именительном, служит для нас признаком неполного предложения, а не номинативно­го»2, не представляется убедительным, проводимое им разгра­ничение предложений типа Дверь и типа В глубине дверь и т. п., несомненно, заслуживает внимания.Считать предложения вроде В глубине дверь неполными ме­шает то обстоятельство, что восполнение якобы недостающего глагольного (или вообще сказуемостного) члена здесь всегда произвольно, а во многих случаях и невозможно без разрушения или изменения смысла фразы. На это, как мы видели, обратил внимание сам А.

* Там же, стр. 378.

* См. например, работы А. П. Сковородникова, Е. Н. Ширяева, Б. И. Фоми­ных, Е. Л. Безденежных и др. Ср. также замечания о стационарном и не­стационарном эллипсисе в кн.: Е. А. Земская. Русская разговорная речь. Проспект. М., 1968, стр. 52—53.

В то же время введение во фразу одного из реальных глаго­лов (или вообще одной из словоформ, которые могли бы в дан­ной конструкции занять место сказуемого) не является необхо­димым; более того, выбор одного из группы глаголов соответ­ствующей семантики никак не диктуется в данном случае ни об­щим контекстом, ни особенностями самой фразы, т. е. его вклю­чение во фразу было бы се произвольным переосмыслением. На трудность подобного восполнения «неполных» предложений та­кого типа указывал и А. М. Пешковский, который писал: «Но нужно все-таки отметить, что чем труднее восполняются такие неполные предложения глаголом и чем менее нуждаются они в нем, тем ближе они к номинативным.

Этими наблюдениями А. М. Пешковский отчасти предвосхитил идеи о детерминантах (Н. Ю. Шведова), свободных синтаксиче­ских словоформах (Г. А. Золотова), т. е. идеи, которые, несом­ненно, должны были бы сказаться и на характеристике односо­ставных номинативных предложений. Для нас пока важно отме­тить, что отграничение собственно номинативных конструкций от тех конструкций, где именительный падеж имени существитель­ного, находящийся в независимой позиции, «сочетается» тем не менее с различного рода обстоятельственными словами, имеет довольно давнюю традицию. Это отграничение представляется неизбежным, если стремиться установить соотношение рассмат­риваемых конструкций с другими конструкциями и их функции в различных синтаксических условиях. Представляется несом­ненным, что сочетание именительного падежа существительного с обстоятельственными словами (выраженными наречиями или предложно-падежными формами), так же как его сочетание с различными частицами, создает уже другой тип фразы по сравне­нию с его изолированным употреблением или его употреблением с непосредственно относящимися к нему определениями (в узком значении термина).

Если мы сравним фразы вроде Дача и Вот дача, Река и Ря­дом, река, Стол и Ну и стол, Казнь и Заутра казнь5, то нам, по-

видимому, нетрудно будет заметить существенное различие между ними. Это различие заключается в том, что фразы с частицами и обстоятельствами автосемаитичны, они интонационно одно­значны (естественно, в тех пределах, которые возможны и для других предикативных единиц), в то время как фразы с изолиро­ванным именительным падежом требуют определенного «выделе­ния интонацией», причем характер интонации (как и их общее значение) определяется всецело контекстом (или ситуацией). Во всяком случае кажется несомненным, что изолированное упо­требление формы именительного падежа существительных, отно­сящихся к различным лексико-семантическим разрядам, осуще­ствляется не при р а в н ы х синтаксических условиях и приводит к различному осмыслению соответствующих фраз.Существует и иное миеиие. П. Л. Леканг, отмстив, что пре­позитивные второстепенные члены во фразах В доме шум; Заут­ра казнь; У нее жар «относятся к структурной основе предложе­ния, представленной номинативным главным членом, и являются самостоятельными распространителями предложения», пишет так: «Это означает, что они не могут рассматриваться как пока­затели двусоставности предложения. Однако этот вывод еще недостаточен для доказательства односоставности рассматрива­емых предложений. Односоставность приведенных предложений проявляется в том, что их главный член предикативно неопреде­ляем. Занимая в предложении независимую позицию, существи­тельное в именительном падеже совмещает два значения — назывное и бытийное. Назывное значение опирается на лекси­ческое значение имени существительного и значение предмет­ности; бытийное значение выражается независимым и предика­тивно неопределяемым положением номинатива в предложении.

Таким образом, по значению и по положению главный член предложений В доме шум; Заутра казнь; У нее жар и т. и. не отличается от главного члена в «классических» номинативных Осень-, Полночь; Снег и т. п. Предложения с детерминирующими обстоятельственными и объектными второстепенными членами являются односоставными. Это положение признается многими исследователями. Тождество главного члена данных предложе­ний по форме и значению с главным членом «классических» но­минативных дает основание для широкого понимания категории номинативных предложений (с включением в нее предложений типа В доме шум; Заутра казнь; У нее жар)» в.

Однако далее самому автору приходится отметить, что «де­терминирующие члены» представляют собой структурный элемент предложения. В таком случае вызывает сомнение необ­ходимость объединения данных конструкций с собственно номи­нативными, тем более что дальше сам автор выделяет два типа номинативных предложений — нерасчлененные и расчленен­

ные — и отмечает различие и в их содержании, и в интонацион­ном оформлении.Разумеется, сложность и неоднородность языкового материа­ла позволяет по-разному группировать его, вопрос же о том, что относить к номинативным (или вообще к «односоставным») предложениям, в значительной мере является терминологиче­ским вопросом. Однако в данном случае существенно то, что включение во фразу «детерминирующих членов» сразу как бы переводит ее в иные синтаксические условия, делает возможны­ми для нее новые синтагматические связи. Ср. пример П. А. Ле- канга У нее жар и такую фразу, как У нее болит голова, а также У нее жар и болит голова и т. п.

Нужно отметить также следующее. Вряд ли целесообразно считать, что такие, например, предложения, как У нее жар и У нее сильный жар или У нее грустное лицо и Лицо у нее грустное, представляют собой совершенно разные типы предложений. Между тем несомненно, что уже включение в предложения пре­позитивного детерминирующего члена способствует возникнове­нию предикативных отношений между определяемым существи­тельным и относящимся к нему определением, а изменение ме­ста детерминирующего члена делает эти отношения как будто вполне явными. Однако если и согласиться с тем, что соответст­вующие конструкции относятся к разным типам (т. е. пред­ставляют собой соответственно односоставные и двусоставные предложения), по-видимому, нет оснований игнорировать в них то общее, что позволяет одновременно отграничить их от фраз, ко­торые могли бы быть организованы только данными существи­тельными — без «детерминирующих членов»: ср. Жар; Лицо и т. п. в виде отдельных предложений и такие примеры: [Петр.] Он, в сущности, добрый старик... но у него большое самолюбие (Горький, Мещане); [Шалимов.]... Иду по улице и вижу каких- то людей... У них совершенно особенные физиономии... и глаза (Горький, Дачники); [Басов.]... Какая ты холодная со мной, не­разговорчивая... отчего, а? И лицо у тебя такое скучное, отчего? (Там же); [Шишкин.]... Скверный у меня характер! (Горький, Мещане) и т. п.

