Референция и проблема существования

Прежде чем говорить о логико-синтаксических отно­шениях, организующих структуру предложения, необхо­димо коснуться общих понятий теории референции.

Проблемы референции, т. е. отношения имени к объек­ту, им называемому, занимали ученых — философов, ло­гиков и лингвистов— с очень давних времен.

В основе современной теории референции лежат идеи денотации Б. Рассела ^г. Б. Рассел, четко разграничил имена собственные и дескрипции. Имя представляет собоі? простой (полный) символ, способный выполнять только функцию субъекта суждения. Имя обозначает индивид­ные предметы и его значение столь же неповторимо. Оно может быть охарактеризовано как individual или parti­cular. Имя, употребленное с целью идентификации объек­та, всегда референтно, т. е. осуществляет по отношению

ft неку функцию субституции. Кроме имени собственного эту функцию выполняют денотативные выражения. Под денотативными (называющими) выражениями, или дескрип­циями, Рассел имеет в виду имена нарицательные и именные словосочетания типа человек, этот человек, каждый чело­век, любой человек, теперешний король Англии, нынешний король Франции, центр солнечной системы в первое мгно­вение XX века, вращение Земли вокруг Солнца, враи^ение Солнца вокруг Земли и др. Такого рода выражения следу­ет считать обозначающими (именующими) в силу своей формы. Они могут называть один вполне определен­ный предмет.

Многие денотативные фразы допускают отнесенность к разным предметам, Ср. человек, лиса, цветок. Знаки этого типа являются неопределенными де­скрипциями. Они имеют форму a so-and-so.

Основным в своей теории денотации Рассел считает принцип неполнозначности дескрипций, позволяющий от­личить их от собственных имен. Денотативные фразы, по Расселу, представляют собой неполные символы. Они ни­когда не имеют значения сами по себе, но каждая пропо­зиция, в словесное выражение которой они входят, наде­лена значением ^[170]. Это положение Рассел иллюстрирует следующим примером. В предложении I met a man ^СЯ встретил человека* имеется в виду встреча с определенным лицом, но утверждается иное. Это предложение вклю­чает концепт, соответствующий неопределенной дескрип­ции ‘человек*. Даже если бы предложение включало имя, лишенное референта или вовсе неспособное его иметь, например, речь шла бы о встрече не с человеком, а с едино­рогом, то и такое высказывание сохраняло бы осмыслен­ность и понятность для носителей языка. Поскольку пред­ложение Я встретил единорога значимо, хотя и ложно, пи­шет Рассел, оневидно, что пропозиция, при правильном ее анализе, не содержит в качестве своего конституента ука­зания на предмет, соответствующий «единорогу», а лишь выражаемый этим словом концепт ^[171]. Ймя, поэтому, в&одйт в пропозицию не как символ (субститут) конкретного предмета.

Из сказанного следует, полагает Рассел, что предло­жения Я встретил Джонса и Я встретил (одного) чело­века, хотя и сходны по своему грамматическому строению, имеют различную логическую структуру вследствие того, что имя Джонс является полным символом, замещающим конкретный объект, а имя человек принадлежит к катего­рии неполных символов.

Тем самым вопрос о нереферентном употреблении имен был сведен к вопросу об истинностном значении пре­диката (пропозициональной функции), т. е. об истинном или ложном употреблении концепта, соответствующего неопределенной дескрипции.

В логической записи денотативные выражения раздва­иваются: денотат обозначается переменной, а их смысл вы­носится по отношению к денотату в предикативную позицию, участвуя тем самым в формировании общего содержания высказывания.

Определенные дескрипции отличаются от неопределен­ных только импликацией единичности референта. Приро­да определенных дескрипций двойственна. Это одновре- йеййо й символы й ййдейсйі (по Пирсу). Их иногда Тай и называют индексальными символами (indexical symbols). Они имеют смысл и вместе с тем\, подобнб собственным именам, относятся только к одному предмету. Напомним, что Ш. Балли с полным основанием называл такого рода выражения речевыми именами собственными.

Многие определенные дескрипции самим своим смыслом предполагают уникальность референта. Говоря, напри­мер, отец Карла II, мы не только утверждаем, что х имеет определенное отношение к Карлу II, но и что ничто другое не находится к Карлу II в таком же отношении.

Итак, суть теории дескрипций Рассела состоит в выделе­нии из денотативных фраз значения, которое предицируется к переменной (ср. человек = х and х is human). Это позво­ляет удалить дескрипции из именных позиций (прежде всего из позиции субъекта), заменив их переменными. Так, утверждение Автор Ваверлея^и — человек должно про­читываться следующим образом: Юдин и только один объ­ект написал ,,Ваверлея“, и этот объект принадлежал к роду человеческому (One and only one entity wrote Waverley and that one was a man)^{5 6}.

