4. Просторечие
Просторечие — наиболее своеобразная подсистема русского национального языка. Если территориальные диалекты и тем более литературный язык имеют прямые аналоги в других национальных языках, то у просторечия таких прямых аналогов нет.
Ни французская подсистема langue populaire, ни то, что в англоязычной лингвистической литературе называется nonstandard или illiterate speech (не говоря уже о таких понятиях, как сленг), не являются подобием русского просторечия, отличаясь от последнего как в отношении социальной базы, так и в отношении структурных и функциональных свойств.Так, langue populaire только приблизительно соответствует русскому просторечию: хотя эта разновидность речи стоит между арго и фамильярным стилем литературного французского языка [Степанов 1965: 224], она в сильной степени арготизована — в гораздо более сильной, чем русское просторечие (примеры арготизмов в langue populaire см. в [Guiraud 1965]); в последних работах, исследующих эту разновидность современного французского языка, она рассматривается не только в чисто лингвистическом аспекте, но и с точки зрения особенностей коммуникативного поведения лиц; пользующихся langue populaire — см. обзорную статью [Eloy 1985]. Кроме того, и это главное, langue populaire—это не только социальная, но и стилистическая разновидность французского языка: носители литературного языка в ситуациях непринужденного общения используют элементы langue populaire. В русской же литературной речи просторечные единицы могут употребляться только с целью иронии, шутки, сознательного стилистического контраста и т. п.18.
То, что может быть сопоставлено с русским просторечием в английском языке, в частности в его американском варианте, — это, по-видимому, общий сленг (в отличие от специального; об их различии см. [Швейцер 1983]), который, однако, не имеет своих носителей, а является функционально-стилистической разновидностью английского языка (ср.
широкое использование его элементов в прессе, что почти невозможно по отношению к русскому просторечию).| 18 Пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить профессора К. Робера (Гренобльский университет) за консультацию по вопросам соотношения langue populaire с другими разновидностями современного французского языка. |
Еще более сложная картина в немецком языке, где промежуточные (между литературным языком и диалектами) формы Umgangsspache и Halbmundart содержат целый комплекс языковых, функциональных и социальных черт, не позволяющих однозначно квалифицировать эти языковые образования (см, об этом [Домашнев 1983]). Ср. замечание С. А. Миронова о том, что термин
«просторечие», иногда используемый в советской германистике (по отношению к соответствующим явлениям немецкого языка), не может быть синонимом терминов «полудиалект» или «обиходно-разговорный язык» [Миронов 1981: 82].
В родственных славянских языках просторечию также нет точного соответствия.
Например, obecna cestina — функционально-стилистическая разновидность современного чешского языка, наиболее близкая к русскому просторечию, — отличается от него одной (по крайней мере) существенной особенностью: ею могут пользоваться и люди вполне культурные (в бытовых ситуациях)19, в то время как носителям современного русского литературного языка просторечие несомненно «противопоказано» (оно воспринимается как признак низкой культуры).
В гораздо большей степени, чем русское просторечие, опираются на крестьянские диалекты польские городские говоры; кроме того, они имеют и значительно более широкий круг носителей 20. По-видимому, еще меньше оснований искать аналогии просторечию в болгарском, сербскохорватском и других славянских языках21.
| 19 В современной Чехии obecna cestina является языком непринужденного повсед- невного общения [Нещименко 1985: 81 ] и тем самым функционально она сближается с русской разговорной речью. Однако если русская разговорная речь — одна из разно- видностей литературного языка, то obecna cestina присуща языковой практике гораздо более широкого круга носителей чешского языка. 20 Как отмечают исследователи, хотя обиходная речь городского населения совре- менной Польши отличается промежуточным характером, она испытывает влияние как литературного языка, так и сельских диалектов, — воздействие крестьянских говоров здесь весьма значительно вследствие массового наплыва в город выходцев из деревни, см. [Виноградов 1976]. 21 Болгарский и в особенности сербскохорватский литературные языки близки (срав- нительно с другими славянскими языками) к их диалектной основе; даже те городские койне, которые длительное время сохранялись в Болгарии, Сербии и Хорватии, были диалектными по своему характеру (см. [Толстой 1985: 19]), что отличает эти койне от языковых образований типа русского просторечия. |
«Проблема просторечия до сего времени остается малоисследованной», — пишет Д. Н. Шмелев в предисловии к сборнику «Городское просторечие». Д. Н. Шмелев указывает на нечеткость понятия «просторечие», на многозначность самого этого термина: «...с одной стороны, просторечием называют совокупность стилистических средств сниженной экспрессии, с другой — имманентно нейтральные с точки зрения стилистики и не закрепленные территориально особенности речи лиц, не владеющих в необходимой мере нормами ли
тературного языка. Дело осложняется еще и тем, что в исследованиях по истории русского языка существует и своя традиция употребления этого термина, под которым понимается живая языковая стихия, противопоставляемая как книжно-литературной стихии с заметным церковнославянским компонентом, так и стандартизованному языку древне- и старорусской деловой письменности. Ввиду уже этих обстоятельств понятна настоятельная потребность в четком определении статуса и места в структуре современного русского языка такого явления, как просторечие» [Городское просторечие 1984: 3].
