1. Предварительные замечания
Проблема социальной обусловленности языка принадлежит к наиболее разработанным проблемам лингвистики. Уже древние ученые отмечали тесную связь языка с человеческим обществом, социальную природу языка, общественный характер его использования.
То, что язык отражает изменения в жизни общества, очевидно не только для современной науки: эту мысль мы находим в языковедческих трудах значительно более раннего времени (начиная едва ли не с грамматики Панини).Характер такого отражения, зависимость темпов развития языка от темпов социальных изменений, природа социального расслоения языка в соответствии с расслоением общества, социальная обусловленность функционального многообразия языка и процессов языкового общения и т. п. — все эти вопросы неоднократно становились объектом лингвистического изучения. Результатами подобного изучения явились определенные положения относительно социальной обусловленности языка, в большей или меньшей мере общепринятые в современной лингвистике. Они составляют своего рода аксиоматику современной социолингвистики — совокупность начальных, отправных утверждений, не нуждающихся в доказательствах.
В самом деле, никто сейчас не возьмется всерьез оспаривать утверждения, что язык возможен только в человеческом обществе, что он обслуживает нужды не отдельного индивида как такового, а человека социального, живущего среди ему подобных; что связь языка и общества проявляется главным образом во влиянии второго на первый (схема «общество -» язык»), а обусловленность «видения мира» характером языка (т. е. схема «язык -» общество»; гипотеза Сепира—Уорфа) если не целиком проблематична, то, во всяком случае, подтверждается значительно меньшим числом надежных фактов, чем схема «общество ~» язык»; что темп языковых изменений отстает от темпа измене
ний социальных (и это благо для языка и для обслуживаемого им общества: если бы язык развивался слишком быстро, то сменяющие друг друга поколения членов одного языкового сообщества не могли бы понимать друг друга)2; что влияние общества на язык редко бывает деструктивным — напротив, оно обычно «катализирует» развитие и укрепление тех или иных черт в структуре языка 3 и т.
д.Че м же объяснить, что, несмотря на разработанность в современной лингвистике общей проблемы «язык и общество» и частных проявлений социальной обусловленности языка, несмотря на доведение этой разработки до уровня бесспорных истин, языковеды не только не ослабляют, но даже усиливают интерес к этой проблематике4?
Во-первых, тем, что в меняющихся условиях языковой жизни общества закономерности, касающиеся взаимоотношений языка и общества, видоизменяются: то, что было характерно для этих взаимоотношений два-три столетия назад, сейчас оказывается неактуальным, а вместо этого наблюдаются иные формы отношений.
| 2 Особенно консервативен, как известно, литературный язык — средство сохранения и передачи национальной культуры. «Если бы литературное наречие, — писал А. М. Пешковский, — изменялось быстро, то каждое поколение могло бы пользоваться лишь литературой своей да предшествовавшего поколения, много двух. Но при таких условиях не было бы и самой литературы, так как литература всякого поколения создается всей предшествующей литературой. Если бы Чехов уже не понимал Пушкина, то, вероятно, не было бы и Чехова. Слишком тонкий слой почвы давал бы слишком слабое питание литературным росткам» [Пешковский 1959: 55]. 3 См. об этом, например, [Панов 1962,, 1963; РЯиСО, кн. 1: 35—37]. 4 В том, что это так, можно убедиться хотя бы по громадному числу публикаций, посвященных обсуждаемому кругу вопросов, появившихся (и появляющихся) как у нас, так и за рубежом и находящихся в русле теперь уже сформировавшейся, определившей свое лицо языковедческой дисциплины — социолингвистики. |
Так, для большинства современных индустриальных обществ нехарактерна «жесткая» дифференциация языка на более или менее замкнутые, самодостаточные подсистемы: социально и культурно обусловленные разновидности единого национального языка постоянно испытывают влияние друг друга, в связи с чем явления, присущие одной разновидности, могут «перетекать» в другую или другие разновидности (например, элементы диалектов заимствуются литературным языком, профессионально-жаргонные единицы осваиваются просторечием, специальная терминология переосмысляется и расширяет сферу своего употребления, используясь в различных жанрах общелитературной речи, и т.
д.; подробнее об этом применительно к современному русскому языку см. ниже — на с. 380—400 наст. кн.).Подобную текучесть, нежесткость социальной дифференциации современных языков, обусловленную иным, чем раньше, характером социального расслоения общества, отмечают многие исследователи. Ср., например: «Тип и число языковых расслоений зависят от устойчивости социально стратифицированной системы. Когда социальная стратификация устойчива, языковые формы говорящих, принадлежащих к разным сословиям, классам и группам, обнаруживают значительные различия; эти различия устойчивы, и специфические формы не "перетекают" из одного социального слоя в другой.