Теперь видно, замечает Рассел, что денотативная фраза автор «Ваверлея» лишена значения, так как в полном логическом выражении пропозиции она уже не фигури­рует.

Рассел считает, что предложенная им теория избегает ряд трудностей, возникающих в связи со взглядом на де­нотативные выражения как на истинные конституенты пропозиции, замещающие соответствующие объекты. Эти трудности касаются интерпретации предложений с нере­ферентными именами в своем составе. Решение Рассела позволяет, кроме того, избежать ряд парадоксов (парадокс взаимозаменимости, парадокс суждений о несуществова­нии).

Остановимся более подробно на вопросе о предложени­ях с нереферентной дескрипцией в функции субъекта. Напомним, что Рассел проводит принципиальные разли­чия между собственными именами и определенными де­скрипциями. Только первые, по Расселу, могут встре­чаться в качестве субъекта предложений, обладающих субъектно-предикатной формой. Логически собственные имена незначимы до тех пор, пока нет единичного пред­мета, который они замещают в предложении, поскольку их значение и есть тот предмет, к которому они отнесены.

Между тем определенная дескрипция, не относящаяся ни к какому предмету, не теряет от этого способности к употреблению.

Если субъектом предложения является определенная дескрипция, а не имя собственное, то логический анализ предложения не может быть ограничен одной пропозици­ей. Так, предложение Автор „Ваверлея" был шотландцем должно логически анализироваться как конъюнкция из трех пропозиций: 1) по крайней мере один человек напи­сал „Ваверлея" (утверждение о существовании референта дескрипции); 2) только один человек написал „Ваверлея" (утверждение единичности референта дескрипции); 3) кто бы ни был автором „Ваверлея", он был шотландцем (утверж­дение тождества).*!

Это положение[дает ключ к решению проблемы логиче­ского содержания предложений с нереферентным субъ­ектом. Г рамматическая структура предложений типа Король Франции лыс не соответствует их логической структуре. Прежде чем обсуждать вопрос об их содержа­нии, следует придать им логически правильную форму.

Рассел представляет содержание предложения Король Франции лыс в виде конъюнкции из трех пропозиций: 1) существует король Франции; 2) есть только один ко­роль Франции; 3) нет никого, кто бы был королем Фран­ции и не был бы лыс. Как говорилось, Рассел расчленял предложения с субъектом-дескрипцией на экзистенциаль­ную пропозицию, пропозицию единичности предмета и пропозицию субъектно-предикатного типа, утверждаю­щую наличие в индивиде некоторого свойства. Рассел по­лагал, таким образом, что определенная дескрипция скрывает за собой истинную пропозицию о существова­нии и единичности предмета (a true uniquely existential proposition). Если одна из пропозиций, составляющих смысл приведенного предложения, ложна, то и все предло­жение, по мнению Рассела, следует признать ложным.

Решение Рассела было оспорено Стросоном ^[174] уже с по­зиций Оксфордской школы, учитывающей в оценке логи­ческого содержания высказывания прагматический фак­тор и отличающей предложения от употребления предло­жений разными лицами с разными коммуникативными намерениями.

Четко разделяя значение и употребление предложе­ния, Стросон вместе с тем подчеркнул и различие между ложными и бессмысленными предложениями (см. подроб­нее в гл. II «Закономерности формирования семантиче­ской структуры предложения»). Рассел, по мнению Стро­сона, смешал выражение и употребление выражения, т. е. значение и референцию, полагая, что значение выражений и есть тот конкретный пред­мет, который они называют.

Предложение, подчеркнул Стросон, получает истинно­стное значение, только если оно сказано о чем-либо. Если оно не относится ни к чему, то имеет место псевдоупотре­бление, при котором предложение вообще лишено истин­ностного значения. За фразой Король Франции мудр,— пи­шет Стросон,— не может последовать реакция опроверже­ния (например, реплика Это неправда). На прямой вопрос Так ли это?, адресат вероятнее всего ответит указанием на неуместность самого вопроса. Всякое предложение, замечает Стросон, имплицирует существование лица или предмета, названного или обозначенного его субъектом. Однако это импликация особого рода, отличная от импли­кации, лежащей в основе логического вывода. Различие состоит в том, что презумпция существования некоторого индивида и его уникальности не входит в сообщаемое, т. е. не составляет части коммуникативно значимой информа-

Ции предложения. Отсюда вытекает следующая важйая характеристика референции: «Референция не то же, что утверждение, хотя к ней прибегают с целью перейти от нее к утверждению» («То refer is not to assert though you refer in order to go on to assent») ^[176].

