Специфика несвободной сочетаемости имен чувств

Богатый материал для наблюдений за образованием норм несвободной сочетаемости слов дают имена отвле­ченного значения. Последние соединяются с предикатами второго порядка, образующими достаточно замкнутую и стабильную семантическую сферу.

Специфика слов этой группы состоит в том, что, буду­чи именами абстрактного значения, они в то же время далеки и от пропозитивной семантики, тесно связанной с временными и видовыми параметрами, характеризующими событие. Такие имена, как совесть, воля, опыт, душа, серд­це, ум, обозначая константы психики, уже не восприни­маются как произведенные от предикатов. Они как бы обозначают «предметы» психического мира. Сфера обслу­живающих их прилагательных и глаголов не принадле­жит целиком к области предикатов абстрактных (пропо- зитивных) имен, но в то же время она не определяется свободным соединением наименований непосредственно наблюдаемых явлений.

Названия преходящих психических состояний, как правило, вторичны, т. е. соотносительны с глаголами. Од­нако, по аналогии с константами психики, они имеют тен­денцию к отрыву от глагольного значения и часто функ­ционируют как имена актантов — участников драм и мис­терий, разыгрывающихся на «внутренней арене».

Говоря о психике, мы вообще склонны экстериоризи- ровать ее составляющие — чувства, страсти, желания, волю, ум, рассудок, душу, сердце, совесть, стыд, мечты, опыт, веру, воспоминания, надежды, пороки, добродетели, раскаяние, страдание и др., представляя их не только как нечто отдельное от нас, но как нечто, вступающее с нашим «я» в определенные, дружеские или враждебные, отноше­ния, как нечто, нам помогающее или вредящее, то как собеседника и советчика, то как врага и мучителя.

Ср. Конечно, страсти дело невольное, да на то у нас душа чтобы с ними бороться (Марлинский); Люблю от­чизну я, но странною любовью\ \ Не победит ее рассудок

мой (Лермонтов); Суров ты был, ты в молодые годы | Умел рассудку страсти подчинять (Некрасов); Ты покачала го­ловой, | Сказав, что болен разум мой, | Жаланьем вздор­

ным ослепленный (Лермонтов); Но вере теплой опыт хлад­ный | Противоречит каждый миг (Лермонтов); Но чув­ство есть у нас святое | Надежда, бог грядущих дней,

| Она в душе, где все земное, | Живет наперекор страстей (Лермонтов).

Названия эмоций фигурируют часто в отрыве от выз­вавших данное чувство событий и даже от спровоцировав­ших его лиц (виновников или объектов чувств). Они рас­сматриваются как независимая, самодовлеющая величина. В предложениях, включающих имена чувств в каче­стве своего субъекта, обычно характеризуются их свой­ства и «действия». Описание внутренней жизни, в част­ности ситуаций внутреннего разлада и борьбы элементов человеческой психики, их отношений с «глобальной лич­ностью», требует определенного набора атрибутов —* при­лагательных и глаголов. Для этой цели не всегда пригод­ны слова в их прямом номинативном значении, поскольку речь идет о воссоздаваемом, а не наблюдаемом мире. Предикаты, применяемые для сообщений об этом ми­ре, и описывают,ив то же время непосредственно создают его. Их изучение, поэтому, проливает свет не только на процесс формирования несвободной сочетае­мости слов, но и на структуру и свойства человеческой пси­хики.

Поскольку внутренний мир человека моделируется по образцу внешнего, материального мира, основным источником психологической лексики является лексика «физическая», используемая во вторичных, метафориче­ских смыслах.

Отбор предикатов для сообщений о психической сфере обычно диктуется тем общим образным рядом, на основе которого воссоздается духовная жизнь людей.

Так, представление о совести как о когтистом и остро­зубом существе, находящемся во вражде с желаниями и чувствами человека, обеспечивает слову совесть сочетае­мость с глаголами грызть, кусать, царапать, впиваться когтями в душу, скрести, вонзать зубы и т. д. Могло бы оказаться, что жизнь совести полностью воспроизводит жизнь маленького грызуна. Тогда сочетаемость слова совесть повторяла бы сочетаемость имени любого зверька из соответствующего отряда. На самом деле это не так.

«Когтистый зверь» передает далеко не все свои предикаты «совести», и в то же время является не единственным об­разом, объясняющим лексические валентности этого сло­ва. О многоликости совести можно судить по следующему отрывку из монолога Скупого рыцаря:

Иль скажет сын.

Что сердце у меня обросло мохом,

Что я не знал желаний, что меня И совесть никогда не грызла, совесть, Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть, Незванный гость, докучный собеседник, Заимодавец грубый, эта ведьма,

От коей меркнет месяц и могилы Смущаются и мертвых высылают.

Пушкин, Скупой рыцарь

Образ совести как «докучного собеседника», а шире, вообще очеловечивание совести, позволяет ей говорить, возражать, спорить, требовать, призывать, корить, уко­рять, допекать, спать, дремать, пробуждаться, советы- вать, разрешать, запрещать и пр. Ср. в нем, наконец, заговорила совесть; чувствовать укоры (уколы) совести; при­слушиваться к голосу совести; спорить с собственной со­вестью; поступать вопреки увещеваниям совести; пробу­дить чью-либо совесть и пр.

Примеры: А я всю ночь веду переговоры | С неукроти­мой совестью своей (Ахматова); Отдав ему себя, ты не спросилась | У совести своей (Лермонтов).

Образ совести как врага, преследователя и мучителя человека отражен в сочетаниях типа его мучает (терзает, преследует) совесть, совесть не дает ему покоя (житья).

Представление о совести как о некоторой поверхности, своего рода tabula rasa, зафиксировано в сочетаниях моя совесть чиста (иезапятнана), у него совесть нечиста, на его совести есть пятно.

Очевидно, что сочетаемость слова совесть не модели­руется на основе целостного представления. Она возни­кает путем объединения и скрещивания ряда несовмести­мых с точки зрения естественных законов мироздания об­разов. Отсутствие полноты и единства аналогии ведет к тому, что набор атрибутов, обслуживающих слово со­весть, становится фиксированным, закрепленным.

Столь же мозаично окружение слов со значением эле­ментов эмоциональной жизни человека. Оно формируется путем объединения ряда противоречащих друг другу об­разов. Многоликость чувства тем явственней, чем измен­чивей те состояния психики, которые оно вызывает. Наи­большим образным диапазоном, по-видимому, обладает любовь. Ср., например:

То змейкой, свернувшись клубком,

У самого сердца колдует,

То целые дни голубком На белом окошке воркует,

То в инее ярком блеснет,

Почудится в дреме левкоя,

Но верно и тайно ведет От радости и от покоя,

Умеет так сладко рыдать В молитве тоскующей скрипки,

И страшно ее угадать В еще не знакомой улыбке.

А. Ахматова, Любовь

Ср. также шуточное «Истолкование любви» И. Мятлева: «Что есть любовь? | Спросил меня Петров, | Мой двор­ник, страж, блюститель дома. | Любовь мне как-то не­знакома» | — Неправда, врешь, дурак, | Ты только гово­ришь не так. | Любовь есть то, к чему душа стремится, | Любовь есть то, чем сердце веселится, \И без чего про­жить нам мудрено! \«А, понял я: любовь есть пенное вино!».

Естественно, что чем богаче образная структура чув­ства, тем шире и гетерогенней набор обслуживающих его название предикатов. Этот признак отличает, в частности, любовь от ненависти, общепризнанного антонима этого слова. Сфера предикатов, обслуживающих имя любовь во сто крат богаче и разнообразней области предикатов имени ненависть.

* * *

Говоря в целом об эмоциях и эмоциональных состоя­ниях, следует, по-видимому, считать доминирующим представление о них как о жидком теле, наполняющем че­ловека, его душу, сердце, принимающих «форму» сосу­да ^[128]. Ср. следующий шуточный афоризм К. Пруткова: «Почти всякий человек подобен сосуду с кранами, напол­ненному живительною влагою производящих сил».

