5. Социальная маркированность синтаксических конструкций

5Л. В недавно опубликованной «Коммуникативной грамматике русского языка» Г. А. Золотова, вводя читателя в проблематику книги, останавливается на примерах конструкций, характерных для речи людей, «говорящих обеднен­ным языком», речи, в которой автоматически и невпопад соединяются «клише и штампы среды обитания и притяжения; для одних — это разные молодеж­ные группировки, для других — партийно-общественные круги, для третьих — профессионально-деловые, военные, спортивные» [Золотова, Онипенко, Си­дорова 1998: 18].

Хотя пафос этого наблюдения — в том, что многие бездумно относятся к своему языку, не контролируя отбор средств и их правильное, соответствую­щее не только литературной норме, но и культурной традиции совмещение в пределах высказывания, здесь подмечена одна характерная черта многих рече­вых произведений, о которой и идет речь в данной главе, — их социальная маркированность.

В самом деле, приведенные в цитируемой книге фразы содержат фрагмен­ты, которые могут быть квалифицированы как в большей или меньшей степе­ни характерные для определенной социальной среды: Когда он подъедет, мы попросим его подсесть к нам; ...расследуются преступления по

убийству; ...ситуация по этому заводу; обговариваем вопрос организации работ и т. п. — это можно слышать из уст чиновника, работника прокуратуры, депутата Государственной думы.

Обычно такого рода речевые особенности интерпретируются либо с точки зрения их правильности — неправильности (т. е. соответствия норме, характе­ризующей данный этап развития литературного языка), либо с точки зрения принадлежности их к какой-либо подсистеме языка или функционально-сти­листической его разновидности — например, просторечию, официально-дело­вому стилю и т. п. Но фактически за такой интерпретацией стоят те или иные сферы социальной жизни и, значит, определенные группы людей, составляю­щих данное общество.

Но между полной «моноглоссностью» (как у носителей просторечия) и уме­нием легко осуществлять кодовое переключение (как у образцовых носителей литературного языка) есть масса промежуточных случаев, отражающих раз­рыв между осознанием необходимости подбирать подходящие языковые средства и неумением это делать (причин такого неумения много, но глав­ная — неразвитость языкового вкуса). Значительная же часть говорящих по­просту не озабочена проблемой выбора слова или синтаксической конструк­ции. Даже современная интеллигенция, по выражению Лидии Корнеевны Чу­ковской, «лишилась иммунитета»: «не совершает отбора» языковых средств [Чуковская 1996]. Как следствие этого — штампы милицейских протоколов в телевизионном интервью, «канцелярит» в обыденном разговоре, обороты, уме­стные в технических инструкциях, — в обращении водителя троллейбуса к пассажирам, и т. д. Все это свидетельствует о низком уровне владения языком, хотя в такого рода смешении разных речевых стихий может и не происходить прямого нарушения грамматических норм языка (о чем также пишет Г. А. Зо­лотова: [Золотова, Онипенко, Сидорова 1998: 17—18]).

В данном разделе речь пойдет о социальной маркированности лишь некото­рых синтаксических конструкций, употребительных в современной русской речи. Одни из них давно покинули ту социальную среду, которой обязаны сво­им рождением, и весьма частотны как в средствах массовой информации, так и в устно-разговорных жанрах речи; другие сохраняют следы своей социальной прикрепленности. Применительно и к тем, и к другим можно говорить о соци­альной маркированности, поскольку налицо не только особая стилистическая

окрашенность синтаксической конструкции, но и специфика ее структуры, ха­рактерная для определенного круга говорящих.

5.2.

олуш вин

Эта конструкция употребляется в значении 'подготовить, организовать убий­ство кого-либо'. Оборот родился в речи мафиозных, преступных групп в конце 80-х — начале 90-х гг. XX в. и быстро распространился, чему немало способ­ствовали средства массовой информации, чуть ли не ежедневно сообщающие о заказных убийствах.

Своеобразие этой конструкции и ее отличие от нормативного употребления глагола заказать в литературном языке заключается в том, что второй актант в семантической структуре глагола обозначает лицо, в то время как литератур­ное заказать исключает такое выражение второго актанта: можно заказать ка­кие-либо услуги, еду, питье, предметы одежды и обуви и т. п.; ср.: заказали столик в ресторане, заказать ужин на двоих, заказала платье в ателье. В ситуации подготовки убийства кого-либо этот актант должен был бы выражаться каким-либо предикатом, чаще всего самим словом убийство, а также его сино­нимами и аналогами (ликвидация,уничтожение и др.), а синтаксическим зави­симым этого предиката выступает именная группа, обозначающая лицо: зака­зали убийство известного политического деятеля.