Ср. также: Лицо у нее опухло от слез, левый глаз почти зак­рыт большим синяком (Горький, Мои университеты); Он, долж­но быть, не спал ночь, лицо у него было бурое, глаза красны и опухли.. (Там же); Лица у всех были пасмурны, в глазах отра­жалась гнетущая тоска (Новиков-Прибой, Капитан 1-го ранга); У чиновника покраснел нос, он злобно заморгал глазами (Вере­саев, Два конца) и т. п.

Формы именительного падежа существительных, относящих­ся к различным лексико-семантическим группам, легко объеди­няются в интонационное целое и выступают как бы наравне друг с другом (со сходным синтаксическим значением) в некоторых специальных контекстах, как, например, в драматургических и

повествовательных произведениях, где они указывают на время, место, обстановку действия; ср. такого рода фразы, намечающие своего рода «экспозицию», в ряде рассказов Бунина: Летний жаркий день, в поле, за садом старой усадьбы давно заброшен­ное кладбище,—бугры в высоких цветах и травах и одинокая, вся дико заросшая цветами и травами, крапивой и татарником, разрушающаяся кирпичная часовня (Часовня); Прекрасные лет­ние дни, спокойное Черное море (Молодость и старость); Влаж­ная, теплая, темная ночь поздней осенью. Поздний час. Селенье в Верхних Альпах, мертвое, давно спящее (В Альпах) и т. п.Стилистическая ограниченность такого рода синтаксических построений вполне очевидна.

П. А. Лекант правильно, на наш взгляд, подчеркивает, что «необходимым средством „превращения“ слова в предложение является предикативная интонация, которая тем самым участ­вует в выражении бытийности»; дальше же он следующим обра­зом характеризует номинативные предложения: «Грамматиче­ское значение бытийности является крайне отвлеченным и не имеет никаких градаций. Оно не зависит ни от лексического зна­чения существительных, ни от принадлежности их к категориям собственных пли нарицательных, одушевленных или неодушев­ленных, конкретных или отвлеченных. Например, в предложе­ниях Москва; Февраль; Бульвар; Дети и т. д. значение бытий- ности выражается одинаково. Именительный падеж существи­тельных имеет такое же значение и в предложениях На улице осень; Кругом тишина, поэтому их не следует причислять к дву­составным путем сопоставления с Па улице была осень; Кругом была тишина» \

Существительные различной семантики действительно, как мы видели, указывая на место и время действия, обладают сход­ной предикативной значимостью. Они могут объединяться (т. е. выступать в одинаковой синтаксической функции) и в тех случаях, когда обозначают появление называемых предметов, указывают на их возникновение в памяти, имеют характер разъяснения и т. п. Например: Мы даже не скрываем друг от друга своей подавленности, голова к голове глядим в окно: поля, дороги, шлагбаумы, крыши (Тендряков, За бегущим днем); Бадукову вспомнилась его деревушка на Вологодщине.

Снега. Сугробы по самые крыши. Тишина. Слабый скрип вен­цов у изб в1 лютые святочные морозы. Долгий и ясный звон, когда от ветерка качаются обледенелые веточки поникших берез (Ко­нецкий, Путь к причалу); Глаза его в красных кольцах — стужа, пережитый страх, водка, злоба (Булгаков, Белая гвардия) И т. д.

Но существенно, по-видимому, отметить и то, что различным по своей семантике существительным все-таки не в равной степе-

(ш свойственно изолированное употребление в форме именитель­ного падежа. При этом значение «бытийности» проявляется у них не совсем одинаково.Так, отчетливо различается предикативная значимость фраз, образованных именительным падежом имен существительных с предметным значением, и фраз, образованных именами сущест­вительными с процессуальным или событийным значением. Толь­ко в последнем случае возникают фразы, выражающие то соб­ственно бытийное значение, которое нередко приписывается номи­нативным предложениям вообще. Действительно, фразы типа Дождь\ Мороз\ Тишина и т. п. обозначают именно «наличие» того явления, которое названо данными существительными. Су­ществительные же с предметной семантикой, выступая в незави­симой и изолированной позиции, т. е. приобретая сами по себе предикативную значимость, как правило, проявляют значение «бытийности» в осложненном определенным образом виде. Ка­ким именно образом осложнено это значение, зависит от кон­текста. Обычно это не просто констатация наличия или присут­ствия обозначенного предмета, а указание на какое-либо реальное или мысленное движение (приближение предмета, приближение к нему; на те или иные причинно-следственные отношения и т. д.): Вдруг мои мужики закричали: — Волк! волк! (Куприн, Фердинанд); ...малый круто осаживает лошадей.— Волки! — вскрикивает он (Бунин, Волки) ; — Самолеты! — испуганно крик­нул один из красноармейцев.—Наши,— сказал другой (Симо­нов, Живые и мертвые); Полк! — говорили они радостно.— Полк идет! (Чехов, Муж); Михаил вошел в избу — Лизка. Сидит у стола на лавке (Абрамов, Две зимы и три лета); До стипендии еще ноги протянешь, а получишь стипендию — половину вынь да отдай: долги (Тендряков, За бегущим днем).

По-видимому, фразы Волк! и Болото! по-разному трансфор­мируют значение бытийности, если и считать его общим для них, так как они неизбежно связаны с представлением о «движении предмета» или «движении к предмету».

Достаточно четко отграничиваются от других в своем неза­висимом предикативном употреблении н существительные с оценочным значением: Молодец! Дурак! и т. п. Сказав, что эти­ми формами существительных обозначается бытмйность, мы, по-видимому, никак не определим их природы, поскольку для них вообще характерна особая синтаксическая позиция и пре­имущественно предикативная функция. Как отмечал В. В. Ви­ноградов, некоторые значения существительных, названные им конструктивно-обусловленными, реализуются только при их предикативном употреблении (Шляпа! Ворона! и т. п.): Ясно, что фразы типа Волк!, с одной стороны, и типа Молодец! — с другой, по-разному сигнализируют о «наличии предмета», если в последнем случае о таком значении вообще имеет смысл го­ворить.

Одним из вопросов, возникающих в связи с рассмотрением номинативных предложений, является вопрос об их составе, а соответственно и соотношении с некоторыми другими конструк­циями. Так, прежде всего приходится отметить, что существуют разногласия даже по поводу того, являются ли, например, фра­зы Ночь и Была ночь формами (временными) одного предложе­ния или же представляют собой разные типы предложений. В цитированном уже исследовании П. А. Леканта высказано мнение, что «именные односоставные предложения не образуют парадигмы временных форм, так как введение глагола в про­шедшем или будущем времени коренным образом меняет син­таксическую позицию существительного и способствует выраже­нию бытийности лексическим путем (ср.: Была полночь; Снегу-то было!)»®.В академической «Грамматике» 1970 г., напротив, указана «полная парадигма» односоставных предложений: Тишина — Была тишина—Будет тишина — Была бы тишина и т. д. (стр. 590). Правда, остается неясным, в равной ли степени полной парадигмой могут быть охвачены хотя бы примеры, приведенные после обозначения данной структурной схемы, среди которых находятся и явно экспрессивные предложения, отмеченные восклицательным знаком (Ночь; Тишина; Крик; Звонок! Лето; Война!) (стр. 560).