Итак, область референции противостоит утверждаемо­му, коммуникативно значимому содержанию высказыва­ния ^[177]. Ошибка Рассела, по мнению Стросона, состояла в том, что он не разграничил эти области семантической структуры предложения, поставив в один ряд ассертивное содержание высказывания с экзистенциальным сужде­нием и утверждением единичности предмета. П. Стросон опирался здесь на мысль, высказывавшуюся уже ранее Г. Фреге. Идея Г. Фреге состояла в следующем. Сужде­ние Кеплер умер в нищете основывается на предпосылке (Voraussetzung), что имя Кеплер обозначает некоторый денотат. Эта предпосылка не входит, однако, в смысл высказывания. «То, что имя Кеплер обозначает нечто,— пишет Фреге,— образует предпосылку как для утверж­дения Кеплер умер в нищете, так и для отрицания этого факта» ^и. Если бы предложение Кеплер умер в нищете включало в свое значение мысль о том, что имя Кеплер обозначает некоторый предмет, то его отрицательная фор­ма имела бы не вид Кеплер не умер в нищете, а прочиты­валась бы как Кеплер не умер в нищете, или имя ‘Кеплер’ не имеет референта. В языке встречаются выражения, за­мечает Фреге, предвосхищая изложенные выше идеи Рассе­ла, которые не обозначают никакого предмета, хотя их грамматическая форма как будто свидетельствует об их ре- ферентности. Для того, чтобы они стали референтными, необходимо, чтобы предварительно была установлена ис­тинность другого суждения. Так, наличие референта у выражения тот, кто открыл эллипсоидную форму орбиты движения планет зависит от истинности предложения jВыл некто, кпіо открыл эллипсоидную форму орбиты планет.

Позднее стало принято говорить о пресуппозициях сообщения (этот термин был использован при переводе нем. Voraussetzung ‘предпосылка⁵ на английский язык), в частности экзистенциальной пресуппозиции и пресуп­позиции единичности. Таким образом, обсуждение истин­ностного значения предложений с нереферентным субъек­том имело своим следствием формирование важного для по­нимания семантической структуры предложения понятия пресуппозиций сообщения ¹². Различение двух областей значения предложения привело Стросона к мысли о необ­ходимости формулирования двух типов правил, необхо­димых говорящему для того, чтобы построить корректное высказывание: 1) правил референции и 2) правил пре­дикации (rules for attributing and ascribing). Правила первого типа связаны с вопросом «О чем вы говорите?», правила второго тина должны помочь ответить на вопрос «Что вы говорите об этом?»

Итак, Стросон обратил свою критику против следую­щих двух положений Б. Рассела. Б. Рассел, по его мне­нию, ошибочно полагает, что утверждение «Нынешний король Франции мудр» и утверждение «Одно и только одно лицо является в настоящее время королем Франции» находятся в отношениях логического вывода. Рассел не­прав также, думая, что делая первое утверждение, гово­рящий одновременно утверждает и вторую пройозицию ¹³. Разногласие Рассела и Стросона сводится к вопросу о том, следует ли связывать значение истинности с пропозицией или утверждением пропозиции (statement). Выделение в содержании высказывания области пресуппозиций и об­ласти утверждаемого, предложенное Стросоном, представ­ляет собой шаг к созданию логики утверждений и установ­лению разных типов логических отношений между пред­ложениями обыденного языка, идея, которая нашла более полное выражение в работах Дж. Остина (см. в гл. I).

Таким образом, если Рассел, стоя на позициях фило­софии анализа, неуча л и оценивал определенный класс пропозиций, то Стросон, принявший исходные положе­ния философии обыденного языка, направил основное внимание на употребление предложений в разных комму­никативных целях. Взгляды Рассела и Стросона, поэтому, не являются взаимоисключающими.

То направление логико-философской мысли, которое видело в предложении прежде всего имя события, призна­вая существенными для оценки его логического содер­жания только два фактора — действительность и то, как она отражена в предложении, считало ложной всякую пропозицию, не соответствующую реальности. Напротив, те ученые, которые, сосредоточив свое внимание на рече­вом узусе, подходили к высказыванию с учетом его речево­го контекста (П. Стросон, Дж. Остин, У. Куайн, Дж. Сирль и др.), считали истинностное значение свойством предложений, удовлетворяющих нормальным условиям коммуникации. Поэтому предложения с ошибочными пресуппозициями рассматривались ими как пустые (void) или образующие «истинностныйпробел» (truth-value gap, по Куайну). Иногда таким предложениям приписывалось «третье» или «нулевое» истинностное значение. Оценка логического содержания предложений определялась тем, какой из его аспектов — номинативный или коммуника­тивный — принимался за доминанту.

Подводя итоги дискуссии, стимулированной его стать­ей о референции, П. Стросон отметил, что выбор позиции в этом вопросе всецело зависит от общей концепции предло­жения, а также от того, к какому материалу прилагается та или другая теория. П. Стросон указал, в частности, что предложения с нереферентным субъектом (темой сооб­щения) удобнее считать лишенными истинностного зна­чения, в то время как предложения с нереферентным вы­ражением в составе предиката естественнее рассматривать как ложные^[178]. Так, например, предложение Король Франции) осмотрел выставку можно считать пустым, а его пассивную форму Выставка была осмотрена королем Франции — ложным высказыванием. Для того чтобы дать логическую оценку высказывания, необходимо, сле­довательно, выявить его тему (субъект).