Любое чувство, настроение, состояние психики имеет тенденцию разрастаться до такой степени, чтобы запол­нить собой все «нутро» человека, весь «сосуд» его души или сердца. Душа представляется и как содержание челове­ка, и как вместилище его духовных переживаний. Ср. Полон чистою любовью (Пушкин); Я полон страстною тоской (Боратынский); Полон страстным ожиданием (Лермонтов); И долго на свете томилась она [душа], | Желанием чудным полна; | И звуков небес заменить не могли | Ей скучные песни земли (Лермонтов). Ср., впро­чем, протест М. Цветаевой против такого словоупотреб­ления по отношению к душе: «Душа не может быть запол­нена никем и ничем, ибо она не сосуд, а — содержимое».

Опустошенность человека, отсутствие в нем чувств, сил, мыслей иногда ощущается так, как будто «содержи­мое» человеческой души было кем-то выпито. Ср. следую­щие записи в дневнике А. Блока: Выпитостъ. На днях, лежа в темноте с открытыми глазами, слушал гул, гул: думал, что началось землетрясение (9—I—1918); Выпи- тость к ночи. Сыро о комнате. Бушует ветер (опять цик­лон?) (14—1—1918).

Свойство «текучести» резко противопоставляет сферу чувств воле, характеризуемой признаком твердости, не­сгибаемости, незыблемости, непоколебимости, неруши­мости.

Этот общий для всех эмоций — бурных и тихих, по­ложительных и отрицательных — образ основывается на том, что жидкое состояние вещества наиболее подвижно, изменчиво, легко попадает во власть стихии, имеет мно­гобальную шкалу градаций разных состояний и темпе­ратур — от штиля до шторма, от ледяной холодности до кипения, и в то же время лишено дискретности. Не слу­чайно, когда человек перестает испытывать спонтанные эмоциональные реакции, говорят, что сердце его окаме­нело, одеревенело, окостенело, затвердело, стало жестким, сухим, т. е. как бы перешло в то «состояние материи», которое лишено подвижной изменчивости жидкого веще­ства. Ср. Равнодушие — одеревенение и окостенение серд­ца (В. Сухомлинский); У меня сегодня много дела | Надо память до конца убить, | Надо, чтоб душа окаменела,

| Надо снова научиться жить (Ахматова); Влачусь угрю­мый, одинокий, | Окаменел мой дух жестокий. | И в сердце жалость умерла (Пушкин).

Эмоции уподобляются текучему телу, некоторому неспецифицированному по составу жидкому веществу, горькому или сладкому, благотворному или вредоносно­му (яду, отраве), которое человек может пить и изливать. Излияния, впрочем, не всегда уменьшают количество и силу чувства. Душа человека в этом отношении подобна самонаполняющемуся сосуду. Ср. Источник страсти есть во мне | Великий и чудесный; | Песок серебряный на дне, | Поверхность — лик небесный (Лермонтов);

Образом «текучих эмоций» порождены такие сочетания, как излить душу (печаль, горе), страсти волнуются в ду­ше, волнение страстей; страсти (чувства) кипят (бурлят), иметь каплю жалости (любви, снисхождения, уважения), испить до дна чашу страданий, облить (окатить) пре­зрением, прилив чувств, накатывать, подкатывать {о го­ре, тоске), человек брызжет радостью; его радость перели­вается через край {неисчерпаема, ничем не замутнена), на душе накипело, из глубины души {со дна души) поднялась муть, в душе остался осадок, водоворот чувств, пучина чувств, вкушать восторг, омут страстей, наплыв чувств, радость бьет ключом {фонтаном), захлебываться радос тью {от радости), чувства захлестывают, радость испа­рилась {иссякла), чувства нахлынули (отхлынули), всплес­ки чувств, хлебнуть горя, волна любви {сострадания, нежности), выплеснуть кому-либо в лицо презрение {нена­висть), бояться расплескать переполняющее душу чувст­во любви, утопать в блаженстве {восторге, неге), купаться в наслаждениях {радости), быть упоенным любовью, жаж­дать любви.

Иногда страсть уподобляют голоду. Ср. Страсть — это тот же голод. Восхвалять его могут только объев­шиеся. Лечение голоданием (А. Каштанов, Заводской рай­он). В последнем случае обычно имеют в виду плотскую, а не духовную сторону чувства, желание, а не платониче­ское влечение. К духу в большей степени относится по­нятие жажды, а к телу, плоти — голода. Ср. Духовной жаждою томим / В пустыне знойной я влачился (Пуш­кин); И ты простой возжаждешь красоты (А. Блок). Про­тивопоставление жажды и голода (имеются в виду фигу­ральные значения этих слов) в некоторой степени соот­ветствует противопоставлению духа и тела. В выражениях типа жаждать крови, жаждать мести следует видеть сле­ды значения жаждать — ‘сильно хотеть, алкать*.

Можно заметить, что текучесть рассматривается и как свойство души и даже сердца, и как свойство «глобальной» личности {душа кипит, сердце кипит, человек кипит), и тогда эмоции выполняют функцию причины волне­ний души {душа кипит радостью или от радости, чело­век вскипает от гнева), и как свойство самих эмоций {страс­ти кипят, чувства кипят) и тогда в качестве причины эмоций указывается на то реальное событие или лицо, ко­торое их вызвало {гнев вскипел в нем при этом известии). Ср. Я молод был; моя душа | В то время радостью кипе­ла (Пушкин); Прочь, прочь, слеза позорная, | Кипи, душа моя\ | Твоя измена черная | Понятна мне, змея (Лер­монтов); Расколышь ты душу! Всю сегодня выпень (Пас­тернак); ср. также следующую строчку в переводе А. Мер- злякова «Освобожденного Иерусалима» Т. Тассо: Вскипел Бульон и в рать потек.

Образ «жидких», текучих эмоций может быть проил­люстрирован следующими примерами: Хотела б смертная тоска | Излиться воплем и слезами (Боратынский); Мы пьем в любви отраву сладкую; | Но все отраву пьем мы в ней, | И платим мы за радость краткую | Ей без- весельем долгих дней (Боратынский); Может, я мешаю |Печали вашей вольно изливаться (Пушкин); Ты пьешь вол­шебный яд желаний (Пушкин); Свеча темно горит; стесняясь сердце ноет; | По капле, медленно глотаю скуки яд (Пуш­кин); В ее объятиях я негу пил душой (Пушкин); До кап­ли наслажденье пей, | Живи беспечен, равнодушен (Пуш­кин); Если там в пределах отдаленных, | Где душа долж­на блаженство пить (Лермонтов); Как настоящее, оно [былое] | Страстями бурными облито (Лермонтов); Для этого весною ранней \ Со мною сходятся друзья | И наши вечера — прощанья | Пирушки наши — завещанья | Чтоб тайная струя страданья | Согрела холод бытия (Пас­тернак); И я б опоил тебя чистой печалью (Пастернак); В неизбежном предчувствии горя, | В ожиданьи осенних минут | Кратковременной радости море | Окружало лю­бовников тут (Заболоцкий).

Лексикон «текучих эмоций», однако, не есть исклю­чительная привилегия поэзии, ср.: ...бессмысленно при­говаривал Николай, задыхаясь от неразумной, животной злобы и потребности излить эту злобу (Л. Толстой); Параша отправилась в Киев, ощущая в себе прилив теп­лого и нежного чувства (Лесков); Кутузов погрузился в ровную\, привычную жизнь настолько, насколько ему давали покоя страсти, кипевшие вокруг него (Л. Толстой).

На основе образа «текучих ощущений» создается пред­ставление о текучести, «испиваемости» тех впечатлений, которые вызывают эмоции и эмоциональные состояния. Ср. Теперь с каким она вниманьем | Читает сладостный роман, | С каким живым очарованьем | Пьет обольститель­ный обман! (Пушкин); Я пил отраву в вашем взоре, | В ду­шой исполненных чертах, | И в вашем милом разговоре,

| И в ваших пламенных стихах (Пушкин); И вновь, и вновь твой дух таинственный | В глухой ночи, в ночи пустой | Велит к твоей мечте единственной | Прильнуть и пить напиток твой. | Вновь причастись души неистовой,

| И яд, и боль, и сладость пей, | И тихо книгу перелисты­вай, | Впиваясь в зеркало теней (Блок); Пью горечь тубе­роз, небес осенних горечь | И в них твоих измен горячую струю. | Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ,

| Рыдающей строфы сырую горечь пью (Пастернак).