Думается, что вопрос о парадигме (в том понимании, как о ней говорится в цитированных исследованиях) номинативных предложений не может быть решен без учета как лексико-семан­тической характеристики образующих данные предложения имен существительных, так и той интонации, которая присуща самим предложениям в разных случаях.

Фразы типа Война! Звонок! не получают однозначного соот­ветствия при переключении их в другой временной план; явно возможны два соответствия каждой из них: Был звонок и Был звонок! (ср. Что ты медлишь — был звонок! и Говорят же те­бе — был звонок! и т. п.).

Что касается существительных с конкретным значением, то сочетание их с формами связочного глагола хотя и возможно (ср. Был стол; Было болото; Будет стол у т. п.), но не всегда по-видимому, приводит к соотносительным нменно с номинатив­ными предложениями конструкциям. Так, например, фразу типа Были деньги (или Будут деньги) естественнее соотнести с фра­зой Есть деньги, а не с собственно номинативной Деньги.

Характерно, что и сочетания нет чего-либо, т. е. генитивные конструкции, не всегда даже при существительных не с собст­венно предметным значением оказываются соотносительными с конструкциями без бытийного глагола, например: Спасибо еще, что лежать не заставляют. А когда у Сережи нет температуры,

а па улице нет дождя, то можно и гулять. Но такие совпадения бывают редко. Почти всегда есть или дождь, или температура (Панова, Сережа).Вместе с тем многие номинативные фразы и с конкретными и с «событийными» существительными при переводе их в план прошедшего или будущего времени, по-видимому, не сохраняют полной семантической соотносительности с «исходной формой», свидетельством чему служит тот факт, что в повествовании, ко­торое ведется в плане прошедшего, номинативные предложения чаще выступают именно в «исходной форме». Хотя фразы Была ночь, Было лето и под., т. е. с именами, имеющими временное значение, вполне возможны и нередко встречаются в повество­вании (Была июньская ночь, было полнолуние, небольшая луна стояла в зените...— Бунин, Ночлег), при введении в повествова­ние номинативных конструкций с существительными иной се­мантики обычно происходит переключение в план констатирую­щего (описательного) настоящего: Подошел к дому, Тишина. Никого не видно и т. п. Ср.: Вечером в усадьбе было тихо, насту­пило успокоение, чувство семейственности,— гости в шесть часов уехали... Теплые сумерки, лекарственный запах цветущих лип за кухней. Сладкий запах дыма и кушаний из кухни, где готовят ужин. И мирное счастье всего этого — сумерек, запахов — и все еще что-то обещающая мука ее присутствия, ее существования возле него...разрывающая душу мука любви к ней — и ее бес­пощадное равнодушие, отсутствие... Где она? Он сошел с перед­него балкона... (Бунин, Зойка и Валерия); Чувствуя, что нет ни малейшей надежды заснуть, он тихо спустился с балкона, решив выйти на дорогу (..) Но во дворе остановился: теплый сумрак, сладкая тишина, млечная белизна неба от несметных мелких звезд... Он пошел по двору, опять остановился, поднял голову: уходящая все глубже и глубже ввысь звездность и там какая-то страшная черно-синяя темнота, провалы куда-то... и спокойст­вие, молчание, непонятная, великая пустыня, безжизненная и бесцельная красота мира... безмолвная, вечная религиозность ночи... и он один, лицом к лицу со всем этим, в бездне между небом и землей... Он стал внутренне, без слов молиться... (Там же).

Одним из аргументов в пользу того, что большая часть но­минативных предложений, образуемых существительными раз­личной семантики, по-видимому, не имеет парадигмы временных форм (или во всяком случае часть ведет себя так, как будто бы ее и нет), является тот факт, что, включаясь в состав сложного предложения, эти предложения не требуют «согласования» во времени: Это было наиболее опасное место работ. Неловкое движение, и человек попадал под режущий луч гиперболоида (А. Толстой, Гиперболоид инженера Гарина);—... Это в мирные времена бывало как в сказке: крантик повернешь — и вода (С. Антонов, Дружок).

Такое включение осуществляется часто при помощи союзов и частиц. Характерны конструкции если б не...; еще... — и... что ни..., то... Вот несколько примеров: Еще мгновение, и ина бы заплакала (Достоевский, Подросток); И каждый раз казалось, что вот еще мгновение — и вдруг исчезнет последняя преграда (А. Толстой, Приключения Растегина); Кажется, не на шутку разбушевалась Тисса,— сказал Громада.— Еще один хороший ливень, и наводнение неминуемо (Авдеенко, Над Тиссой); Если бы не дума о Полине, то я просто весь отдался бы одному коми­ческому интересу предстоящей развязки... (Достоевский, Иг­рок); [Дульгин]... А как бы мы могли жить с тобой, если бы не мое безумие, если бы не моя преступная распущенность! (Островский, Последняя жертва); Шер был уверен, что тоже разбогател бы, если бы не война (Федин, Я был актером); И он действительно уехал бы, исхудавший, восторженный, в лихорад­ке фантазии и работы, если бы не толчок со стороны (А. Тол­стой, Голубые города); Лялечке, если бы не носик, быть бы давно звездой экрана (А. Толстой, Гадюка); Если бы не опилки внизу, он бы насмерть разбился (Нилин, Жестокость); Если б сейчас не ты, я не знаю, что было бы... (Нилин, Жестокость); И даже здесь, в угрозыске, в арестном помещении, бандиты го­ворят о Лазаре как о человеке, который мог бы стать главарем, если б не превратность судьбы (Там же); Бахирев был бы встревожен, если б не ощущение правоты, если б не счастливо найденная новая конструкция, если б не то тихое и блаженное состояние, которое давала ему любовь (Николаева, Битва в пути); Чем бы все это кончилось, неизвестно, если бы не один случай (Ю. Казаков, Лютый враг); Если бы не дождь и не ту­манная мгла, город был бы виден как на ладони (Авдеенко, Над Тиссой); (Дульгин.)... Да, сумел я устроить свою жизнь, что ни шаг, то подлость (Островский, Последняя жертва); Что ни шаг, то колдобина, бугор, размытый мостик (Чехов, Темною ночью); Что ни человек, то свои расчеты, свои заботы, свои мыс­ли (Тендряков, За бегущим днем); Потом что ни день, то труд­ней это сделать (Там же); А тут что ни день, то новые слухи разносились по деревне про Чупрова (Тендряков, Падение Ива­на Чупрова).Как видно из приведенных примеров, именные односостав­ные предложения сочетаются с предложениями различной структуры и различной временной (и в некоторых случаях и модальной) ориентации. Их собственное строение при этом не претерпевает каких-либо изменений. Они подчиняются ориен­тации, которая задана в другой части сложного предложения.