Поскольку одно и то же высказывание, в том числе и расселовское сообщение о лысом короле Франции, может быть сказано с разными намерениями, нужна специальная методика, выявляющая коммуникативное задание выска­зывания. Стросон предлагает использовать с этой целью метод транспозиции высказывания в косвенную речь. Так, сообщение о лысом короле Франции может быть передано следующими способами: Юн говорил о том, кто из знаме­нитых современников лыс* и Юн говорил о том, как выглядит король Франции*. Если нереферентное выра­жение (т. е. король Франции) сохраняется при такого рода перифразировках, то оно относится к теме сообщения. В этом случае предложение следует считать беспредмет­ным. Если же, как в первом из приведенных истолкова­ний, нереферентное выражение оказалось устраненным из косвенной речи, то исходное предложение должно рас­сматриваться как ложное.

Итак, высказывание Король Франции лыс может, по Стросону, быть в зависимости от того, в какой связи оно было произнесено, и беспредметным (пустым), и ложным^[179].

Поставив логическую оценку содержания высказыва­ния с нереферентными выражениями в своем составе в за­висимость от коммуникативного задания. П. Стросон сделал шаг в направлении к прагматизации теории рефе­ренции.

Тенденция к введению прагматического фактора в тео­рию референции с особенной яркостью проявила себя в доктринах речевой деятельности и речевого акта, разра­ботанных в русле идей покойного профессора Дж. Остина, а также под влиянием семантических концепций Г. Грай­са, внесшего понятие намерения в самое определение значения и сформулировавшего понятие «значения гово­рящего» (utterer’s meaning) ¹⁶. Учет прагматической сто­роны, т. е. переход от категорий языка к категориям речи, ведет к расщеплению многих языковых понятий на две разновидности, одна из которых определяется по отноше­нию к говорящему, а другая по отношению к адресату сообщения, а также к распределению языковых катего­рий по их большей связи с автором или адресатом рече­вого акта (ср. speaker’s, или user’s, based и hearer’s based categories). В определение всех категорий, соотносимых с говорящим, а таких, естественно, большинство, вносится понятие коммуникативного намерения. Включившись в сферу, центром которой является автор речи, референция также была интерпретирована как одно из проявлений интенции. Уместно заметить, что уже Рассел вполне оп­ределенно связал референцию именно с говорящим субъ­ектом, назвав определенные дескрипции egocentric par­ticulars.

Приводя необходимые и достаточные условия для осу­ществления единичной референции, Сирль называет в их числе такие, как: говорящий намерен, чтобы дескрипция идентифицировала предмет х для адресата сообщения (условие 5), говорящий намерен, чтобы дескрипция иден­тифицировала х для адресата речи, благодаря тому, что этот последний поймет намерение говорящего идентифи­цировать предмет х, причем автор намерен, чтобы адре­сат узнал его намерение, прибегнув к своим знаниям пра­вил построения дескрипции и сведениям о контексте (ус­ловие 6) ^[180]. Условия Дж. Сирля создают бесконечный рикошет взаимных узнаваний намерений, своего рода дурную бесконечность, образуемую двумя стоящими друг против друга зеркалами. Отношение «намерение — узнавание намерения», призванное учесть экзотические ситуации речи — намеки, обиняки, мистификации, розы­грыш и пр., без нужды усложняет картину референции, поскольку момент сознательности, намеренности, целена­правленности в той же степени характеризует референ­цию, как и все прочие слагаемые высказывания (если оставить в стороне обмолвки и случаи маскировки под­линного намерения) и может, следовательно, быть выне­сен за скобки. Один из критиков теории референции Дж. Сирля отмечает, что «важная идея (insight) рефе­ренции как интенсионального акта не должна скрыть от нас не менее важный факт существования чисто языковых конвенций, которые способны взять верх (override) над частным намерением говорящего» ^[181].

* * *

Выше отмечалось, что Б. Рассел привлек внимание логиков к определенным дескрипциям, их значению и роли в предложении. Позднее было обращено внимание на то, что выделенная Расселом категория определенных дескрипций семантически негомогенна. Логики стали различать референтное, атрибутивное и гипотетическое употребление определенных дескрипций.