«Испиваемость» мира, по-видимому, поддерживается идеей чаши бытия. Ср. Мы пьем из чаши бытия | С за­крытыми очами, | Златые омочив края | Своими же сле­зами [...] Тогда мы видим, что пуста была златая чаша, | Что в ней напиток был — мечта | И что она не наша (Лермонтов).

Представление об элементах эмоциональной жизни человека как о жидком (а не сыпучем или твердом) ве­ществе исключает такие сочетания, как кусочек малости (впрочем, кажется, допустимо крошка, крупица жалос­ти), накормить восторгом, съесть страдание, высыпать печаль и пр. Однако и в пределах образа, принятого за основу сочетаемости, далеко не все возможности исполь­зуются языком, причем некоторые из них блокированы стилем. Так, разрешено выпить (испить, осушить) чашу, кубок, фиал (поэт.), бокал (поэт.), но не рюмку, кружку, стакан, чашку, бутылку и пр. страданий. Можно облить презреньем, но не жалостью. Нельзя измерять чувства литрами, например, говорить о литре презренья, восторга, но есть шуточное выражение ноль внимания, фунт през­ренья, говорят также узнать почем фунт лиха, хотя жид­кости обычно не измеряются фунтами.

Таким образом, даже в кругу одного представления набор «партнеров» для имен чувств и других элементов человеческой психики не свободен.

Интенсивные эмоции принимают вид не только вски­певшей и забурлившей влаги, они чаще предстают в об­лике вспыхнувшего огня, пламени, бушующего пожара ^[129], несовместимом в материальном мире с влагой (если от- ьле*п>ся, разумеется, ot горючих жидкостей и от представ­ления о человеке как о своего рода цистерне, полной вос­пламеняющегося вещества). Человек мыслится скорее как сосуд, в котором горит пламя души. Ср. А если так, то что есть красота / И почему ее обожествляют лю­ди? / Сосуд она, в котором пустота / Или огонь, мер­цающий в сосуде? (Заболоцкий).

Связь некоторых эмоций с представлением об огне и вызываемом им ощущении жжения, по-видимому, очень глубока. Это подтверждается, в частности тем, что такие имена, как горе, печаль этимологически связаны в русском языке с глаголами гореть и печь. Аналогичные этимологи­ческие связи характерны и для других языков ^[130]. Даже при отсутствии реальной исторической зависимости слов со значением сильного эмоционального возбуждения от обозначений огня, имени чувства иногда приписывается соответствующая народная этимология, что указывает на органичность ассоциации между понятием огня и не­которыми понятиями эмоционального ряда. Говоря о свой­стве рефлективности поэтического слова, т. е. его «обра­щенности на самое себя» и о способности поэта открывать в слове «новые, неожиданные смыслы», Г. О. Винокур приводит рассуждение Матвея Кожемякина у Горького: «Вспомнилось, как однажды слово „гнев⁴⁴ встало почему-то рядом со словом „огонь⁴⁴ и наполнило усталую в одино­честве душу угнетающей печалью.— Гнев,— сообра­жал он,— прогневаться, огневаться,— вот он откуда, гнев — из огняі У кого огонь в душе горит, тот и гневен бывает. А я бывал ли гневен-то? Нет во мне огня» ^[131].

Этот образ вводит в язык такие сочетания, как пламя {жар, пыл, огонь, пожар) любви, пламенная (пылкая, жар­кая, огненная, горячая) любовь, гореть желанием {любовью, ненавистью и пр.), сгорать от любви, пылать страстью, страсти испепеляют душу, любовь {злоба, ненависть и пр.) разгорается в сердце, страсть {любовь, зависть, гнев, ярость, ненависть) опаляет {обжигает) душу, раздувать страсть {огонь страстей), разжигать ненависть {злобу),

Страсть (пожар, огонь Страстей) вспыхивает (бушует), любовь разгорается (тлеет) в сердце, чувства, подобно пла­мени, объемлют (охватывают) человека, искрятся, гас­нут.

Глаголы вспыхивать, тлеть, гаснуть, пылать, гореть и пр. сочетаются не только с метафорическими выражени­ями типа пожар страстей, пламя любви, огонь желания, но и непосредственно с названиями эмоций, а также с име­нами лиц — носителей эмоций и «органов чувств» (страс­ти пылают, человек пылает страстью, душа горит, сердце пылает). В литературном языке XVIII — начала XIX в. была распространена сочетаемость глаголов гореть, пламенеть, пылать непосредственно с именем объ­екта чувств (пылать, гореть кем). Ср. Энеем я пылаю и горю (Княжнин); Я сказать тебе не смею, Что давно то­бою тлею (Костров): Сгораю вся тобою (Батюшков) ^[132].

Приведем несколько иллюстраций описаний эмоцио­нальной жизни человека, выполненных в «огневом ключе»:

Но в сердце хана чувств иных | Таится пламень безотрадный (Пушкин); Но угаси сей чудный пламень,

| Всесожигающий костер! Преобрати мне сердце в ка­мень | Останови голодный взор (Лермонтов); Когда страс­тей угаснет пламя (Пушкин); Но досады жестокой пылая в огне, | Перчатку в лицо он ей кинул (Лермонтов); Чей голос выразит сильней | Порывы пламенных желаний? (Пушкин); Угрюмый, тусклый огнь желанья (Тютчев); Но нет\ рассудка не забуду | И на нескромный пламень мой \ Ответа требовать не буду (Боратынский); В тот давний год, когда зажглась любовь, | Как крест престольный в сердце обреченном (А. Ахматова); Прошу, приди | И ожи­ви | В моей груди | Огонь любви (Лермонтов); Нет, это не любовь, это страсть безумная, это пожар, в котором я весь горю (Гаршин); Нашу любовь... вы не хотите понять; называете это глупостями, ребячеством и на первых по­рах тушите огонь страсти, который горел бы для вас (Пи­семский); При виде спящей разгорелась в нем страсть (До­стоевский); Любовь, поддерживаясь, подобно огню, непрес­танным движением, исчезает купно с надеждою и страхом (К. Прутков); Мне вечность заглянула в очи | Покой на сердце низвела, | Прохладной влагой синей ночи | Кос­тер волненья залила (Блок); Когда ты злобен, или болен, тоской иль страстию палим | Поверь: тогда еще ты во­лен-| Гордиться счастием своим\ (Блок); ... дай тоске и скуке | В тебе копиться и гореть (Блок); Когда же грусть твою погасит время (Блок).

Если минимальное количество чувства, рассматривае­мого как влага, жидкое вещество, есть капля (капля жа­лости, капелька любви), а максимальное — море, океан (океан страстей, море радости), то чувство-огонь измеря­ется в другой «палате мер и весов», по шкале от искры до бушующего пожара. Ср. Все, в чем хоть искра есть стра­данья! (Лермонтов).

Образ чувства-ветра позволяет говорить о буре страс­тей, порывах любви, опаляющем дуновении страсти, о шквале, циклоне, вихре чувств, о том, что чувства обурева­ют.

Ср. Но что ж! — от цели благородной | Оторван бу­рею страстей (Лермонтов); Любил и я в былые годы. | В невинности души моей, | И бури шумные природы | И бури тайные страстей (Лермонтов); Что нам известно: не гроза страстей | Ему дала болезненный т ^т цвет (Лер­монтов); Порыв страстей и вдохновений (Лермонтов); Она ушла. Стоит Евгений, | Как будто громом поражен ]

| В какую бурю ощущений | Теперь он сердцем погружен (Пушкин); И дикой свежестью и силой | Мне счастье веяло в лицо (Ахматова); [Версилов] был под влиянием какого-то вихря чувств (Достоевский); Такая буря чувств, мыслей, воспоминаний вдруг поднялась в его душе, что он не мог спать (Л. Толстой).

Чувство-пожар и чувство-буря могут быть объединены в общий образ стихии, разрушительных сил природы. Этим образом, в котором акцентируется неконтролируе­мая сила эмоций, их стихийность, спонтанность, незави­симость от воли и сознания (разума) человека, порождены сочетания с глаголами подниматься, разрушать, унич­тожать, опустошать, бушевать, разбушеваться, сви­репствовать, разыграться, сметать, развеивать. Ср. Го­ре не на шутку | Разыгралось, навеселе (Пастернак); Огонь любви, огонь живительный! | Все говорят: но что мы зрим? | Опустошает, разрушительный, | Он душу, объя­тую им (Боратынский).