В цитируемом сборнике просторечие понимается как «ненормированная, социально ограниченная речь горожан, находящаяся за пределами литературного языка» [там же: 5].
В этом определении, которое, по-видимому, не претендует на строгость, не очерчен крут носителей просторечия (заметим, что литературно не нормированной может быть и речь тех горожан, которые пользуются социальными жаргонами). Кроме того, бросается в глаза «дифференциальность» указанного определения: просторечие описывается в сравнении с литературным языком, в противопоставлении последнему, его же собственные структурные и функциональные свойства в определении не фигурируют22.
| 22 В [Земская 1983] русское просторечие характеризуется такими признаками: 1) несоответствием нормам литературного языка; 2) широким распространением в речи лиц, недостаточно образованных; 3) тем, что оно свойственно речи горожан (то же определение см. в [Земская, Китайгородская 1984: 66]). Даже если пренебречь некоторой стилистической неловкостью в формулировании третьего признака (просторечие «свойственно речи горожан»), указанные характеристики недостаточно определенны для выделения просторечия из состава национального русского языка. Так, первый признак может быть отнесен также и к местным диалектам, и к групповым жаргонам; кроме того, он самоочевиден (ясно, что нормы литературного языка действуют только в пределах литературного языка). Во втором признаке не совсем понятно, что такое недостаточная образованность: начальная школа? неполная средняя? относятся ли сюда и люди, не закончившие среднюю школу, но имеющие некоторую минимальную книжную культуру в результате самообразования? Третий признак существен, но он требует детализации: в речи каких горожан? Вот здесь и необходима характеристика носителей просторечия по уровню образования и по социальной принадлежности. |
Между тем вопрос о носителях современного просторечия едва ли не самый сложный в общей проблеме изучения городской речи.
Выявление специфических свойств этой подсистемы современного русского языка может осуществляться как в сопоставлении ее с другими подсистемами, в частности с литературным языком, так и без подобного сопоставления, «изнутри» (что, кстати говоря, и сделано в ряде статей названного сборника).Традиционно под просторечием как социально обусловленной подсистемой национального языка23 понимают «речь определенных социальных кругов носителей языка», речь «простых людей», не владеющих нормами литературного языка [Баранникова 1977: 60]; «...носители городского просторечия — это горожане по рождению или лица, долго живущие в городе, но не владеющие совсем или не овладевшие полностью литературными языковыми нормами» [Земская и др. 1981:23].
Просторечие реализуется исключительно в устной форме; при этом, естественно, оно может получать отражение в художественной литературе и в частной переписке лиц — носителей просторечия24. Наиболее типичные места реализации просторечия: семья (общение внутри семьи и с родственниками), очередь, «посиделки» во дворе коммунальных домов, суд (свидетельские показания, прием у судьи), кабинет врача (рассказ пациента о болезни) и немногие другие. В целом сфера функционирования просторечия весьма узка и вполне сопоставима с функциональными сферами местных говоров25.