При референтном употреблении дескрипция относится к предмету, известному собеседникам. Называя Людмилу Руслановой подругой, невестой Руслана, пленницей Черно­мора, Руслановой супругой, Пушкин относил все эти опре­деленные дескрипции к своей героине, уже представлен­ной им читателю. При референтном употреблении опреде­ленной дескрипции она дает адресату речи инструкцию для выбора из поля доступного его знанию и восприя­тию мира лица или предмета, о котором делается сообще­ние. Она является не более, чем орудием для выполнения некоторой подсобной, вспомогательной задачи. Именно в этом случае говорящий может пользоваться разными определенными дескрипциями, не внося этим изменений в значение предложения. Ср. Отец Андрея (старший брат моей матери, начальник Ивана) уехал в команди­ровку. Выбор идентифицирующей дескрипции зависит от тех сведений, которыми располагает адресат речи, от ситуации речи, социальных норм и др. Непосредствен­ный смысл определенной дескрипции не существен для содержания высказывания. Независимо от того, какую из приведенных выше перифраз мы выберем для обозначения Людмилы, сообщение о том, что она «чувствительна, скром­на, любви супружеской верна, немного ветрена... так что же? еще милее тем она» сохранит истинность.

При атрибутивном употреблении определенная дес­крипция относится к неизвестному объекту, существо­вание и единичность которого имплицируется событием. Можно говорить об авторе анонимного письма, убийце Кеннеди, водителе машины, свалившейся в кювет, не бу­дучи в состоянии идентифицировать этих лиц. Говоря­щий, называя их, обычно не стоит перед выбором дескрип­ции. Она достаточно однозначно имплицируется предика­том сообщения о событии, из которого она выводится применением йота-оператора, или оператора дескрипции.

Йота-оператор, выводя обозначение предмета из предика­та, в большой степени определяет возможности разных номинаций в тексте одного лица или предмета.

Вполне естественно, что чем меньше известно говоря­щему и его адресату об идентифицируемой личности, тем уже круг дескрипций, которые могут быть к ней отнесе­ны. Если известно, что было произведено ограбление банка, то «автор» этого события, покуда он не пойман и не идентифицирован, будет обозначаться как грабитель.

Субьект предложения, выраженный определенной де­скрипцией, допускает обе интерпретации — референтную и атрибутивную, создавая неоднозначность сообщения. Так,-предложение Убийца Смита сумасшедший может быть понято референтно, если речь идет о стоящем перед судом преступнике по имени Джонс. Определенная де­скрипция может быть понята и атрибутивно, если личность преступника не была установлена и суждение о его боль­ной психике было вынесено только на основании совер­шенного им преступления ^[182].

Если определенная дескрипция была употреблена нереферентно (предположим, Смит совершил самоубий­ство), то при атрибутивном ее прочтении все предложение утрачивает референтность, лишается смысла (оно оказы­вается не о ком). Во втором случае (т. е. если дескрипция отнесена к представшему, хотя бы и по ложному обвине­нию, перед судом Джонсу) неверным оказывается только смысл дескрипции, предикат же предложения может ока­заться истинным, если он вынесен, например, на основа­нии данных о поведении Джонса на суде. Он сохраняет также свою отнесенность к нужному субъекту (именно Джонсу).

При атрибутивном употреблении определенной дес­крипции адресат может обвинить автора в необоснованном предположении, что кто-то убил Смита, тогда как на самом деле Смит покончил с собой сам. При референтном употреблении обвинение может касаться ложного подо­зрения Джонса в убийстве Смита.

Хотя и атрибутивное, и референтное употребление оп­ределенной дескрипции опирается на пресуппозицию су­ществования предмета (или лица), отвечающего данной дескрипции, причины, вызывающие эти пресуппозиции к жизни, различны. При референтном употреблении су­ществует презумпция, что предмет, о котором идет речь и который известен собеседникам, наделен данным свойст­вом. При атрибутивном употреблении имеется презумп­ция в совершенности акта, имплицирующего существова­ние лица, о котором делается сообщение ^[183].

Можно было бы утверждать, что при референтном упо­треблении определенных дескрипций мысль говорящего движется от предмета к его описанию, а при атрибутивном употреблении дескрипции направление мысли инверти­руется — мысль движется от признаков (описания) к пред­мету.

Представляется существенным и то обстоятельство, что референтное употребление определенной дескрипции не предполагает наличия семантической связи между зна­чением идентифицирующей дескрипции и значением самого сообщения, т. е. предиката предложения. Идентифи­цирующий признак как бы случаен по отношению к пре­дикату. Он выбирается по причинам, не зависящим от вы­бора предиката. Ср. Петя (ее зять, мой лучший друг, его брат, наш сосед и пр.) сумасшедший. При атрибутивном употреблении дескрипции такая связь обычно имеется: предикат, как правило, стимулируется тем же событием, которое дало повод для выбора идентифицирующей де­скрипции. Ср. Убийца Смита жесток (подл, негодяй, садист и пр.). Между этими значениями может быть уста­новлена логическая связь. Ср. Я утверждаю, что пре­ступник жесток на том основании, что он убил добряка Смита. При атрибутивном употреблении дескрипции имеется в виду предмет (лицо) не во всей совокупности его свойств, а лишь в том аспекте, который выделен дескрип­цией. Такая редукция семантического объема субъекта, устанавливающая смысловую связь между субъектом и предикатом сообщения, может характеризовать также референтное употребление дескрипций. Ср. Мои соседи не любят подходить к телефону / мыть раковину / на­тирать пол в коридоре и пр.; Мой начальник не любит, когда я опаздываю.