Эмоции предстают не только как вещества, пребы­вающие в тех или иных состояниях, не только как стихий­ные силы природы, они весьма часто оборачиваются су­ществом, наделенным даром речи, незаурядной силой и способным зарождаться, рождаться, жить (быть жи­вым), дышать, шевелиться, расти, расцветать, дремать, спать, пробуждаться, просыпаться, петь, говорить, на­шептывать, лгать, обманывать, заманивать, посещать, поселяться в сердце {душе), быть убитым, умирать, воск­ресать, приходить, стучаться в сердце, хватать, отпус­кать, уходить, быть похороненным, оставлять след. Чув­ство-существо можно воспитывать, давать ему волю или обуздывать.

Отрицательные эмоции, причиняющие душевную боль, охотно грызут, терзают, гложат, сосут, кусают, жалят, впиваются в сердце, колят, ранят, точат, пронзают серд­це, режут по сердцу, жгут. «Орган чувства» (сердце, ду­ша) может ныть, щемить. Этот ряд глаголов передает ду­шевные ощущения по образцу физических ощущений бо­ли (ср. выражение Гейне «Зубная боль в сердце»), т. е. их сочетаемость с названиями чувств (или вызвавших то или другое чувство причин) не есть непосредственное след­ствие персонификации эмоций. Ощущение физической бо­ли обычно описывается глаголами, обозначающими чье- либо внешнее, механическое воздействие. Ср.— А как ты себя чувствуешь, когда болит? — Когда-то у Оли дей­ствительно болел живот и на такой вопрос она, к восторгу бабушки, ответила: «Как будто меня волк ест» (А. Каш­танов, Заводской район).

Приведем несколько примеров сочетаемости названий чувств, восходящей к их персонификации: Невинной деве непонятен | Язык мучительных страстей, | Но голос их ей смутно внятен (Пушкин); И звук высоких ощущений Он давит голосом страстей (Лермонтов); И никогда на шопот искушенья | Не преклонился я, хоть я не трус (Пушкин); И постепенно в усыпленье | И чувств и дум впадает он (Пушкин); Опять сравняется вода | Страсть не воскреснет никогда (Лермонтов); На нем ты видишь след страстей уснувших (Лермонтов); На сердце у нее стол­пилось столько разных чувств, одно другого досаднее, одно другого печальнее, что лицо ее выражало одно только силь­ное смущение (Гоголь); В тебе говорит беспокойное чувство, его зовут ревность. Ты должен его в себе уничтожить. (Лес­ков); Во мне простое чувство справедливости заговорило, а вовсе не родственное (Тургенев).

Й здесь образ чувств может быть перенесен на причины,, вызывающие те или иные душевные состояния, вследствие чего предикаты эмоций начинают сочетаться с названиями событий. Ср. Разлука их обоих съест, | Тоска с костями сгложет (Пастернак). Встречаются употребления, в ко­торых место события занимает имя предмета-каузатора. Ср. Я долго не решался забираться в одиночестве на чер­дак: нежилая, конструктивная архитектура охватывала меня страхом (К. Петро в-Водкин).

Наряду с приведенными, можно встретить и многие другие образы эмоций, которые варьируются в зависимос­ти от характера и типа чувства, его силы, продолжитель­ности, положительности или отрицательности и других свойств, а также от того, какая сторона чувства акценти­руется в сообщении ^[133]. Если подчеркивается богатство чувств, то может быть использован образ рудоносной жи­лы, плодородной земли. Ср. Разве хмурый твой вид пере­даст | Чувств твоих рудоносную залежь, | Сердца тайно светящийся пласт? (Пастернак).

Пагубные, вредоносные чувства сравниваются с бо­лезнью, недугом или их «источником» — ядом, отравой, заразой. Ср. Пусть я кого-нибудь люблю: | Любовь не красит жизнь мою. | Она как чумное пятно | На сердце жжет, хотя темно (Лермонтов); Гладил утренний ве­тер | Золотое лицо. | И мучительной страсти и ревни­вой беды и любовной напасти | Он стирал все следы (В. Лу- говской). Этим сопоставлением продиктована сочетаемость типа переболеть любовью, страдать любовью, вылечить­ся (выздороветь) от любви, мучиться завистью (рев­ностью), лекарство от ревности (любви), напасть любов­ная, лихорадка любви, любовная зараза, ревность (злоба) отравляет (язвит) душу, бацилла любви (ревности), лю­бовное зелье.

Скоротечность, иллюзорность, обманчивость некото­рых эмоций (любви, дружбы) приводит к сравнению с ме­теором, падучей звездой, дающему сочетания названий чувства с глаголами блеснуть, промелькнуть, пронестись. Ср. Как метеор в вечерней мгле, | Она [любовь] очам моим блеснула. | И бывши все мне на земле, — | Как все земное обманула (Лермонтов).

Образ страсти-лавы объясняет сочетание страсти кло­кочут в груди. Образ чувства-бремени выявляется в соче­таниях тоска давит, угнетает, испытывать тяжелое чувство, на душе лежит тяжесть (груз), бремя страстей. Если подчеркивается общий «тон» чувства, его положи­тельный или отрицательный характер, оно рассматрива­ется в световом ракурсе: свет противопоставляется мра­ку (туману, туче, тьме, мгле и пр.). Этому противопос­тавлению язык обязан сочетаниями: радость осветила (озарила) его лицо, сиять от радости, просиять от удо­вольствия, рассеять печаль (тоску, кручину), разогнать тоску, его лицо помрачнело (омрачилось), грусть затума­нила взор, луч надежды (веры) осветил ее жизнь.

Резкий переход от спокойствия к возбужденному состоянию обозначается сочетанием взрыв чувств, предпо­лагающим сравнение сдержанного спокойствия с твердью (ср. также его прорвало). Эти сочетания обычно относят к внешним проявлениям эмоций.

Эти и другие образы оказывают сравнительно неболь­шое влияние на состав атрибутов, обслуживающих наз­вания чувств.

Параллелизм приведенных выше стандартизованных представлений не только формирует основной контингент предикатов, сочетающихся с названиями эмоций, но яв­ляется также источником синонимии. Ср.: чувство загоре­лось — вспыхнуло — родилось — проснулось — заговори­ло; чувство потухло — угасло — умерло — уснуло — смолкло, чувства кипят — пылают — бушуют — клоко­чут; буря страстей — пожар страстей — вихрь страс­тей — кипение страстей — накал страстей; капля люб­ви — искра любви; он брызжет весельем — искрится ве­сельем; чувства перекипают — перегорают.

Итак, сочетаемость названий эмоций в значительной своей части диктуется образными представлениями, мета­форой. На основе ряда понятий — влаги, огня, ветра, жи­вого существа и др.— возникает некий сводный образ чув­ства, выявляемый в наборе противоречащих друг другу с точки зрения логики предметного мира предикатов. Соз­дается подчиненный особой логике мир души. Предложе­ния, которые в их прямом смысле были бы квалифици­рованы как аналитически ложные (т. е. ложные в силу противоречивости значений входящих в них слов), приме­нительно к жизни души не только истинны, но и точны.

Ср. Йо Ёоже\ как играли cfnpacmu | Ёго послушною душой! | С каким волнением кипели \ В его измучен­ной груди! | Давно ль, на долго ль усмирели | Они проснутся: погоди! (Пушкин); При виде спящей

разгорелась в нем страсть, а затем схватила его сердце мстительная, ревнивая злоба (Достоевский) — в этом предложении различие в типе предиката связано с противопоставлением разных по своему типу чувств; Уз­наю я спокойствие, оно, | Наверно, много причинит вре­да | Моим мечтам и пламень чувств убьет (Лермонтов); Недремлющий голос совести не переста­вал грызть меня (Л. Толстой); ...так точно | И сердце: в нем все жив огонь, но люди | Его п о- н я т ь однажды не умели, \ И он в глазах блеснуть не должен вновь | И до ланит он вечно не коснется (Лермонтов); Что с тобой вдруг, сердце, стало? | Что ты ноешь? Что опять | Закипело, запылало? | Как тебя растолковать? | Все исчезло, чем ты жило, чем так сладостно грустило? | Где бес­печность, где покой?... | Ах, что сделалось с то­бой? (Жуковский); Ах! Если бы я способ отыскал, | Как оживить, воспламенить статую, | Как влить в нее любовь такую, | Какою я, бессмысленный, горю... (И. Мят- лев); Любовь, отрава наших дней, \ Б е г и с толпой обманчивых мечтаний (Пушкин); В ней [душе] пламень радости горит, \ И изливается рекою, | Как дань любви перед тобою (И. Мятлев).