Нетрудно заметить, что и в тех случаях, когда именные струк­туры образуют самостоятельные «номинативные предложения», их значение не вполне самостоятельно, оно всегда в большой степени зависит от контекста, связано с лексическим значением .образующих их слов, нуждается в опоре на определенные части­

цы. Все это, по-видимому, говорит об известном тяготении фра­зы вообще к двухкомпонентности. Характерно, что в академи­ческой «Грамматике» 1970 г. в комментарии к «парадигме» односоставных предложений отмечено: «В этой парадише фор­ма долженствовательного наклонения образуется тогда, когда в предложение входит детерминант: У нас будь тишина, а вам можно шуметь? В доме всегда будь тепло, а сам не хочешь даже дров принести!» (стр. 590).Но поскольку детерминант, согласно определению,— это «самостоятельный распространитель, относящийся ко всему предложению в целом» (стр. 624), односоставное предложение, не становясь двусоставным в том понимании, которое закрепи­лось за этим обозначением, становится тем самым двукомпонен- тным, т. е. расчлененным на две части, принимает в известном смысле предикативный характер, если под предикативностью понимать способность словоформ отдельно или в сочетании образовывать предложение. В данном случае речь идет именно об этом.

Нетрудно заметить, что «формы принадлежности» у меня, у него и т. п. вообще образуют с сочетающимися с ними суще­ствительными вполне оформленные, интонационно определен­ные (в отличие от изолированного употребления большей час­ти последних) предикативно значимые единицы. В связи с этим о них можно было бы говорить как о предикативных формах. Такому представлению о них препятствует, однако, следующее. Как и другие словоформы, выступающие в предложении и функции обстоятельств, а также приглагольных определений, «формы принадлежности» одинаково свободно присоединяются и к номинативам, и к собственно предикативному сочетанию существительного со спрягаемой формой глагола, с краткой формой прилагательного, т. с. к классическому двусоставному предложению, при этом их функция отнесения предмета или яв­ления к носителю остается неизменной: [Черкун.]... А вы не зна­ете, как унижают человека за то, что у него нечистое белье и не острижены вовремя ногти? (Горький, Варвары); У тебя во­семь коров... одну потерять — убыток малый. А у меня послед­нюю волчиха зарезала... (Шолохов, Смертный враг).

Ср. сочетания с у меня и у меня есть, разнообразно меня­ющие смысл сочетаний, но не меняющие их предикативный ха­рактер: У меня характер, при внимании я всему выучусь (Достоевский, Подросток); Она увидит, что у меня есть харак­тер, и скажет: «А, у него есть характер!» (Там же); Гм! у него план, и я все это до последней черты предчувствовал (Там же); У меня план есть,— сказал Панков,— пойдем на волю, погово­рим (Горький, Мои университеты); Ага! Я так и знал, что у вас особые цели... (Достоевский, Подросток); ...по тону Александры Михайловны он сразу заметил, что у нее есть какая-то задняя мысль (Вересаев, Два конца) и мн. др.

Й данном случае нас интересует не семантическое различие между данными конструкциями, которое уже привлекало к се­бе внимание и которому давалось различное истолкование (за­метим только, что во многих случаях оно связано с категорией определенности—неопределенности), но, напротив, то общее, что объединяет их, а именно несомненно предикативный харак­тер сочетания, не зависящий от наличия глагола.Поскольку же глагол в личной форме всегда сам по себе определяет предикативное значение сочетания, в котором он участвует, в данном случае, по-видимому, нужно говорить об иной «предикативности», присущей обстоятельственным словам и словосочетаниям в определенных условиях, которую можно условно назвать квазипредикативиостыо.

Свойственная собственно номинативным предложениям се­мантическая неопределенность сразу же снимается при сочета­нии формы именительного падежа имени с обстоятельствен­ными словами, обусловливающими их актуализацию (простран­ственную и временную). Ср.:

Матч... и Матч — завтра;

Дети... и Дети — в саду,

Брат... и Брат дома\

Телевизор... и Телевизор на даче и т. п.

Такая же семантическая неопределенность свойственна и глаголу, когда он выступает в своей независимой форме, т. е. в форме инфинитива. Значение инфинитивной конструкции зависит от лексического значения глагола, от контекста, так же как значение независимого номинатива корректируется части­цами. Характерно, например, устойчивое значение инфинитив­ных конструкций «не -Ь инфинитив +же», «не + инфинитив + + ли» и т. п.

Конструктивно-обусловленное значение имен существитель­ных ярко проявляется в их противопоставлении существитель­ным, выступающим с собственно «предметным» значением, во фразеологизироваипых конструкциях типа Золото, а не ребенок! (или Не ребенок, а золото/).

Понятно, что один из членов противопоставления является здесь субъектом оценки, а в другом существительном выражена сама оценка, хотя связь между ними никак не позволяет гово­рить о каком-либо подобии иодлежащно-сказуемостной струк­туры.

Конструкция, не изменяя структуры и значения, выступает как «изолированно», так и в роли сложного «сказуемого» в предложениях, которые могли бы быть определены как именные двусоставные, и в предложениях с синтаксическим местоиме­нием это; ср: Непредвиденная осечка! Но зато, братцы, до чего же сильна эта женщина! Не женщина, а просто прелесть! Таких я еще не видывал (Шолохов, Они сражались за Родину); Ну, вы как хотите, а я, если живой останусь, после войны приеду в этот

хутор и у лейтенантика эту женщину отобью. Это же— наход­ка, а не женщина! (Там же); Не знаю, как вас, Глаша, по отче­ству, но прелесть вы, а не женщина! Просто взбитые сливки, да и только! (Там же).Предикативное значение конструкции, как таковой, очевидно, не изменяется в этих примерах. Ср. другие иллюстрации анало­гичного применения данной конструкции (с иным «лексическим наполнением»):

1. Дело прошлое, и скромничать нечего, а потому скажу вам, что мост получился у меня великолепный! Не мост, а картина, один восторг (Чехов, Пассажир 1-го класса); Не гляди на них. Звери, а не люди (Чехов, Барыня); А ведь петух-то какой! Гора, а не петух! За пять рублей другого такого не купишь! (Чехов, Индейский петух); Не лошади, а звери,— обратился он к Жда­нову с той любовной хвастливостью, с какой говорят о своих лошадях русские ямщики (Куприн, Игрушка); Четыре тройки от Ечкнна... Не лошади, а львы (Куприн, Юнкера); И вот она всегда недосаливает! Горе, а не стряпуха! (Шолохов, Поднятая целина); Зубатая девка! бой, а не девка! (Там же); Сатана, а не баба! (Там же); Зверь, а не мотор; двадцать километров в час! (Казаков, Трали-вали); Скажет это Алексей и уйдет в ва­гончик или к трактору. И не было случая, чтобы он затеял спор или перебранку с Нюрой и уронил свой авторитет. Скала, а не человек (В. Сухаревич, Ошибка знаменитости).