Итак, предложение формы «The A is В» (тот, кто со­вершил данное действие, обладает таким-то свойством) допускает двоякое употребление. При одном употребле­нии, если ничто не отвечает признаку А, то сообщение было сделано ни о чем. При другом употреблении ис­тинностное значение предложения и его референтность сохраняются.

Поскольку в теории Рассела дефиниция определенной дескрипции покрывает как референтное, так и атрибутив­ное ее употребление, К. Доннеллан предложил сделать сле­дующее терминологическое разграничение: денотацией называть отнесение к предмету речи вообще, а под рефе­ренцией иметь в виду только отнесенность имени или дес­крипции к конкретному, известному говорящим, пред­мету.

С. Куно убедительно показал на материале англий­ского языка, что такие определенные дескрипции, как президент США, мой учитель музыки и пр. двузначны: они могут относиться к определенному лицу, т. е. быть ре­ферентными, а могут и быть лишены конкретной референ­ции, т. е. иметь атрибутивное (признаковое) значение. В английском языке это различие обнаруживает себя в выборе местоимения: при референтном употреблении они замещаются местоимением who, при нереферент­ном — which. Кроме того, как отмечает автор, нерефе­рентно употребленная единичная дескрипция не может соотноситься ни с местоимением one, ни тем менее с лич­ным местоимением. Она допускает замену только местои­мением it, ср. Johnson is the President of USA. He has been it since 1963. Это правило верно даже для тех случа­ев, когда нереферентная определенная дескрипция зани­мает позицию субъекта, ср. Who is your favorite teacher? It is Mr. Jones ^[184].

Наряду с референтным и атрибутивным употреблени­ем определенных дескрипций иногда выделяют в особый тип гипотетическую референцию. Последняя может быть проиллюстрирована следующим примером: Если у Фор­сайтов будет сын, он (их сын) унаследует их состояние; Они хотят, чтобы их сын, если у них родится сын, был пианистом. Референтность гипотетически употребленной дескрипции зависит от осуществления условия (если у них будет сын) ^[185]. В логике в этом случае иногда говорят о спо­собности некоторых предикатов создавать «иные миры» (world creating predicates), т. е. устанавливать некоторую воображаемую «предметную область» приложения языка. Имя, введенное таким предикатом, может в дальнейшем тексте употребляться референтно. Ср. Я вообразил себе женитьбу Джона. Его невеста была молодой девушкой. Она была высокого роста. У нее были голубые глаза и т. д. Выделение предикатов, фиксирующих область приложе­ния имен, существенно для понимания закономерностей речеобразования. Так, например, если имя, вводимое гла­голами представить себе, вообразить, условным пред­ложением и т. п., может быть в дальнейшем тексте упот­реблено референтно, то такое употребление невозможно для существительных, входящих в текст в качестве до­полнений предикатов желания. Ср. Джон хотел жениться на (какой-нибудь) хорошенькой девушке. *Она была вы­сокого роста. У нее были голубые глаза^[186].

* * *

Теперь следует коротко осветить вопросы, касающиеся механизма образования определенных дескрипций. Основ­ное правило получения единичных термов из имен нари­цательных, состоит в возможности определения имени придаточным ограничительным. В языках, располагаю­щих артиклем, введение рестриктивного придаточного сопровождается препозицией определенного артикля. По­следний сигнализирует о намерении говорящего исчерпать разряд предметов, обозначенных именной группой, и должен рассматриваться как функция ограничительного придаточного, отнесенного к имени. Ограничительное придаточное выводится из предтекста. Ср. Вдруг я увидел на углу человека. Человек (которого я увидел на углу) был одет в пальто и шляпу. Пальто и шляпа {в которые был одет человек, которого я увидел на углу) были серого цвета. Значение ограничительных придаточных, таким образом, объединяясь с содержанием дескрипции, служит целям поиска предмета речи. Оно, как и значение идентифициру­ющей дескрипции, не входит в коммуникативное содер­жание предложения. Это именно и отличает рестриктив­ные определительные предложения от нерестриктивных.

Придаточное ограничительное может реально отсутст­вовать, но его место при определенной дескрипции за­крепляется за ним. Его не может занять никакое другое ограничительное определение. Если бы вместо рестрик­тивного придаточного, извлеченного из предтекста, мы бы попытались «втиснуть» иное ограничительное опреде­ление, это повело бы к нарушению связности повество­вания, разрыву текста ^[187]. Ср. Вдруг я увидел на углу чело­века. Человек, который вел на поводке фокстерьера, был одет в пальто и шляпу. У адресата приведенных предложе­ний возникло бы сомнение относительно тождества чело­века, которого увидел автор, человеку, который вел фок­стерьера.