С другой стороны, в развитых обществах, где легко получить среднее и даже высшее образование, где широко развита "вертикальная" мобильность, где развита массовая коммуникация, социальные различия в языке становятся все менее и менее резкими» [Hertzler 1965: 367].
Во-вторых, для современной социолингвистики, так же как и для ряда других отраслей языкознания наших дней, характерна тенденция ко все более глубокому проникновению в суть языковых явлений, к возможно более детальному анализу их лингвистической и социальной природы5. Указанные выше аксиоматические утверждения играют роль лишь исходных постулатов; механизм же действия описываемых этими утверждениями закономерностей нуждается в конкретном исследовании на материале реально существующих в данную эпоху языков.
В-третьих, вновь и вновь обращаясь к «вечной» теме — социальной обусловленности языка, ученые открывают новые стороны этой обусловленности, показывая, что проникновение социального в ткань языка гораздо более глубоко и разнообразно, чем это принято было считать прежде. Так, в последнее время исследователи обратили внимание на социальный характер некоторых типов пресуппозиций — благоприятствующих условий, которые должны быть соблюдены, чтобы данная языковая единица (слово или предложение) могла быть употреблена к месту, иначе говоря, такой информации о значении единицы, об условиях ее употребления и т.
д., которая существенна для установления того, может ли вообще данное предложение быть утверждением [Fillmore 1969].| 5 Ср., например, семантику, в которой особенно отчетливо проявляется тенденция к «микро»-семантическому анализу значений языковых единиц с вычленением различных компонентов значения и установления между этими компонентами иерархических отношений (ср. понятия ассертивной и пресуппозиционной частей лексического значения по Филлмору, модальной рамки по Вежбицкой и т. п.). |
По мнению В. А. Звегинцева, пресуппозиции как «посредничающее звено между моделью лингвистической компетенции и моделью коммуникативной компетенции... создали предпосылки для адекватного понимания социальной обусловленности лингвистического поведения человека... В терминах пресуп
позиций оказывается возможным наиболее исчерпывающим и строгим образом выразить взаимоотношения и взаимосвязанность лингвистических и социологических факторов» [Звегинцев 1976: 319].
«Пресуппозитивная» информация оказывается важной не только для понимания механизмов речевого общения, но и для правильного понимания и уместного использования некоторых классов языковых единиц. Так, например, Дж. Гордон и Дж. Лаков указывают на наличие «презумпции» различия в социальном статусе участников коммуникации при осмыслении и употреблении глаголов тша. велеть и приказывать (точнее — о презумпции власти у субъекта действий, называемых такими глаголами; см. [Gordon, Lakoff 1975]). Эта презумпция может интерпретироваться как особый — социальный — компонент, присутствующий в пресуппозиционной части лексических значений достаточно больших групп слов — так называемой лексики межличностных отношений, обозначающей асимметричные ситуации типа велеть, приказывать, командовать, ссылать и под., с одной стороны, и типа подчиняться, апеллировать, ослушаться, прошение и под. — с другой (см. об этом [Крысин 1983]).
Другим примером новых явлений и закономерностей, открываемых исследователями в области социальной обусловленности языка, могут служить результаты изучения прагматики употребления языковых знаков.
Оказывается, что многие из тех условий использования языковых единиц, которые начиная с Ч. Морриса [Morris 1947] обычно относят к прагматике, имеют ясно выраженный социальный характер. Таковы, например, сведения о типе отношений между коммуникантами (официальные — нейтральные — дружеские), о социальном статусе говорящего и слушающего и об исполняемых ими в данном речевом акте социальных ролях, об обстановке, в которой происходит общение, и др. (социолингвистическую интерпретацию такого рода условий общения см., например, в [Земская 1968, 1979; РРР-1973; Крысин 1973, 1976; Тарасов 1969; Воск 1968; Labov 1970; Ervin-Tripp 1973] и мн. др.; содержательный обзор работ по лингвистической прагматике см. в [Языковая деятельность 1984]).Современные исследования, посвященные проблеме социальной обусловленности языка, никак нельзя считать «повторением пройденного» (на это справедливо указывает А. Д. Швейцер: см. [Швейцер 1983: 5]): иной, чем раньше, стала методология изучения этой проблемы, неизмеримо более тонкой, даже изощренной — методика и техника конкретных социолингвистических исследований, результаты которых формируют надежную базу многих теоретических положений о социально-языковых связях и зависимостях; вместе с углублением анализа последних наблюдается и иная расстановка акцентов на тех или иных аспектах указанной проблемы.
Рассмотрим кратко два основных направления, по которым ведется в настоящее время изучение социальной обусловленности языка (каждое из них, как
будет показано., «ветвится» на более частные направления). Это: 1) социальная дифференциация языка в связи с социальным расслоением общества и 2) социальные условия языкового развития и функционирования.