| -3 Все другие значения и употребления термина «просторечие» здесь и дальше не рассматриваются. 24 Иногда высказывается мнение, что просторечие существует не только в устной, но и в письменной форме — имеется в виду главным образом частная переписка, а также разного рода бытовые записи: кулинарные рецепты, записки и т. п. В связи с этим необходимо подчеркнуть существенное различие между ситуацией, когда к пись- менной форме речи обращается носитель литературного языка, и ситуацией, когда пи- шет носитель просторечия: в первом случае это, как правило, кодифицированная форма языка, во втором —все то же просторечие (некодифицированная языковая сфе- ра), правда не звучащее, а перенесенное на бумагу, но при этом сохраняющее все при- сущие ему свойства. 25 Л. И. Баранникова считает, что просторечие функционально более ограниченно, чем диалектная речь [Баранникова 1974: 10—11]. Не располагая точными данными о коммуникативных формах, в которых существует современное русское просторечие, трудно судить, насколько верно это мнение. Важно, однако, как кажется, не преумень- шать роль просторечия, которое, несмотря на значительные изменения в его социаль- ной базе, функционально еще достаточно активно. |
Отмечая наддиалектность и территориальную неприкрепленность как важнейшие отличительные признаки просторечия, исследователи указывают на большую неоднородность просторечия и по составу носителей, и в собственно лингвистическом отношении: «Носители просторечия представляют более резкие различия с точки зрения тех факторов, которые формируют язык, чем носители литературного языка и диалектов» [Земская, Китайгородская 1984:67], — имеются в виду следующие факторы: место рождения и место, где прошло детство, уровень образования, профессия, образ жизни, регулярность общения
с носителями литературного языка и др. Многие коренные жители города, несмотря на низкий образовательный уровень, овладели литературным языком, поэтому «носители просторечия — коренные жители больших городов в настоящее время представляют собой малочисленную группу лиц» [там же: 68].
Указывая на такие черты просторечия, как его анормативность, непрестижность, стихийность его функционирования (в отличие от таких кодифицированных сфер, как литературный язык), «монолингвизм» носителей просторечия, их неспособность варьировать свою речь в зависимости от характера ситуации, цели и адресата, исследователи особое внимание обращают на собственно лингвистическую «разношерстность» этой подсистемы русского языка: в ней сосуществуют элементы, пришедшие из территориальных диалектов, профессиональных и групповых жаргонов, заимствования из литературного языка и многое другое. При этом все эти разнородные элементы функционально не разграничены.
Еще одной — и при этом немаловажной — осью неоднородности просторечия 26 является его временная гетерогенность: в нем достаточно отчетливо выделяются два пласта — пласт старых, традиционных средств и пласт сравнительно новых коммуникативных средств.
| В прошлом неоднородность просторечия была еще больше, главным образом благодаря тому, что сохранялись более тесные связи его с местными диалектами, а также из-за социальной неоднородности лиц, владевших просторечием. Недаром, говоря о просторечии XVIII—XIX вв., исследователи выделяют дворянское, мещанское, купеческое и другие виды просторечия; см. об этом, например, [Виноградов 1982; Баранникова 1974]. В. В. Виноградов при этом отмечал «социальную разнородность и даже враждебность [друг другу] разных стилей просторечия» [Виноградов 1982: 232]. |
Например, в области просторечной лексики, с одной стороны, обращают на себя внимание единицы типа пущай, страмить, ндравиться, ейный, скида-вать и под., обнаруживающие близость с соответствующими диалектными фактами, а с другой — слова и обороты типа поправиться (= 'прибавить в весе'), оформить брак, организовать закуску [Капанадзе 1984: 129], деловой (Ишь ты, деловая какая! Сама прошла бы [в троллейбусе]), будь здоров (Девка тоже будь здоров), костыли в значении 'ноги' [Ермакова 1984: 131, 133, 136] и т. п. явно не диалектного происхождения. В связи с такого рода различиями делаются попытки «выделить среди носителей просторечия две возрастные группы, различающиеся по употреблению» тех или иных средств: до 60 лет и после. «В речи старшей возрастной группы встречаются некоторые слова, характерные для так называемого старого просторечия: туды, отсюдова, охальник, хворый, кликать, дух (в значении 'запах')... Эта категория людей, как правило, не употребляет современную просторечную фразеологию, очень характерную
для речи молодежи и людей среднего поколения. Речь более молодых носителей просторечия сближается с современным молодежным жаргоном и не всегда отличается в употреблении некоторых фразеологизмов от речи носителей литературного языка: рога обломать, выпасть в осадок, вешать кому-то лапшу науши ('обманывать кого-то')» и т. п. [Ермакова 1984: 139—140]; см. также [Винокур 1980:212—213].
Таким образом, выделяются два круга носителей современного просторечия: горожане старшего возраста, не имеющие образования (или имеющие начальное образование), речь которых обнаруживает явные связи с диалектом и полудиалектом (далее мы будем обозначать эту разновидность как просто-речие-1), и горожане среднего и молодого возраста, имеющие незаконченное среднее образование, не владеющие нормами литературного языка; их речь лишена диалектной окраски и в значительной степени жаргонизирована (п ро -сторечие-2).