В жаргонной конструкции убрано звено: вместо того, чтобы подчинять гла­голу обозначение лица через посредство предиката, подчинение осуществлено непосредственно:

ЗАКАЗАТЬ

X 'лицо'

Y 'действие'3 X 'лицо' 2

Z 'лицо'

• г'лицо'

При этом значение глагола специфицировано: он обозначает только ситуа­цию подготовки и организации убийства, но, например, не ситуацию приготов­ления какого-либо блюда, шитья платья или костюма и т. п.

5.3.

4 у вин

Сходное стяжение актантной структуры предиката произошло в конструк­ции, имеющей совершенно иное «социальное происхождение». Речь идет о характерной для речевого обихода некоторых групп технической интеллиген­ции конструкции S (V) + НА + S'bhh, где в качестве S (V) выступает отглаголь­ное существительное типа бурение, разведка, а в качестве S'8fw — обозначение объекта, который является результатом действия, называемого с помощью S (V): Фирма осуществляет бурение на воду; В этом районе велась разведка на нефть 4. В развернутом виде эти предложения должны были бы включать ком­поненты, обозначающие объект {бурение,разведка чего)н цель (бурение, раз­ведка с целью обнаружения), а результат действия в таком случае выра­жался бы синтаксическим зависимым предиката: ...с целью обнаружения воды (нефти)5.

Формально та же конструкция — сочетание существительного, обозначаю­щего действие, с предложно-падежным оборотом НА + 8вин, однако с иными значениями как составляющих, так и всей конструкции отмечена в других со­циальных сферах: в речи спортивных журналистов и спортсменов (соревнова­ния на первенство, матч на кубок, велогонка на приз — выражено значение цели), в речи военных (приказ на прорыв из окружения, решение на проведение операции — выражены значения 'содержание' и 'цель') — см.: [Золотова 1974: 155].

Такого рода синтаксические стяжения не редкость в техническом и других профессиональных «языках», в устной форме официально-деловой речи. Как показатель определенной тенденции в развитии русского синтаксиса они были отмечены Г. А. Золотовой и Н. Ю. Шведовой более тридцати лет тому назад; см. [Золотова 1966; Шведова 1966; РЯиСО, кн. 3: 250 и след.]. В конце XX в. эта тенденция проявляется в речи разных социальных групп и на различном языковом материале. Особенно характерна в этом отношении экспансия пред­лога ПО, неоднократно отмечавшаяся исследователями.

5.4. S (V) + ПО + S1 или V + ПО + S'

х * пят лят

Возникшая в чиновничьей среде конструкция с предлогом ПО — типа: пе­реговоры по Югославии, голосование по кандидатуре NN, инициатива по Чеч­не, договоренность по Газпрому и т. п. имеет исключительно широкое распро­странение в современной речи. Как правило, синтаксическим хозяином в этой конструкции является отглагольное существительное (как в приведенных при­мерах), в норме не управляющее предложно-падежной группой с предлогом ПО (ср.: переговоры, договоренность о чем-либо, голосование за кого-либо, инициатива в чем-либо). Встречаются и сочетания, где в качестве подчиняющего компонента употребляется не существительное, а глагол, в ли­тературном языке также не способный управлять предлогом ПО: Мы, кстати, встречались с Гайдаром и по банку, и по Парамоновой (В. С. Черномырдин); Необходимо договориться с МВФ по российскому долгу, по его реструктури­рованию (М. М. Задорнов, министр финансов России)6.

Конструкции этого типа частотны в языке средств массовой информации, в устных выступлениях представителей власти, политиков, финансистов, биз­несменов, то есть наблюдается достаточно широкий «разброс» этих конструк­ций по разным функциональным разновидностям речи и разным социальным слоям и группам. Однако нельзя не отметить тот факт, что рассматриваемые конструкции мало характерны для устно-разговорной речи социальных групп, не связанных с названными выше сферами деятельности (власть, политика, финансы, бизнес), — например, для речи гуманитарной интеллигенции.

Далеко не все специфические, нарушающие языковую традицию явления, в том числе и в синтаксисе, могут быть квалифицированы как принадлежащие той или иной социальной среде. Некоторые инновации отражают общие тен­денции развития языка (или каких-либо уровней его структуры) и возникают на пересечении нескольких функциональных разновидностей языка и разных социальных сфер его использования. Тем не менее изучение источников появ­ления тех или иных новшеств, «социальная паспортизация» этих источников позволяют яснее представить себе пути, которыми в литературный оборот во­влекаются новые выразительные средства.

1.