2. [Розовый.] Паша, мы давеча ошиблись с тобой; это чудо, а не о/сенщина! (Островский, Неожиданный случай); Разве это локомотив? Это не локомотив, а тряпка! (Чехов, В вагоне); А почерк? Это не почерк, а отчаяние (Чехов, Розовый чулок); Что это за чернила? Это деготь, а не чернила! (Чехов, Сельские эскулапы); Кота надо высечь,— сказал Иван Васильевич,— это не кот, а бандит (Булгаков, Театральный роман); Кончится на­конец мытье вручную. Мука это, а не мытье (Гранин, После свадьбы); Это ужас, а не ребенок\ — сказала Аня (Николаева, Битва в пути); Это ж головорезы, а не пассажиры,— говорит он про заключенных (С. Воронин, Две жизни).

3. Тряпка вы после этого, а не следователь (Чехов, Швед­ская спичка); Вы не офицер, а скот (Шолохов, Поднятая це­лина); Горе он, а не инженер (Из газет).

Приведенные примеры не требуют специальных разъяснений. Легко заметить, что общее устойчивое значение фразеологи- зированной конструкции делает возможным проявление оценоч­ных значений у довольно широкого круга существительных, при­чем и у таких, оценочные значения которых по существу не яв­ляются словарно-закрепленными; ср.: Что Белокуров? Бело­куров— арифмометр, а не конструктор,— сказал Бахирев, забыв о присутствии безмолвного Зябликова.— Белокуров правильно рассчитает действие одной силы и не заметит десяти других (Николаева, Битва в пути).

Следует отметить, что конструкция может включать формы связочного глагола быть, переводящие ее в план грамматиче­ского прошедшего или будущего времени; например: Прямо вам скажу — лев был, а не человек! (Куприн, С улицы); Огонь был, а не парень! Настоящий комсорг был, таких в полку поискать. Да что я говорю —в полку! В армии! А как он танк поджег? (Шолохов, Они сражались за Родину); Сниму квартирку и пере­везу вас к себе. И будет у нас не житье, а рай (Куприн, Святая ложь); Думаешь, пойдет машина? — У меня пойдет. Зверь будет, а не машина (Владимов, Большая руда).Как видно из примеров, члены данной конструкции могут ме­няться местами. Но семантическое отношение, устанавливаемое между ними (синтаксически закрепленное отрицанием не, стоя­щим перед «определяемым» существительным), остается при этом неизменным. То, что данная «конструкция противопостав­ления» не выражает реального противопоставления, а служит лишь экспрессивным определением «отрицаемого» существитель­ного, обусловлено, конечно, лексическим значением входящих в нее существительных. При ином соотношении их семантики, т. е. отсутствии оценочных моментов (своего рода «оценочного по­тенциала»), в значении одного из них конструкция реализует свое прямое значение, т. е. выражает реальное противопостав­ление. Вовлечение в конструкцию (и в фиксированные в ней от­ношения) широкого круга существительных, в том числе таких, оценочные значения которых можно считать окказиональными, указывает на синтаксическую продуктивность конструкции, на ее именно синтаксический (а не лексико-фразеологический) ха­рактер. Зависимость же ее значения от определённой лексико­семантической группировки образующих ее единиц должно, как кажется, указывать на синтаксическую значимость соответству­ющей группировки, на то, что в ряде случаев при определении формулы синтаксического построения недостаточно основывать­ся лишь на морфологической характеристике сочетающихся единиц, но приходится учитывать и их лексическую семантику. Некоторые из фразеологнзированных синтаксических конструк­ций связаны именно с определенными лексическими ограниче­ниями. Приведем еще несколько примеров конструкций с «оце­ночными» существительными, в некоторых случаях близких собственно номинативным предложениям.

Одной из таких конструкций является сочетание, образован­ное по схеме «именительный падеж существительного + твори­тельный падеж того же существительного» (Дурак дураком и т. п.), имеющее значение усиленного сравнения (ср. как дурак), Интерес представляет то, что подобные сочетания употребля­ются и в синтаксически независимой позиции, т. е. как экспрес­сивно-оценочные предложения, и как предикативное опреде­ление другого существительного или местоимения (т. е. в роли «именного сказуемого»), и как «именная часть» составного ска­

зуемого (при семантически недостаточном глаголе), и в роли приглагольного определения, «обстоятельства образа действия» (как иногда по традиции называют такие члены предложения), в том числе и обособленного.Вот несколько примеров из литературных произведений:

1. Именное сказуемое:

Какой вздор! Она перед тобой урод уродом (Пушкин, Ба­рышня-крестьянка); [Гаврило.] Бедная она, бедная! Вот и с от­цом, с матерью живет, а сирота сиротой! (Островский, Горячее сердце); Он даже радовался, что у него будет жена сильная, печь-печью; думал, что при сильной бабе в доме больше порядку будет (Салтыков-Щедрин, Игрушечного дела людишки); ...бо­рода у него тогда в репейниках и брюхо гора горой (А. Толстой, Пастух и Маринка); Вот язык у тебя крапивяной, а сам ты бал­да балдою, и уши у тебя холодные (Островский, Как закалялась сталь); Бабка Ульяна — буря-бурей, не сдышится от гневу... (Шолохов, Поднятая целина); Да ведь пойми, дорогой секре­тарь, я в сельском хозяйстве — телок телком (Там же); Фото­графия заваль завалью, ей пятак цена, а мне за нее пятерку по­сулили (Гайдар, на Графских развалинах); Один я дикарь дика­рем (Тендряков, За бегущим днем).

2. Именная часть сказуемого:

Как раз дурак дураком станешь (Тургенев, Отцы и дети); Я, когда у батюшки жила, тошая-претощая была. А теперь — ишь какая! печь печыо сделалась (Салтыков Щедрин, Господа Головлевы); От Костика ей никакого почтения не было: разбой­ник разбойником вышел (Лесков, Житие одной бабы); Дома Федот Якимыч ходил туча тучей, так что Немушка Пелагея в свой кухне только хмурила брови, что означало, что там, навер­ху,— гроза (Мамин-Сибиряк, Братья Гордеевы).

3. Приглагольное определение (в том числе обособленное):

Он сию минуту приехал в департамент зверь-зверем (Кара­тыгин, Вицмундир); Подымаюсь я, вся чуня-чуней, потому вода по колдобинам стояла (Лесков, Воительница); Вот, например,— продолжал он, указывая на Алексеева,— сидит честная душа, овца-овцой, а напишет ли он натурально? Никогда (Гончаров, Обломов); Гляжу, а мать-то твоя, мошенница, за яблоню спря­тавшись, красная вся, малина-малиной, и знаки ему подает, а у самой — слезы на глазах (Горький, Детство); Я как-то в Рос­тове под мостом жил. Подсел ко мне какой-то хлюст. Этакий же, как и я, рвань рванью (Гайдар, На графских развалинах); Сперва шло ничего, порядок порядком (Николаева, Битва в пути).

4. Предложение:

[3-й купец.] Беда бедой, живой ложись в могилу (Остров­ский, Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский); [Хлынов.]... сам своему нраву не рад, зверь зверем (Островский, Горячее сердце); Скворцы полетели. Гляжу, куда сядут. Туча-тучей!