Если бы в речи не опускались самоочевидные ограни­чительные определения и весь их груз, растущий подобно снежному кому, сохранялся в тексте, то возникла бы си­туация, известная под названием «Дом, который пост­роил Джек»: Вот дом, который построил Джек | А это пшеница, которая в темном чулане хранится в доме, ко­торый построил Джек. | А это синица, которая ловко ворует пшеницу, которая в темном чулане хранится в до­ме, который построил Джек [...] А это корова безрогая, лягнувшая старого пса без хвоста, который за шиворот треплет кота, который пугает и ловит синицу, которая ловко ворует пшеницу, которая в темном чулане хранится в доме, который построил Джек (пер. С. Маршака).

Таким образом, превращение именного выражения в единичный терм, происходит с опорой на предыду­щий текст, предоставляющий информацию для формиро­вания ограничительного придаточного. Последнее всегда соотносимо с некоторым матричным предложением (то- ther-seDtence, по Вендлеру) ^[188]. Существенно отметить, что связочные сказуемые для этих целей непригодны. Ср. Мой друг учитель. Учитель преподает русский язык. Именная часть сказуемого не может использоваться для повторной номинации в предложении, непосредственно следующем за данным. Несоблюдение этого правила ведет к перебою в последовательности текста.

Напротив, экзистенциальные предложения предназ­начены именно для целей последующей идентификации, предмета. Поскольку всякое непустое (референтное) пред­ложение основывается на предпосылке существования предмета, о котором делается сообщение, ему, естествен­но, должно предшествовать высказывание бытийного типа, дающее основание для процедуры, называемой в логике «экзистенциальным извлечением» (existential extraction). Ср. Жил-был король когда-то. При нем блоха жила. Бло­ха — ха — ха — ха — ха. Милей родного брата она ему была. (Подробно см. в главе «Отношения экзистенции».)

По мнению Вендлера, подлинно идентифицирующие предложения (так он называет предложения, способные породить ограничительные придаточные) всегда могут быть сведены к бытийному высказыванию. Ср. I see a hou­se There is a house I see; The dog found a bone -> There is a bone the dog found; A boy had dinner with me -> There is a boy who had dinner with me ^[189]. Определенные дескрип­ции, таким образом, опираются на высказывания, за­ключающие в себе сообщение о бытии предмета. Можно считать, что референтное употребление имени имеет в ка­честве своей пресуппозиции утверждение о существова­нии.

* * *

Гораздо более сложной оказалась логическая интер­претация неопределенных дескрипций. Приведенная кон­цепция матричных предложений Вендлера соответствует тому, что в логике принято называть экзистенциаль­ной трактовкой неопределенных дескрипций. Согласно этому пониманию, неопределенная дескрипция в предло­жениях типа I see a man скрывает за собой экзистенциаль­ное утверждение о существовании некоторого лица.

В экзистенциальной версии неопределенная дескрип­ция лишена референции, т. е. не соотнесена с предметной областью, в то время как заменяющее ее в последующем тексте анафорическое местоимение употреблено уже ре­ферентно. Ср. Я вижу человека. Он переходит улицу. Отме­чалось, что хотя в обоих предложениях речь идет об од­ном и том же лице и даже имя человек можно считать анте­цедентом анафорического местоимения он, было бы не­верно рассматривать это последнее как субститут неопре­деленной дескрипции. Местоимение заменяет единичный терм. Это подтверждается тем, что обратная замена его неопределенной дескрипцией перебила бы связность текс­та, создавая впечатление, что речь идет о разных пред­метах. Ср. J’ai telephone a un plombier. II viendra demain и Г ai telephone a un plombier. Un plombier viendra de- main ^[190].

Участие экзистенциального утверждения в предло­жениях, содержащих неопределенные дескрипции, под­держивается тем, что, подобно экзистенциальным предло­жениям вводного типа, они практически не употребляются в отрицательной форме. Отрицание исключало бы про­должение текста, т. е. противоречило бы интродуктивно- му характеру и предназначению такого предложения. Подобно экзистенциальным предложениям, они не сти­мулируют требования конкретизации в виде вопросов типа Какой именно человек? Кого ты имеешь в виду?, пред­полагающих в ответе прямую отсылку к референту. Эти основания, как кажется, свидетельствуют о близости неопределенйых дескрипций к употреблению имени в эк­зистенциальных предложениях.

Те возражения, которые выставлялись против этой концепции, как и большинство аргументов против логики расселовского типа (ср. контроверзу Рассел — Стро­сон), сводятся либо к указанию на несоответствие предло­женной интерпретации коммуникативной структуре пред­ложения, либо на неучет прагматического фактора.