Возрастная дифференциация носителей просторечия дополняется различиями по полу: владеющие просторечием-1 — это преимущественно пожилые женщины,а среди пользующихся просторечием-2 значительный (если не преобладающий) процент составляют мужчины 21.
Опираясь на опубликованные работы, описывающие современное русское просторечие, и на собственные наблюдения, укажем наиболее характерные языковые признаки каждой из этих двух разновидностей просторечия.
| 27 В языковом сознании носителей литературного языка эти две разновидности просторечия, по-видимому, не расчленены ни социально, ни лингвистически (в то время как, скажем, просторечие и жаргон обычный носитель литературного языка — не лингвист — различает). Ср., например, удачную имитацию просторечной манеры говорить в рассказе М. Рощина «Синдром Сушкина»: [Дело происходит в больнице]. А подвешенный-то, который за ногу-то, опять жрет, ну, рожа несытая; гибимот, куда в его влазит! Ему вчерась баба, дрянь, полну сумку притаранила... — все сожрал, хромоножина!.. Во, у их обход, а наши не чешутся, кофий молют, интеллигенты щипаные, кровососы. Хотя в целом это просторечие-1: вчерась, полну сумку, у их, в его (вместо у них, в него), гибимот, кофий, молют (см. ниже квалификацию подобных фактов), — в нем есть бесспорные вкрапления более молодого просторечия-2 (ср. не чешутся, а также полужаргонное притаранила); вложена же эта речь в уста сорокалетнего повара, т. е. человека относительно молодого. |
Просторечие-1 отличается специфическими чертами на всех уровнях — фонетики, морфологии, лексики, синтаксиса, а носители просторечия-1 характеризуются, кроме того, некоторыми паралингвистическими особенностями в их речевом поведении: оберучная жестикуляция, в среднем большая, чем у носителей литературного языка, громкость речи и др.
Заслуживают изучения также особенности речевого этикета, свойственные носителям просторечия-1. Ср., например, отвергаемое культурной средой использование местоимений 3 л. ед. ч. по отношению к человеку, участвующему в речевом акте и присутствующему при нем 28; употребление апеллятивов типа уважаемый без добавления определяемого существительного (Уважаемый, как пройти к ГУМу?), эй и др.
В области фонетики29 специфика просторечия-1 заключается не в наборе фонем — в основном он тот же, что и в литературном языке30, а в их речевой реализации и особенно в их сочетаемости друг с другом. Особенно обращают на себя внимание следующие явления:
| 8 Впрочем, это отвержение не абсолютно, оно имеет исключения. Так, при определенном социальном статусе человека или же при некоторых его физических состояниях носители литературного языка допускают в своей речи местоимения он, она в присутствии этого человека. Ср., например, ситуацию беседы с иностранцем, не знающим или плохо знающим русский язык: русские, участвующие в такой беседе, могут употреблять местоимение он между собой, комментируя высказывания или поведение иностранца. Врач в присутствии больного часто говорит о нем в третьем лице (— Вы ему пенициллин уже делали? — может сказать он, сидя у постели больного и обращаясь к медсестре). О маленьких детях, немощных стариках, людях, находящихся в состоянии сильного опьянения, также нередко говорят он, она, и такое словоупотребление не вызывает явного или скрытого осуждения со стороны окружающих—носителей литературного языка. 29 Фонетические особенности просторечия-1 излагаются в основном по работам [Аванесов 1984; Розанова 1984] с некоторыми дополнениями в иллюстративной части. 30 Ср. с территориальными диалектами, где немало специфики также и в наборе фонем: ср., например, такие фонемы, как твердое, и др. |
— устранение так называемого зияния путем вставки между двумя соседними гласными [)) или [в]: [п'^ан'йна] (пианино), [кака'ва] (какао), [рад'ива] (радио) и под.;
— стяжение гласных (это явление свойственно и разговорной разновидности литературного языка, однако в просторечии-1 оно представлено гораздо более широко и последовательно): [пр'ибр'ила] (приобрела), [н'укаво'] (ниу кого), [закно'м] (за окном), [арадро'м] (аэродром) и под.;