(Чехов, Брожение умов); Л действительно, что я дураком был. Баран бараном (Чехов, Дурак).В последней группе намеренно объединены различные по се­мантике сочетания. Совершенно очевидно, что фразы Туча-ту- чей и Беда бедой отличаются от остальных и только они пред­ставляют собой то, что можно назвать «предложением». Однако формально они не отличаются (не только строением, но и своим контекстом) от двух остальных, приведенных наряду с ними. Если же пойти по пути разграничения конструкций в соответст­вии с их семантикой, определяемой лексическими значениями входящих в них слов, то тогда придется отграничить друг от друга и эти два сочетания, поскольку Беда бедой, будучи «оцен­кой ситуации», в то же время сообщает о «наличии» этой ситуа­ции (в этом смысле может расцениваться как номинативное предложение), фраза же Туча-тучей, реализующая переносное значение слова, является лишь «количественным определением». Вряд ли, однако, было бы целесообразно рассматривать подоб­ные конструкции в отрыве друг от друга, включив, например, Беда бедой в разряд номинативных предложений, Дурак дура­ком — в разряд «неполных» (на том бесспорном основании, что это всегда предикативное определение, неизбежно связываемое с каким-либо вполне определенным субъектом). Если же мы объединим все эти конструкции, исходя из их фразеологично- сти (и несомненной «периферийности»), что, по-видимому, бу­дет правильно, то все-таки возникнет вопрос, не следовало ли бы в таком случае наряду с собственно номинативными рас­сматривать и оценочные, в том числе «обзывные», по выраже­нию Н. Д. Арутюновой. Вопрос этот не совсем праздный, так как ответ на него связан с общим определением соотношения, устанавливаемого между формальными и семантическими кри­териями классификации конструкций при их описании.

Как видно из приведенных выше в достаточно большом ко­личестве примеров, рассматриваемые сочетания способны вы­ступать в различных синтаксических позициях, причем опреде­ление этих позиций не всегда оказывается бесспорным. Не впол­не единообразная пунктуация вообще затрудняет занесение ряда примеров в те или иные рубрики. Ср.: Только что вот богатый, денег много, а ежели подумать и разобраться, то мужик-мужиком... (Чехов, Вишневый сад); Взревел дедуш­ка-то, зверь-зверем,— шутка ли это ему? (Горький, Детство); ... а Сашка неизвестно в кого уродился, дурак дураком (А. Тол­стой, Родные места); Варьке добро, она спит наверху, в укрытии, барыня барыней... (Шолохов, Поднятая целина) и т. д.

Во всех случаях несомненна, однако, предикативная значи­мость сочетания. Это и понятно, если учесть его экспрессивно* оценочный характер. Но известная неопределенность синтакси­ческой позиции, занимаемой сочетанием в ряде случаев (при неизменности его общего значения), лишний раз подтверждает

гу мысль, что синтаксическая организация предложения не всегда соответствует се подлежащно-сказуемостному представ­лению. Стремление представить все предикативные единицы языка в соответствии с отчетливой подлежащно-сказуемостной структурой «классических» двусоставных предложений, по- видимому, не может способствовать адекватной их характе­ристике. Экспрессивные конструкции разговорной речи явно не укладываются в рамки соответствующей классификации.Трудно сомневаться также в том, что, как и в случае с кон­струкциями типа Прелесть, а не женщина/, здесь было бы, по- видимому, неоправданно анализ конструкций (когда он связан с общим описанием различных синтаксических структур рус­ского языка) разбивать по рубрикам отдельных «членов предло­жения», отказываясь тем самым, несмотря на несомненное един­ство конструкций именно как синтаксических образований, от их общей характеристики.

Могут быть приведены в этой связи также такие примеры.

Существуют конструкции (опять-таки свойственные разго­ворной речи), включающие существительные в форме имени­тельного падежа (также во многих случаях имеющие или при­обретающие в контексте оценочное значение); при помощи союза а существительное противопоставлено глаголу в спрягаемой форме. Например: [Феона.]... И кроткий человек, а не стерпел (Островский, Не все коту масленица); Как не знать этого? Доктор, а не знает таких пустяков (Чехов, Палата № 6); Во­все тут нет никаких насмешек! Генерал, а не может понять! (Чехов, Смерть чиновника); Теперь-то вроде не враги, а мешают (Тендряков, Не ко двору); Серьезный работник, а брюки сузил! Шестой десяток, в каких переплетах побывал, а брючки сузил, эх! (Панова, Рабочий поселок); Я гляжу на нес и улыбаюсь. Еще совсем девчонка, а пытается делать замечания, как взрос­лая (С. Воронин, Две жизни); Шкипер, а подпрыгивает на будке, как мальчишка (Э. Шим, Помощник шкипера).

Было бы, конечно, ошибкой рассматривать объединение су­ществительного в форме именительного падежа с личной фор­мой глагола в таких случаях как некую «сегментацию» подле­жащно-сказуемостной структуры или своеобразные «трансфор­мы» двусоставных предложений. Помимо того, что «обратная трансформация» во многих случаях здесь вообще была бы реаль­но невозможна, существенно также то, что вполне аналогичные конструкции включают не глагольную форму 3-го лица, а форму 2-го лица, когда высказывание непосредственно обращено к со­беседнику: Какая ты баба! — вздохнул я.— Умная женщина, а бредишь, как старая нянька (Чехов, Шампанское); Кажется, интеллигентный человек, а не понимаете такой простой вещи (Куприн, Болото); Граждане, а деретесь,— упавшим голосом возразил околоточный (Л. Андреев, Иван Иванович); Старый человек, а чего городишь! (Нагибин, Павлик); Когда оратор

кончил, Сугробин сурово сказал:—Аспирант, а позорите рабо­ту поста! (Николаева, Битва в пути).Противопоставление может создаваться и другими союзами, в частности союзом и, лишь иногда несколько изменяющим ха­рактер противопоставления, а также и без союза: [Параша.]... Такой красивый, такой молодец, и струсил (Островский, Горя­чее сердце); [Мурзавецкий.] Хам и важничает — это смешно даже (Островский, Волки и овцы); Такой интересный мужчина, в представительной шубе, с красивой прической на щеках, и вдруг плачет (Леонов, Вор); — А вы любите музыку?—Да... очень.— Такой ученый человек и любите музыку (Тургенев, За­тишье) ; Скрытница, скрытница, однако покраснела и твердо заговорила... (Лесков, Полуношники); Старый член партии, не знаете Устава партии, в которой состоите! (Овечкин, Трудная весна).

Нужно отметить также, что аналогичные синтаксические от­ношения возникают при включении в конструкцию и других словоформ ( как в качестве первого, так и второго члена проти­вопоставления), когда их семантика допускает такое же проти­вопоставление. Иными словами, указанное объединение сущест­вительного в форме именительного падежа со спрягаемой фор­мой глагола является лишь одним из проявлений более общей синтаксической фразеосхемы; ср.: Маленький, а как чувствует!— воскликнул в восторге Ахилла (Лесков, Соборяне); [Устя.]... Что же это снилось-то мне? Хорошее такое... (Лена.) Хорошее, а забыла (Леонов, Ленушка); Помолчал бы ты, дед,—сказала Раиса нараспев,— при постороннем, а похабничаешь... (А. Тол­стой, Приключения Растегина); И не обидит тебя, руку тебе подаст, насчет семейства расспросит... Начальник, а равного с тобой поведения (Чехов, Разговор); Садоводы, а бестолочь. Не знаете своего дела (Бунин, Чаша жизни); Это меня удивило. Жулик, и такие рассуждения (С. Воронин, Две жизни); Это вообще какое-то безобразное недоразумение. Заключенные — и без охраны (Там же) и т. д.