Такие предложения возможны потому, что образы, яв­ляющиеся источником предикатов, определяющих имена чувств, тускнея, перестают быть препятствием для конта­минации, скрещивания метафор. Даже в языке поэзии, ближе стоящему к первоначальным образным представле­ниям, появляются сочетания типа пить огонь, лить жар, горит яд любви, пить огонь отравы сладкой и т. п. ^[134]

Как уже отмечалось, характерной чертой предложений, включающих названия эмоций, является их способность весьма по-разному представлять диспозицию актантов в изображаемой ситуации ^[135]. Ср. Он светился от радости — радость светилась в его глазах— его глаза светились от радости (радостью). Ср. Хоть, может быть, притворная печаль | Блестела в этом взоре (Лермонтов); Все темно вокруг; Тоской, сомненьем | Надменный взгляд его горит (Лермонтов).

Предикаты эмоций в большинстве случаев лишены жесткой связи с определенным семантическим классом субъекта. Так, многие глаголы допускают сочетаемость с рядом, образуемым именем чувства, именем носителя чув­ства, именем «органа» чувства, именем органа, выявляю­щего чувство, именем способа выявления чувства: страсть пылает (в душе) — человек пылает страстью — душа (серд­це) пылает страстью — взор (взгляд) пылает страстью — глаза (очи) пылают страстью — и даже чувства пылают (горят) страстью. Ср. Страны, где пламенем страстей \ Впервые чувства разгорались (Пушкин). Функцию до­полнения, как отмечалось, могут выполнять не только име­на эмоций, но и имена, обозначающие причины чувств.

* * *

Изучение области предикатов, обслуживающих назва­ния элементов психической жизни, показывает, что она формируется в виде свода слов, заимствованных из прин­ципиально разных семантических сфер: области предика­тов имен предметов и веществ, атрибутов, раскрывающих свойства стихий и сил природы, области предикатов аб­страктных (событийных) имен и, наконец, слов, предици- руемых к именам лиц ^[136]. Столь же неоднородны синтак­сические модели, применяемые для сообщений о состоя­нии человеческой психики: русский язык пользуется в этих целях безличными предложениями, подчеркиваю­щими аналогию эмоций с неконтролируемыми явлениями природы (глагольный тип — На сердце накипело, номи­нативный — Тоска), и личными — переходными и непе­реходными, в которых место актантов могут занимать име­на различной семантики (см. выше). В предложениях, построенных по личной схеме, таким образом, отсутствует жесткая соотнесенность между семантической функцией и синтаксической позицией актанта.

Изучение области предикатов имен чувств (шире, эле­ментов психики) показывает сколь велика роль в процес­се ее создания культурно-исторического багажа народа (поэзии, художественной литературы, мифологии, фоль­клора) ²⁶. Ведь раскрытие внутреннего мира людей со­ставляет одну из основных тем и задач художественного творчества. Поэтому именно в этой сфере пользования язы­ком и возникает потребность в разработке точных и тон­ких способов сообщений о мире души, именно здесь выра­батывается нужный для выполнения этой* задачи лек­сикон.

В целом создание лексики и грамматики чувств есть результат великого усилия человека познать самого себя.

Семантические ограничения на сочетаемость слов

Наряду с собственно лексической и лексико-семанти­ческой сочетаемостью слов, о которой шла речь до сих пор, предметом изучения могут быть закономерности сое­динения смыслов, входящих в состав пропозиции ^2в. Эта

L__

²⁵ Проблема изучения «образно-идеологических основ» лексики Пуш­кина (в частности, используемого им «языка чувств») в связи с общелитературными нормами того времени была поставлена

В. В. Виноградовым. Говоря о группах слов, относящихся к внут­реннему миру человека, В. В. Виноградов отмечает, что «все эти семантические группы жили напряженной литературной жизнью в конце XVIII — начале XIX века, потому что внутри их проис­ходил процесс «нейтрализации» церковно-библейской мифологии и приспособления ее к mentalite europeene, к идеологии буржуаз­но-дворянского европейского общества (преимущественно фран­цузского)» (В. В. Виноградов. Язык Пушкина, стр. 257—258).

²⁶ См., например: Ю. Д. Апресян. Об одном правиле сложения лек­сических значений. «Проблемы структурной лингвистики. 1971». М., 1972.

область исследований, относящаяся скорее к уровню глу­бинных, нежели поверхностных, структур, была стиму­лирована логиками, поставившими задачу разграничения ложных и бессмысленных, т. е. нарушающих семантиче­скую систему языка, предложений, по отношению к ко­торым не применима истинностная оценка. Под влиянием логико-философских разысканий, обсуждение разных ти­пов семантических аномалий вошло в круг лингвистиче­ских интересов. В генеративной грамматике постепенно определились следующие проблемы, относящиеся к ука­занной тематике: понятие правильности предложения, степень неграмматичности высказываний, правила, ис­ключающие порождение неприемлемых предложений.

В первых работах Н. Хомского грамматический ас­пект правильности решительно отделялся от смысловой стороны предложения, что отвечало его идее автономнос­ти грамматики ^[137]. Позднее, в связи с общим процессом се- мантизации синтаксиса и задачей порождения не только структурно, но и семантически корректных высказываний, это противопоставление стало гораздо менее резким. Именно Хомский в явном виде сформулировал задачу разработки правил, которые бы обеспечивали порожде­ние предложений, приемлемых для носителей языка и сделал в этом направлении первые шаги. Хомский ввел в синтаксический компонент порождающей грамматики два рода правил: правила строгой субкатегори­зации и правила селекции. По образцу фонологи­ческого анализа подклассы (субкатегории) частей речи определяются Хомским в виде набора семантических раз­личительных признаков, таких, как абстрактность, исчис- ляемость, нарицательность, одушевленность и др. (для существительных). Присутствие в значении слова этих признаков записывается в виде комплексного символа, соответствующего определенной семантической категории слов. Например, комплексный символ ^с+ неисчисляе- мость,— абстрактность⁵ служит для обозначения веществ (пыль, вода, воздух). Правила селекции основаны на внеш­них различительных чертах, таких, например, как соче­таемость с прямым объектом и одушевленным субъектом

для глаголов. Эти показатели вводятся в комплексный символ в виде указания на синтаксическую позицию; на­пример, — NP есть показатель переходности глагола, его способности сочетаться с именной фразой в функции до­полнения ^[138].

Таким образом, Хомский изучал и определял нормы совместной встречаемости слов с позиций структурного языкознания прежних лет. Он пользовался, в частности, идеями фонологии и дистрибутивной теорией дескрипти- вистов, с которой его связывала пойдняя концепция 3. Хэрриса, перекинувшего мостик от дистрибутивной доктрины к идее совместной встречаемости (cooccurrence) классов единиц ^[139].

Когда от школы Хомского отпочковалось направле­ние так называемой генеративной семантики, проблемы семантической сочетаемости слов и правильности предло­жения стали решаться этим новым течением скорее в духе идей современной логики, нежели структурного языкозна­ния. Так, Дж. Мак-Коли обратил внимание на то, что для синтаксического описания избирательных ограниче­ний потребовалось бы огромное количество дифференци­альных черт, которые не могут найти себе места в грам­матике. Мак-Коли предложил, поэтому, исключить правила избирательных ограничений из синтаксиса и поместить их в семантическом компоненте порождающей грамматики.