— ассимиляция гласных соседних слогов: [карасйн] (керосин), [п'ир'им'й да] (пирамида), [в'ил'идол] (валидол) и под.;
— упрощение групп согласных путем вставки гласного: [жыз'ин'] (жизнь), [руб'ел'] (рубль), [съмарбд'ина] (смородина) и под.;
— упрощение слоговой структуры слов, в особенности иноязычных: [в'ит-'инар] (ветеринар), [мътафо'н] (магнитофон), [м'ин'истратър] (администратор) и под.;
— отсечение части консонантных сочетаний в финалях слов: [инфа'рк] (инфаркт), [сп'икта'к] (спектакль), [нъпачтам'е] (на почтамте) и под.;
— диссимиляция согласных по месту и способу образования: [къл'идо'р] (коридор), [с'ькл'итар'] (секретарь)31, [транваи] (трамвай), [кънб'икбрм] (комбикорм) и под.;
— ассимиляция согласных по месту и способу образования, главным образом в окончаниях глагольных форм 2 л. ед. ч., сопровождающаяся межслоговой ассимиляцией гласных: [байс'и] (боишься), [воУис'и] (возишься), [кот'и-с'и] (катишься) и под.;
— сохранение некоторых типов ассимилятивного смягчения согласных, для современного литературного языка являющихся ненормативными: ко[н'ф']е'-та, ко[н'в']ёрт, о [т'в']етить, ла'[п'к']и, ка[р'т']йна и под.
| 31 Ср. аналогичное явление во fran9ais populaire: как отмечает П. Гиро, corridor здесь трансформируется в collidor, cerebral — в celebral и т. д. (см. [Guiraud 1965: 104]). 23-нзо |
В области морфологии и словообразования просторечие-1 отличается такими особенностями (см. [Земская, Китайгородская 1984]):
— для морфемной и морфонологической структуры слова при его изменении по падежам или лицам чрезвычайно характерно аналогическое выравнивание основ: рот — в роту (в роте), ротом, хочу — хочем, хочете, хочут или же хотим, хотите, хотят — хотишь, хотит; пеку — пекёшь, пекёт, пекём, ездить — ездию, ездиишь, ездиим, ездиют; требовать — требоваю, требова-ешь, требовает и т. п.;
— иная, чем в литературном языке, родовая отнесенность некоторых существительных: густая повидла, свежая мяса, кислый яблок, этот полотенец или иной тип склонения: церква, простынь, мысля, болезня и т. д.;
— меньшая, чем в литературном языке, лексическая обусловленность форм местного падежа на -/: на газу, в складу, на пляжу'и под., форм родительного партитивного (дождю, хлебу), форм именительного множественного: торта, шофера, инженерам под., в том числе от ряда существительных женского рода: площадя, очередя, матеря', скатертя, местностям др.;
— смешение форм родительного и дательного падежей: у сестре — к сестры, от маме — к мамы и под.;
— флексия -ов (-ев) в родительном падеже множественного числа у существительных среднего и мужского рода: делов, местов, от соседев, пять рублёв и под.;
— склонение несклоняемых иноязычных существительных: без пальта, ехать на метре, шли из кина, две бутылки ситра и под.;
— тенденция к «прозрачности» словообразовательной структуры слова: обвернуть, об-городить, об-дурачить и под. (ср. литературные обернуть, огородить, одурачить);
— взаимовлияние различных словообразовательных моделей, результатом чего являются окказиональные образования типа мозговатый (вместо более употребительного мозговитый), хлебница в значении 'продавщица хлебного отдела' (А у Шуры-то недостача была тридцать рублей, мне хлебница рассказывала п), поддобрить в значении 'поощрить': Правильно, надо его поддобрить, а то мы их всё пугаем (в ситуации, когда мать хвалит за что-то шестилетнего сына; реплика принадлежит посторонней пожилой женщине, слышащей похвалу), или иная, по сравнению с литературным языком, словообразовательная структура слова в его финальной (суффикс + флексия) части: чувствие {упал без чувствиев), последствие (Говорят, эта болезня по последствию передается), учительша, хулиганничать и под.
Особенно своеобразным в фонетико-морфологическом и словообразовательном отношениях является функционирование в просторечии-1 иноязычной лексики: оно сопровождается ложной этимологизацией, упрощением морфемной и слоговой структуры слова, явлениями метатезы и гаплологии и т. п.: ср. факты тшгкуператив (кооператив), полуклиника, флакон вместо плафон, лизарю-ция (резолюция), саше (шоссе) и под., отмеченные в [Журавлев 1984].