Все эти примеры, на которых мы остановились достаточно подробно, показывают, что целый ряд конструкций реально су­ществующих в русском языке (особенно в разговорной его разновидности), не поддается членению в терминах обычных «членов предложения». Думается, нет никаких оснований в свя­зи с этим считать, что последние вообще не отражают языковой реальности или искажают ее. Нет только смысла искать соот­ветствия им в тех конструкциях, которые представляют собой иные по своей природе образования. Неприменимость же к ним соответствующих определений сама по себе может известным образом характеризовать их.

Применение тех или иных четко сформулированных и пос­ледовательных принципов лингвистического анализа почти всег­да встречается с фактами различной «трудности», так что не*

сомненпое н однозначное в одних случаях становится спорным в других, т. е. появляется возможность нескольких отличных друг от друга решений. Думается, что дело не всегда только в недостатках применяемых методов, но и в природе самого ис­следуемого материала.Это относится и к проблеме определения основных синтак­сических единиц, начиная с предложения, и к решению частных вопросов структуры и членимости различных видов предложе­ний.

Следует ли в связи с тем, что понятие «предложение» не на­ходит бесспорного и исчерпывающего определения, считать бес­полезным само это понятие и отказаться от него, заменив его, например, таким нсрасчлененным понятием, как «текст» (ср. у Ельмслева). Оснований для этого нет, так как существеннее установить, какие именно типы синтаксических объединений и в какой степени не соответствуют принимаемому в той или иной синтаксической концепции определению предложения. Установ­ление этого само по себе служит основой для характеристики различных синтаксических образований.

В русской разговорной речи существует целый ряд конструк­ций, которые употребляются только в роли своеобразных экс­прессивных оценок и ограничены определенной интонацией. Та­кими конструкциями являются сочетания со словами вот еще, вот тебе [вам] и, вот тоже, тоже, тоже мне, а еще тоже, а еще и другими, стоящими в начале конструкции и сочетающимися со всеми классами знаменательных (обычно) слов9. Ну, вот еще выдумал! (Горький, Детство); Вот еще не родственник! (Гон­чаров, Обломов); Вот тебе и похвасталась! (Гоголь, Мертвые души); Вот тебе и проповедуй им! (Лесков, Очарованный стран­ник); Вот тебе и женился на богатой! (Бунин, Сны); Вот тебе и диплом с отличием! (С. Антонов, Первая должность); А еще тоже хотел охотиться на тигров, сражаться! (Чехов, Мальчики); И ты тут, Парфен?! А еще тоже, слепец, святой старец! (Чехов, Брожение умов) и мн. др.

Совершенно ясно, что подобные синтаксические конструк­ции не только не подходят ни под один из трех видов предло­жений, устанавливаемых в зависимости от «цели высказыва­ния», .но и не соответствуют выделяемым группам двусостав­ных и односоставных предложений. Вряд ли, однако, на основании этого следует считать неправильным самый принцип деления предложений на односоставные и двусоставные. Види­мо, полезнее представить указанные предложения своего рода «аномалиями» по отношению к той структуре синтаксических отношений, которая предполагает существование односоставных и двусоставных предложений.

Линейный характер текста предполагает не только после­довательное во времени развертывание его единиц, но и сущест­вование между ними каких-то «вневременных», нелинейных связей, без которых было бы невозможно самое создание син­таксических единств. Так называемые сверхсегментные синтак­сические средства (фразовое ударение, интонация), такие явле­ния, как порядок слов, формы согласования и т. д., пред­полагают, что во всяком тексте не менее реальны связи и взаимодействие между схемами конструкций 10, чем между материально выраженными и линейно расположенными едини­цами предложения. Понятно, что и психологически создание и понимание словесных единств возможно только на фоне их не­линейного восприятия. Многие хорошо известные факты вроде того, что значения многозначных слов определяются контек­стом, свидетельствуют о целостном восприятии определенных синтаксических единств именно как единств, ведь многознач­ность— очень широко распространенное явление, между тем процесс коммуникации обычно не напоминает нам процесса со­ставления и отгадывания ребусов.Отсюда ясно, что в основе конкретных синтаксических кон­струкций с их индивидуальным «лексическим наполнением», как правило, лежат объективно закрепленные в языке схемы данных конструкций. Поэтому противопоставление синтаксиса морфо­логии в плане противопоставления речь—язык, признание за предложением, как таковым, статуса единшЫ не языка, а речи", представляются заранее неприемлемыми, поскольку только объ­ективное существование в языке схем конструкций наряду со сло­вами как единицами номинации и делает возможным линейное объединение последних в конкретные высказывания в процессе речи. Именно схемы конструкций, а не конкретные высказывания являются собственным предметом синтаксиса, а определение ха­рактера и связей этих конструкций — задачей синтаксиса.

Значит, как возможность последовательного сочетания слов, так и возможность целостного восприятия определенных сочета­ний основана на языковой закрепленности и воспроизводимости тех формул, в соответствии с которыми осуществляются данные сочетания. Понятно, что эти формулы не даны непосредственно в речи. Непосредственно в тексте, в речи представлены конкрет­

ные высказывания, наблюдение над которыми и приводит к ус­тановлению закономерностей, определяющих их построение.Однако структурные связи словоформ не осуществляются вне их линейных связей, поэтому было бы явным упрощением пола­гать, что особенности тех и других не находятся в определенном взаимодействии. Конечно, то, что одна форма предшествует дру­гой или же следует за ней в таких языках, как русский, во мно­гих случаях не регулируется жесткими грамматическими прави­лами. Однако в большей части случаев тот или иной порядок следования словоформ никак не безразличен к степени их семан­тической спаянности в словосочетании, а также к степени «обя­зательности», или «предсказуемости», последующей словоформы.

Если взять простейший пример глагольно-именной фразы типа Мальчик читает, нетрудно заметить, что перестановка компонен­тов, не изменяя общего «смысла» фразы (и не приводя к измене­нию их структурно-грамматической связи), отражается на пред­ставлении об общем характере их семантической связи.

Именительный падеж имени, предшествующий в данной фразе спрягаемой форме глагола, не требует для реализации значения предикативно определяемого члена высказывания именно спря­гаемой глагольной формы, как таковой. За ним может следовать, не изменяя его роли предикативно определяемого члена, ряд дру­гих форм: имени в форме именительного падежа, предложно­падежной формы имени с локативным и другим значениями, пол­ной формы прилагательного в именительном падеже, краткой формы прилагательного, причастной формы, например:

Мальчик — баловник;

Мальчик в саду;

Мальчик хороший;

Мальчик прилежен;

Мальчик наказан.