Тем самым, наряду с синтаксическим подходом Хом­ского, определилась семантическая концепция генерати- вистов. Суть последней, в версии Ч. Филлмора и Дж. Мак^ Коли, состоит в следующем. Правила выбора должны фор­мулироваться не как указания на ограничения, налагае­мые одной единицей на сочетающиеся с ней единицы, а как пресуппозиции относительно ре­ферентов смежных элементов. Например, ограниче­ние, налагаемое на объект глаголом diagonalize, состоит в том, что предмет, обозначенный в объекте этого глагола, должен иметь свойство матрицы. Нарушение правил соче­таемости связано с противоречием между референтными

пресуппозициями и тем, что утверждается в предложении, т. е. ведет к отступлению от семантического согласова­ния. Такой подход, как отмечает Мак-Коли, позволяет учесть и ограничения, налагаемые лексическими еди­ницами на самих себя. В слове холостяк значение «не со­стоящий и не бывший в браке» относится к утверж­даемому, а компоненты значения ‘человек*, ‘мужского пола*, ‘взрослый* образуют пресуппозиции употребления слова. Эти последние признаки устанавливают референт­ные самоограничения: слово холостяк может быть отне­сено только к взрослому мужчине, но не, например, к взрослой женщине, ребенку или животному ^[140].

Мысль Мак-Коли была поддержана С. Куродой, ко­торый, однако, возражал против исключения из синтак­сиса тех правил избирательных ограничений, которые свя­заны с категорией рода, представляющей собой синтак­сически релевантную черту имени, очень существенную для процессов прономинализации ⁸¹.

Идеи, близкие изложенным, уже присутствовали в ло­гических концепциях, относящихся к XII—XV вв. Сред­невековые логики, изучая отношение между глаголом и его дополнением, предложили различать понятия мате­риального и формального объектов. Материальным объек­том называется референт дополнения. Формальный объ­ект характеризуется тем свойством материального объек­та, которое должно в нем с необходимостью присутство­вать для того, чтобы он мог испытать на себе соответст­вующее действие. Под формальным объектом, таким об­разом, имелся в виду класс предметов, определяемый по тому признаку, которым должен обладать предмет, чтобы над ним было произведено действие, обозначенное данным глаголом ^[141]. Так, действие по глаголу есть стоит направ­лять только на предмет, обладающий признаком съедоб­ности, действию жечь могут быть успешно подвергнуты лишь предметы, характеризуемые горючестью. В боль-

Шинстве случаев признак формального объекта обозна­чается прилагательным, выведенным из соответствующе­го глагола. Менее тривиальны описания формальных объ­ектов прилагательными, деривационно не связанными с глаголом. Так, чистить можно только то, что наделено признаком грязности. Формальный объект глагола су­шить описывается как ‘все то, что мокро⁵, глагола раз­водиться как ‘собственная жена⁵, глагола красть — как ‘чужая собственность⁵.

При наличии антонимических пар прилагательных гла­голы со значением «придавать предмету данное свойство» имеют в качестве своего формального объекта класс пред­метов, обладающих противоположным свойством. Ср. сушить мокрое и мочить сухое, грязнить чистое и чис­тить грязное, удлинять короткое и укорачивать длинное, суживать широкое и расширять узкое, опьянять трезвого и вытрезвлять пьяного и пр.

Поскольку глаголы-конверсивы не различаются меж­ду собою по сочетаемости с дополнением, их формальный объект может получать одинаковое описание (ср. посылать и получать посылку, делать и принимать предложения, покупать и продавать товары, подарить и принять по­дарок). Однако более естественно было бы, как и в случае с антонимическими парами прилагательных, выводить признак формального объекта из соотносительного гла­гола (ср. покупать то, что продается; получать то, что прислано; брать то, что дают; давать то, что берут).

Итак, охарактеризовать формальный объект действия значит определить ограничения на семантическую соче­таемость глагола через указание на свойство предмета (или события), обозначенного в его объекте. Эти ограничения могут накладываться по разным параметрам: времени (прошлое событие для глаголов вспоминать, мстить, рас­каиваться, будущее событие для глаголов надеяться, ожи­дать, бояться), места (отсутствующее для глагола ску­чать, присутствующее для глагола наслаждаться), оценки (плохое для глаголов раскаиваться, бояться, хоро­шее — для глаголов гордиться, завидовать, надеяться).

Лингвистическая релевантность понятия формально­го объекта подтверждается тем, что процесс обобщения и абстрагирования семантики дополнения, протекающий в языке, приводит к преобразованию материального объек­та в формальный (ср. вспоминать прошлое, скучать по отсутствующим). Определения формальных объектов, отделяясь от управляющих ими глаголов, постепенно соз­дают классификацию предметов по их отношению к про­изводимым над ними действиям, т. е. по страдательному признаку (ср. съедобное, горючее, курево, питье, еда, то­вары, продукты, подношения, «чтиво» и др.) Если формаль­ный объект характеризуется более чем одной чертой, то обобщение может протекать в двух направлениях (ср. на­деяться на будущее и надеяться на лучшее, бояться буду­щего и бояться дурного).

Можно дать и совокупное определение формального объекта по всем присущим ему чертам. Ср. раскаиваться в содеянном зле, надеяться на лучшее будущее, завидовать чужому добру, бояться будущего зла. Именно в таком духе определяли формальный объект эмотивных глаголов сред­невековые схоласты, следовавшие в этом за Аристотелем. К сказанному можно прибавить, что когда речь идет о формальных объектах подобных глаголов, необходимо предварять признаки упоминанием об их субъективном характере. Мы надеемся на то только, что считаем доб­ром, боимся того, что считаем злом, раскаиваемся толь­ко в том, что считаем дурным и т. п. Для глаголов, обоз­начающих непсихические акты, такое упоминание излиш­не: высушить можно все то, что мокро, независимо от убеждений и восприятия субъекта ^[142].

Признаки, характеризующие формальный объект, со­ответствуют компонентам значения глагола, образуя меж­ду глаголом и именем связующее семантическое звено (син- тагмему, по В. Г. Гаку,— см. выше о семантических солидарностях). Чем меньше таких общих признаков, тем более обобщенным является значение глагола. Так, на­пример, глаголы думать и говорить практически лишены семантической специфики в выборе объекта, поскольку говорить и думать можно о чем угодно.

Таким образом, уже в логике схоластов были сделаны попытки определить условия построения семантически правильных объектных сочетаний (приЬедённые вЬіШе со­ображения могут быть распространены и на сочетания с субъектом глаголов изменения состояния).

* * *

Вернемся, однако, к построению правильных выска­зываний. Проблема избирательных ограничений тесно связана с вопросом о степени грамматичности предложе­ний (т. е. их структурной и семантической приемлемости), а также о типах отклонений от стандарта. Дж. Кац, на­пример, делает различие между по л уосмыс ленными пред­ложениями и предложениями бессмысленными. Содержа­ние последних, в отличие от первых, не может быть воспринято носителями языка. Ср. The beef cut sincerity ‘Мясо резало искренность* ^[143]. В этом предложении место дополнения при глаголе физического действия занимает nomen qualitatis, т. е. не соблюдено правило распределения синтаксических мест между именами предметного и со­бытийного (абстрактного) значения.

Нарушение этого же правила можно встретить и во многих других предложениях, принимаемых за своеоб­разный эталон абсолютной семантической «невменяемос­ти». Так, П. Сюрен в качестве образца неграмматическо­го высказывания приводит следующее предложение: The cigarette spoke two apples under the yellow hour ‘Сигаре­та говорила два яблока под желтым часом* ^[144]. В этом пред­ложении допущено несколько нарушений семантической конгруэнтности слов. Сочетание сигарета говорила, хотя и не может соответствовать реальному событию, примени­мо к ситуациям антропоморфического мира. Сочетание желтый час может оказаться приемлемым при метафо­рическом осмыслении определения (ср. черные дни, черная пятница). Те черты, которые действительно «возмущают» сознание, состоят в смешении временных и пространствен­ных категорий {говорить два яблока и говорить под жел­тым часом). Если поменять местами эти существительные, то предложение восстановит согласование между синтак­сическими функциями (обстоятельством места и времени) й их лбксийескиМ содержанием (предметным и абстракт­ным именем) и приобретет приложимость к миру сказок: Сигарета говорила два желтых часа под яблоками.

Итак, анализ отклонений значения предложения от се­мантического стандарта показывает, что наибольшая сте­пень неприемлемости создается смешением предмет­но-пространственных и событийно­временных категорий. Удаленность друг от друга названных понятий выражается, в частности, в том, что они не могут быть в общем случае связаны преди­катом, обозначающим тот или иной тип отношений (если оставить в стороне предикаты субъективной оценки) ^[145]. Соединяемые реляционным предикатом имена должны об­ладать хотя бы одним общим семантическим признаком, который бы составил основание для сравнения, чего нет у понятий предметно-пространственного и абстрактно-вре­менного планов. Высказывания типа Собака умнее крас­ного цвета; верста длинее часа; этот человек весел как хрупкость основаны на семантической несообразности, называемой в логике категориальной ошибкой и не мо­гут быть истолкованы в прямом смысле.