Так, отмечается, что экзистенциальная интерпретация предложения Pierre a achete des livres, записываемого как Зх livre(x) et acheter (Pierre,х), придает одинаковую значимость предикату, выраженному глаголом покупать, и предикату, представленному нарицательным именем книги, т. е. неопределенной дескрипцией. Создается впе­чатление, что говорящий сообщает и о том, что предмет, о котором идет речь,— книги, и о том, что Пьер купил их. На самом деле в таком предложении не утверждается факт существования книг. Он составляет скорее предпо­сылку суждения, чем его ассертивную часть.

Таким образом, если основная мысль Рассела состоя­ла в устранении дескрипций из числа термов путем рас­слоения их на переменную, соответствующую денотату, и предицируемое к ней свойство, соответствующее сиг­нификату имени, то последующее развитие теории деск­рипций удалило смысловое содержание дескрипции из сферы предикации, отнеся его к пресуппозициям утверж­дения. В этом новом подходе, упитывающем коммуника­тивную организацию речи, следует считать существенным различение индексальной функции смысла, дающего ин­струкцию для отождествления предмета речи, и ассертив- ной функции смысла, т. е. функции сообщаемого. В пер­вом случае смысл лишь указывает путь к референту, во втором случае в нем заключено сообщаемое. В первом случае он лишь проходной этап на пути к цели, во вто­ром — основная цель сообщения. Выступая в этой вспо­могательной функции, неопределенная дескрипция мо­жет считаться своеобразной амальгамой презентатива класса и квантора существования ^[191].

Прагматическая точка зрения на неопределенные дес­крипции сводится к указанию на-то, что так называемая категория неопределенности сигнализирует о различии в осведомленности собеседников: прибегая к неопределен­ной дескрипции, говорящий дает понять, что он имеет в виду определенный предмет, который, однако, неизвес­тен адресату и который, поэтому, тот не должен отождест­влять ни с каким известным ему или ранее упоминавшим­ся предметом. Такой подход можно найти, например, в работах И. Беллерт ^[192], характеризуемых тенденцией к вовлечению в логическую интерпретацию предложения прагматического аспекта речевого акта, в частности на­мерения говорящего. Возражая против описания неопре­деленных дескрипций при помощи оператора существо­вания, И. Беллерт ссылается на то, что говорящий, про­износя такое, например, предложение, как A certain man has got married in his ninetees, имеет в виду скорее «один определенный предмет», чем «по крайней мере один пред­мет».

Отказавшись от оператора существования в анализе неопределенных дескрипций, И. Беллерт вводит по ана- гіогий с ний оператор референции (Ref), который записы­вается как (Ref х) ф (х). Эта формула прочитывается сле­дующим образом: «тот предмет, который имеет в виду говорящий, произнося данную неопределенную дескрип­цию и к которому ОТНОСИТСЯ СВОЙСТВО ф» ^[193]. Аргумент, выраженный неопределенной дескрипцией, получает еди­ничное определение только через указание на намерение говорящего. Это определение, так же как и оператор су­ществования, находится за пределами сообщаемого.

И. Беллерт отмечает, что необходимым условием упот­ребления неопределенной дескрипции, имеющей единич­ную референцию, является убеждение говорящего, что его сообщение касается только одного предмета и что этот предмет обладает свойством ф. Намерение говоряще­го отнести дескрипцию только к одному конкретному пред­мету, Беллерт считает имплицитной «функцией единицы» (unit function) и обозначает символом Rt (предмет, кото­рый говорящий имеет в виду в момент t) ^[194].

Проблема неопределенных дескрипций в значитель­ной степени проясняется, если принять во внимание их функциональную неоднородность. С. Куно выделяет на материале английского языка следующие четыре типа референции неопределенных дескрипций: качественную, неконкретную (non-specific reference), конкретную (spe­cific reference) и родовую (generic).

Качественная референция, или собственно отсутствие референции, характеризует неопределенные дескрипции в функции предиката, ср. Не is a doctor. Родовая референ­ция есть отнесение дескрипции к классу предметов или любому члену класса, ср. A beaver builds dams; Reavers build dams. Под конкретной референцией подразумевает­ся отнесенность имени к определенному предмету, сущест­вующему в «предметной области» говорящего, ср. I met a doctor. Не was tall and good looking. Если, употребляя имя или именную фразу, говорящий не подразумевает определенный объект, то имеет место неконкретная рефе­ренция имени, ср. I want to marry a doctor ^[195].

Перечисленные типы референции связаны с разными логическими значениями. Так, с экзистенциальным зна­чением соотносимо только третье из перечисленных выше употреблений неопределенных дескрипций. Экзистенциаль­ное значение может быть выделено во всех случаях та­кого употребления. При «специфической» референции имени предложение I met a doctor должно быть прочитано так: ‘Существует доктор и я его встретил*.