Иными словами, имя в форме именительного падежа «не пред­сказывает» появления в роли предикативного определения имен­но (и только) формы спрягаемого глагола. Семантическая спаян­ность не задана принудительной сочетаемостью, как таковой.

По-иному обстоит дело, когда в препозиции находится спря­гаемая форма глагола. Читает предполагает сочетание только с именем в форме именительного падежа (или с замещающим его местоимением), причем заданным формой глагола (или, под дру­гим углом зрения, отраженным в ней) оказывается и число (в случае прошедшего времени — также род) вступающего в сочета­ние имени. Семантическая слитность сочетающихся словоформ определена тем, что предыдущая форма слова уже предсказывает, таким образом, морфологическую характеристику следую­щей.

Большие или меньшие ограничения в диапазоне сочетаемости, в свободе выбора, естественно, влияют на характер членимости соответствующих словосочетаний. Понятно, что это влияние мо­

жет осложняться различными лексическими факторами, варьиро­вать в зависимости от общего контекста высказывания. Однако диапазон и основное направление этого варьирования в указан­ных случаях ие одинаковы и должны быть определены.В тех случаях, когда сочетаемость не задана морфологически, т. е. не предопределена морфологическими показателями слов, порядок следования членов конструкции приобретает, естествен­но, еще более весомую роль в выражении их семантической слит­ности. Иногда степень этой слитности представляется настолько существенной, что некоторые исследователи связывают с ней оп­ределение синтаксической структуры предложения. Можно вспом­нить о разногласиях по поводу определения различий между кон­струкциями типа Кататься весело и Весело кататься. Некоторым исследователям казалось, что семантическое различие между этими конструкциями настолько существенно, что свидетельствует даже об их структурном различии — о том, что первая представ­ляет собой двусоставное предложение, а вторая — односоставное (безличное). Как ни расценивать подобные взгляды (к более под­робному рассмотрению разногласий, касающихся определения структуры указанных конструкций, нам еще придется вернуться), несомненно, они вызваны реальным различием в членимости указанных сочетаний, которое, в свою очередь, обусловлено раз­личием в потенциальной сочетаемости соответствующих слово­форм.

И инфинитив, и предикативные наречия на -о пе ориентиро­ваны на строго закрепленный вид связи; иными словами, ни та, ни другая словоформа не предопределяет сама по себе сочетания с какой-либо другой определенной словоформой, как например, спрягаемая форма глагола. В этом смысле их сочетание друг с другом носит необязательный характер. Однако диапазон соче­таемости каждой из них неодинаков. Действительно, каждая из них может сочетаться со словами, обозначающими косвенный субъект действия или состояния, например: читать—тебе (Следу­ющую главу читать — тебе), весело — тебе (Мне грустно потому, что весело тебе). Некоторые из наречий на -о, способные самосто­ятельно выражать состояние (называемые предикативными, ино­гда выделяемые в отдельную «категорию состояния»), могут сочетаться со словами, определяющими временную или простран­ственную локализацию состояния (скучно сегодня, весело на дво­ре), тогда как инфинитив при его самостоятельном употреблении (например, с императивным значением или со значением возмож­ности—невозможности действия) сохраняет, естественно, те фор­мы управления, которыми обладает данный глагол вообще (Снова читать эту книгу?; Наверно, так и не встретиться с ним и т. п.).

Однако собственно предикативное определение действия-со­стояния, выраженного инфинитивом, и состояния-признака, вы­раженного наречием на -о, связано с существенным различием в широте их сочетаемости.

Мифиинтнп может вступать в предикативные отношения с ши­роким кругом словоформ. Ср.:1. Кататься — одно удовольствие; Кататься — несерьезное дело;

2. Кататься не было смысла;

3. Кататься не удалось; Кататься придется завтра;

4. Кататься негде;

5. Кататься — время терять и т. п.

Наречия на -о вступают в определительные (следовательно, потенциально предикативные) отношения только с глаголом. Ког­да глагол представлен синтаксически самостоятельной формой, т. е. инфинитивом, эти отношения могут приобретать предикатив­ный характер, причем здесь обнаруживается определенная парал­лель с другими определительными словосочетаниями, а именно прилагательного с существительным. Когда существительное представлено синтаксически самостоятельной формой, т. е. формой именительного падежа — при отсутствии более сильной предика­тивной связи,— его связь с прилагательным приобретает, как известно, предикативное значение. Эта связь отчетливее реали зуется при постпозиции прилагательного и менее отчетливо при его препозиции. Фраза Картина замечательная интерпретируется как двусоставное предложение, фраза же Замечательная картина может оцениваться и как двусоставное и как назывное «воскли­цательное» предложение. Также обстоит дело с сочетаниями ин­финитива и наречий на -о. Постпозиция наречия придает фразе более отчетливый характер предикативной расчлененности, его препозиция обусловливает большую семантическую слитность ее членов (ср. Весело кататься! — Веселая поездка! и т. п.).

Сказанное, как кажется, подтверждает и то, что между слово­сочетанием и предложением (как выразителем определенной структурной схемы) нет непреодолимой границы. Ведь если от­носить фразу Замечательная картина! к одной из разновидностей назывных, т. е. односоставных, предложений, то предложением се делает не предикативный характер связи между ее членами (связь между прилагательным и существительным рассматрива­ется в таком случае как связь между членами словосочетания), а только «интонация предложения» и отсутствие других предика­тивных связей у господствующего члена словосочетания. Если же видеть в этой фразе регулярную реализацию той же струк­турной схемы, которой обусловлена и фраза Картина замечатель­ная, то придется поставить под сомнение отнесение к односостав­ным (назывным) предложениям предложений той же структуры, но семантическая слитность которых обусловлена соответствую­щей интонацией, т. е. в конечном счете контекстом или же «лек­сическим наполнением» схемы. Между тем все равно останутся случаи, когда противопоставленность соответствующих конструк­ций семантически несущественна и потому остается интонационно «е выраженной (или может остаться недостаточно выраженной).

Ср.: Мы до какого времени будем тут заниматься? Может, поку­да беляки нас всех не переколют?! Военное же время! Призываю к порядку (Залыгин, Соленая Падь); Это не дождь, это встреч­ный поезд. Это сон. С открытыми глазами он лежал в темноте. Страшный сон! (Каверин, Исполнение желаний); Ты бы вот на пивоваренный завод съездила, в общежитие, поглядела бы, как там рабочие живут. Молодые ребята, а грамотней наших пень- ковских мужиков (Антонов, Дело было в Пенькове).Собственно, и границы между постпозитивными и препозитив­ными прилагательными в этом отношении оказываются легко пересекаемыми; ср.: А там красивый клуб, просторный, ни пьяных, ни хулиганства, ребята вежливые (Конецкий, Кто смот­рит на облака); Я думаю, обойдется. Там люди неглупые. Очень даже неглупые. Разберутся что к чему (Солоухин, Моченые яб­локи); Он был такого роста, что и сидя казался очень высоким... Лицо было суровое, залысый лоб, но глаза серые, живые и, если бы не усталость, еще насмешливые и совсем молодые (Каверин, Исполнение желаний) и т. п.