Таким образом, указанные две понятийные сферы — предметно-пространственная и собы­тийно-временная, выделены с таким расчетом, чтобы между ними отсутствовала или была минимальной область пересечения, хотя в действительности оба пара­метра (временной и пространственный) в одинаковой сте­пени присущи миру и его составляющим. Если считать, что выделение и соотношение категорий, связанных преж­де всего с параметрами пространства, и понятий, осмыс­ляемых во временной протяженности, отражают законы мышления, то наиболее отдаленными от семантического канона оказываются высказывания, нарушающие законы соединения именно этих категорий.

Изложенные соображения позволяют говорить о двух типах собственно семантических отклонений от смысловой правильности высказывания.

Отклонения первого рода могут быть охарактеризованы как эмпирические, или прагматические. Они состоят в обозначении анормальной, не соответству-

ющей «устройству мира» ситуации. Ср. Сигарета говорила; Я купил в парфюмерии два метра небоскребов и веселого ихтиозавра в фарфоровой шляпе. Ср. также жанр чепухи, построенной на обмене местами актантов при двупози-s ционных глаголах: Ехала деревня мимо мужика. Bdpytf из-под собаки лают воротаї Выскочила скалка с бабою в руке. Начала дубасить коня на мужике. В логике такие высказывания принято считать эмпирически ложными, т. е. ложными для данного мира, и в то же время бессмы­сленными. Их отрицательные корреляты оцениваются как истинные и осмысленные. Ср. Ложно, что я купил в парфюмерии веселого ихтиозавра в фарфоровой шляпе. Для того, чтобы стать истинными, предложения с откло­нениями этого типа должны быть отнесены к «иным ми­рам», например к миру будущего или миру сказок. Они и в самом деле составляют неизбежный компонент произ­ведений фантастики (научной и ненаучной). Ср. Там ступа с бабою Ягой идет, бредет сама собой (Пушкин); Все было видно; и даже можно было заметить, как вихрем пронесся мимо их, сидя в горшке, колдун; как звезды, собравшись в кучу, играли в жмурки; как клубился в стороне облаком целый рой духов; как плясавший при месяце черт снял шапку, увидавши кузнеца, скачущего верхом; как летела возвращавшаяся назад метла, на которой, видно, только что съездила, куда нужно, ведьма [...] много еще дряни встречали они (Гоголь).

Отклонения второго типа могут быть охарактеризо­ваны как алогичные. Они представлены двумя раз­новидностями. Первую создают внутренне противоречи­вые предложения. Ср. известную шутку: Жил высокий человек маленького роста. Был кудрявый, без волос, тонень­кий как бочка. Посмотрел на облака: там землетрясение. Вынул книжку записал: завтра воскресение. Такие пред­ложения обладают признаком аналитической ложности (т. е. ложности в силу значения). Отрицательные корре­ляты этих предложений истинны. Ср. Ложно, что жил высокий человек маленького роста. Вторая разновидности алогичных предложений порождена нарушением семанти­ческого абсолюта, непреложных норм чело­веческого мышления. Именно предложения, нарушающие универсальные законы мышления, могут рассматриваться как лишенные смысла, именно к ним неприменима истинностная оценка. Логический статус

их положительной и отрицательной формы одинаков: они представляют собой нонсенс, набор слов, значения которых несовместимы. Ср. Упрямство думает лампу через два цветка.

Три выделенных типа отклонений от семантического канона создают соответственно небылицы, глупость и бес­смыслицу. Если первые две разновидности могут быть использованы в целях шутки, мистификации, поэтической зауми, то бессмысленные предложения, нарушающие строй и способ человеческого мышления, ни в каких естест­венных целях не возникают. Их придумывают логики и лингвисты.

Человек, плохо владеющий языком, часто нарушает лексический узус и лексические нормы сочетаемости слов, но он никогда не совершает семантических ошибок, по­скольку смысловые принципы, определяющие структуру означаемого предложения, являются общими для всех языков. Их общность обеспечена с одной стороны единст­вом мира, а с другой — единством человеческого мышле­ния. Говоря о закономерностях языка, отражающих при­роду мышления, уместно напомнить следующие слова В. Г. Белинского: «Мы знаем, что каждый язык, отдельно взятый, основан на непреложных законах, и что все языки, несмотря на их различие, основаны на одних и тех же началах, почему человек одного народа и может выучиваться языку другого народа» («Очерки Бородин­ского сражения». Соч., т. IV, стр. 402).

Реакция на нарушение лексического узуса и норм со­четаемости обычно имеет форму поправки или указания на то, что так не говорят. Содержательно такие сочетания, как она женилась на Пете, заяц окотился, художник рисует маслом, коричневые глаза, в которых нарушены лек­сические ограничения на сочетаемость слов с одинаковым или очень близким значением, правильны. Их смысл по­нятен носителям языка.

Совсем иной характер имеет реакция на предложения, семантика которых не может быть усвоена.

Услышав высказывания с нарушениями эмпирической правдоподобности адресат будет сначала озадачен, потом попытается отнести их смысл к миру фантастики, или ис­толковать входящие в них слова иносказательно, локали­зовав их смысл в мире поэзии. Он может принять также сообщение как шутку или розыгрыш.

Алогичные предЛожеййй адресат Лйбо отвергает как «уму непостижимые», либо ищет путь к их пониманию в семантическом преобразовании слов, восстановлении пропущенных смысловых звеньев.

Каждый из названных типов отклонений требует осо­бого к себе подхода. Поэтому прежде чем формулировать правила, исключающие порождение некорректных выска­зываний, полезно уточнить, какие именно аномалии име­ются в виду. Так, для определения лексической сочетае­мости слов, а также формулирования правил создания эмпирически верных высказываний, очень важно деление имен на обозначения лица и не-лица (антропони­мы и неантропонимы) ^[146]. Для того, чтобы исключить неправильности, нарушающие законы мышления, необхо­димо прежде всего различать существительные кон­кретно-предметного и абстрактно­событийного значения. Антропонимы на фоне этого последнего деления обнаруживают семантическую двойственность: они могут входить в оба класса, идентифи­цируясь в тексте (т. е. по занимаемой ими в предложении позиции) то с конкретной, то с событийной лексикой (см. подробнее ниже).

Далее пойдет речь только о семантических закономер­ностях универсального типа (или иначе, наиболее об­щих правилах семантического согласования), отражающих структуру человеческой мысли. Будут рассмотрены три типа отношений, участвующих в организации предложе­ния: 1) отношения между значением слова и его синтак­сической функцией, 2) отношения между значением гла-' гола и значением актантов; 3) отношения между значением предиката и значением характеризуемого им субъекта. Поскольку семантические закономерности нередко бы­вают скрыты поверхностной структурой высказывания, мы, прежде всего, обратимся к тем случаям, когда их обна­ружение требует специального анализа, т. е. к видимым от­клонениям от сформулированных правил.

Соответствие значения слова его синтаксической функции

Для выяснения общих закономерностей формирования смысловой стороны предложения, важно деление сущест­вительных на имена конкретные и отвлеченные, т. е. на обозначения предметов или веществ (масс), мыслимых прежде всего в связи с пространством, и обозначения со­бытий, качеств, действий и состояний, характеризуемых временным параметром. Соответственно этому и синтак­сические отношения, термином которых является имя, в принципе распадаются на отношения пространственного и временного плана с последующим развитием первых в объектные (функции прямого и косвенного объектов), а вторых — в логические значения (т. е. значения причины, цели, следствия, условия и уступки). Согласно этой общей системе, семантический тип имени должен соответствовать типу отношения, термином которого оно является. Так, пространственные предлоги подчиняют себе имена кон­кретного значения, а темпоральные и логические предлоги соотносимые с союзами, управляют именами событийной (пропозитивной) семантики. В этом можно видеть один из примеров совместной встречаемости или согласования лек­сического значения слова и его синтаксической функции.

В реальном тексте, однако, темпоральные и логические предлоги соединяются не только с именами пропозитив­ной семантики, но и с конкретной лексикой, нарушая этим prima facie смысловую гармонию. Ср. Я пропустил лекцию из-за п о е з д а. Он пришел несмотря на ног у. После меня хоть потоп. Предметные су­ществительные в этих случаях эквивалентны по значению пропозиции ^[147]. Они употреблены здесь не в своей основ­ной и первичной, а во вторичной синтаксической функции. Различие между первичными и вторичными функциями предметных и пропозитивных имен может быть проведено до следующему признаку. Там, где конкретная лексика занимает место имен пропозитивного значения (названий качеств, свойств, действий, состояний и пр.), т. е. исполь­зуется во вторичной функции, она оказывается менее эксплицитной и в некотором роде менее конкретной, чем слова отвлеченной (пропозитивной) семантики. Если, объясняя причину какого-либо события, говорящий огра­ничивается именем предмета, то понимание сообщения в большой степени зависит от осведомленности или догад­ливости адресата. Имя лица или предмета может скрывать за собой любое из возможных качеств, действий или про­исшествий. Например, Я задержался из-за книг=я задер­жался из-за того, что относил книги в библиотеку / брал книги у приятеля / отдавал книги в переплет / искал затерявшиеся книги / расставлял книги по полкам / вы­тирал с книг пыль и др.

Итак, смысловая недостаточность слова или словосо­четания, «информативный голод», возникающий при его употреблении, свидетельствует о том, что оно занимает место, предназначенное для единиц принципиально иного семантического типа. Для того, чтобы правильно интер­претировать предложение, значения слов, занимающих в нем «не свои места», следует преобразовать в смыслы, соответствующие данным синтаксическим позициям. Ср. После меня хоть потоп = после моей смерти (после того, как я умру), хоть потоп; Вот почему я боюсь теперь к вам приехать, а вовсе не от «плохой комнаты, собаки» и пр. (А. Блок, Письмо А. Белому) = вот почему я боюсь к вам теперь приехать, а вовсе не оттого, что мне пред­стоит жить в плохой комнате и меня может беспокоить собака.

Недостающая информация обычно выводится из пред- текста или ситуации. Иногда семантический предикат либо имплицируется именем, либо содержится в опреде­лении существительного (см. подробнее ниже).

Если социальные условия делают прочной и однознач­ной связь конкретного существительного с определенным временем дня, жизни или года, то за именем закрепляется темпоральная семантика. Ср. вставать до петухов, лю­бить до могилы (по гроб жизни). Специально интересуясь проблемой перехода конкретных значений в абстрактные и, в частности, преобразованием предметного значения в темпоральное, М. М. Покровский писал: «Вообще не следует удивляться тому, что язык часто пользуется кон­кретными именами для обозначения то времени, то самого действия потому, что подобное употребление вызвано потребностями и указаниями действительной реальной жизни» ^[148]. Наблюдения над обширным материалом многих языков привели М. М. Покровского к формулированию следующего семасиологического закона: «всюду, где усло­вия жизни или внешняя природа связывают предметы и действия с определенным временем, имена, соответству­ющие этим предметам и действиям, или употребляются в качестве темпоральных имен, или даже переходят в чисто темпоральные слова» ^[149].

Говоря о переходах конкретных имен в абстрактные,' М. М. Покровский подчеркнул связь подобных семанти­ческих изменений с переменой синтаксической функции слова. Рекомендуя исследовать значение слов по «сферам представления», М. М. Покровский писал: «вместе с тем накопление однородных фактов даст возможность точнее определить законы изменения значения слов и также за­коны употребления этих слов в предложении, т. е. законы синтаксические» ^[150].

Обозначение логических и временных отношений лек­сическими средствами языка не меняет существа дела. Глаголы, содержание которых относится к временной по­следовательности событий или приближается к функции логической связки, могут сочетать между собой только имена, допускающие развертывание в пропозицию. Пред­ложение Водопроводчик помешал Петру сообщает не об отношениях между людьми (Петром и водопровод­чиком), а об отношениях между событиями, участ­никами которых являются люди. Предположим, оно со­ответствует ситуации «Петр собирался работать, но при­шел водопроводчик и ему пришлось отказаться от этого намерения». В этом случае приведенное предложение должно прочитываться как «приход водопроводчика по­мешал Петру работать». Устанавливаемые логическими глаголами псевдоличностные отношения должны при ин­терпретации смысла предложения переводиться на язык событий (см. подробнее ниже).

Таким образом, соответствие лексического значения слова и того отношения, термином которого оно является, зиждется на согласовании понятий простран­ственно-предметного плана с одной сто­роны, и событийно-временйого-с дру­гой.

Семантические отношения между глаголом и его объектом

Семантические отношения между глаголом и его ак­тантами, прежде всего прямым объектом, очень сущест­венны для понимания смысловой стороны предложения. Именно объект определяет характер действия, направлен­ного на его создание, изменение или уничтожение. Хорошо известно, сколь различны действия, целью которых яв­ляется создание разных предметов. Поэтому нисколько не удивительно, что эти действия обычно обозначаются не одним обобщенным глаголом созидания, а разными гла­голами. Ср. чертить чертеж, точать {шить) сапоги, писать письмо, варить суп, печь блины, лепить горшки ^[151] и пр. Средневековые логики прямо утверждали, что objec- tum speciiicat actum ‘объект определяет действие*.

Тесная связь значения глагола с объектом побудила

В. Г. Гака высказать мысль о том, что в индо-европейских языках переходный глагол, грамматически согласуясь с субъектом, вместе с тем находится в семантическом со­ответствии с объектом, напоминая этим формальную ори­ентированность переходного глагола на объект в языках эргативного строя ^[152].

Подчеркивая, что английский глагол связывает событие скорее с пациенсом, чем с агенсом, поскольку в результате осуществления обозначаемого им действия (если речь идет о физическом акте) происходят изменения именно в объекте, А. Кенни привел в подтверждение этой мысли тот факт, что при номинализации переходный глагол со­храняет в ближайшей к себе синтаксической позиции объект действия, хотя это место пригодно также и для вы­ражения субъектных отношений. Однако субъект может занимать его только при непереходных глаголах ^[153].

Наиболее общее правило семантического соответствия глагола его объекту сводится к тому, что глаголы духовной (интеллектуальной, эмоциональной, волевой и под.) дея­тельности, т. е. глаголы, обозначающие процессы, проис­ходящие в субъекте, в логике называемые интенсиональ­ными глаголами, а также глаголы слухового восприятия требуют пропозитивных дополнений (придаточных пред­ложений и их номинализаций). Глаголы физического (механическою) действия сочетаются с предметными до­полнениями (равно как и с конкретными субъектами) ^[154]. Те глаголы, которые обозначают чувство-действие, т. е. чувство, не замкнутое психикой субъекта, сочетаются с предметным дополнением (ср. любить). К этой группе примыкают и другие глаголы, обозначающие интерпер­сональные отношения и предметно-ориентированные эмо­ции. Ср. обожать, ненавидеть, сердиться на кого-либо и пр. (подробнее см. ниже).

Область, промежуточную между предикатами, выра­жающими психические акты, и глаголами, обозначающими физические действия, занимают глаголы со значением со­циальной активности и институциональных действий. Эти глаголы, значение которых нельзя свести ни к психиче­ским, ни к физическим акциям, могут быть разделены на две пересекающиеся группы — личностно-ори­ентированные и событийно-ориенти­рованные. К первой группе относятся глаголы, обо­значающие санкции, вознаграждения, назначения и т. п. Ср. преследовать, арестовывать, благодарить, награждать, назначать, присваивать звание, представлять к званию, рекомендовать и пр. Эти глаголы сочетаются с предмет­ным объектом (именем лица). Ко второй группе принадле­жат глаголы, обозначающие некоторые виды целенаправ­ленной деятельности социального типа, такие, как хло­потать, добиваться, протестовать, призывать, бороться,

руководить, поддерживать, Пресекать, запрещать, решать, требовать и др. Эти глаголы сочетаются с пре­позитивным объектом, близким по функции к обстоятель­ству цели.

Глаголы зрительного восприятия амбивалентны: они могут соединяться как с предметным, так и с препозитив­ным объектом. То же относится к предикатам «внутрен­него зрения» (