В области лексики и лексической семантики характерным является наличие довольно значительного числа слов, преимущественно для обозначения обиходно-бытовых реалий и действий, отсутствующих в литературном языке. Исследователи относят сюда слова типа серчать, пущай, черёд (очередь), акурат (точно), шибко, намедни, шитво, харчи, давеча и под. [Капа-надзе 1984: 125], многие из которых исторически являются диалектизмами. С другой стороны, в просторечии-1 отсутствуют многие разряды отвлеченной лексики, описывающей абстрактные понятия и отношения. Помимо этого, достаточно очевидного, внешнего своеобразия просторечие-1 отличается рядом специфических признаков в использовании лексики. Например:
— иное, чем в литературном языке, осмысление слова: гулять в значениях 'праздновать' и 'иметь интимные отношения' (Она два месяца с ним гуляла), уважать в значении 'любить' (о пище: Я огурцы не уважаю), завесить в значении 'взвесить', признать в значении 'узнать' (А я тебя и не признала, думала, кто чужой), цвет в значении 'цветок' [Городское просторечие 1984: 127—
Подобные факты свидетельствуют также о том, что просторечие не боится омонимии: ситуация позволяет слушающему однозначно понимать слова типа хлебница (ср. общеупотребительное хлебница 'емкость для хранения хлеба').
128, 131], разнос в значении 'поднос', обставиться 'обзавестись мебелью', чумовой в функции бранного эпитета — 'сумасшедший, взбалмошный и т. п.' {Вот чумовой! Куда побёг-то?), взойти в значении 'войти' (ср. в реплике просторечного персонажа: «Соседка не взойдет [в квартиру], ключи другие» (Л. Пет-рушевская. «Лестничная клетка»); кого вместо что в функции вопросительного местоимения: — Ты будешь обедать? — Кого?; — Кого ты говоришь?** и т. п.
— размытость значения слова: атом (Они без конца с этим атомом носятся — могут иметься в виду и исследования в области атомной энергии, и испытания атомного оружия, и угроза атомной войны и т. п.), космос (Ни зимы, ни лета путного теперь нет — а все космос! — имеются в виду космические исследования, запуски спутников и т. п.) [Журавлев 1984: 120]; слово лимит применяется как в значении 'ограничение' (но с узкой лексической сочетаемостью: получил комнату по лимиту, жилплощадь из лимита и т. п.), так и для обозначения лица: В соседней квартире лимит живет; У лимитов еще один ребенок родился, — из принятых в канцелярско-деловой речи оборотов прописать (в Москве) на площади, предоставляемой по лимиту, выделить жилплощадь из лимита и т. п.; ср. также новообразование лимитчик 'лицо, приехавшее на работу в Москву из других районов страны и имеющее право на получение жилплощади из резерва, оставляемого для представителей дефицитных профессий'.
| 3 Ср. в речи пожилого охотника из рассказа В. Шукшина «Охота жить»: — Куда шли, он говорил? — Кого он наговорит! — едва рот разевал: замерзал. Спиртом напоил его — щас спит как мертвый. |
В связи с просторечным употреблением слова лимит заметим, что использование отвлеченной лексики, в особенности иноязычной, в личном значении — вообще одна из характерных черт просторечия-1. Ср. другие примеры: рентген- 'врач-рентгенолог' (Она рентгеном работает; Это кто — рентген прошел?), диабет 'больной диабетом' (Это всё диабеты без очереди идут) и т. п. Некоторые факты такого рода проникают и в речь носителей литературного языка, правда с известными социальными и профессиональными ограничениями. Ср. в речи врачей спецполиклиник: контингент — не только в значении 'совокупность пациентов, обслуживающихся в данной поликлинике', но и в значении 'один пациент из этой совокупности' (Она вышла замуж за контингента — обращает на себя внимание тот факт, что в этом значении слово попадает уже в разряд одушевленных существительных: за контингента);
— семантическая ущербность слова: отсутствие у него многих значений, присущих этому слову в литературном языке; так, слово мотив, при сохранении значения 'мелодия', не употребляется в смысле 'причина, повод чего-либо'
(побудительные мотивы), партия не имеет значений 'одна игра (в шахматы и проч.)', 'определенное количество товара'; у слова дисциплина отсутствует значение 'учебный предмет' и т. п. [Журавлев 1984, 121].
Частным случаем семантических сдвигов в слове является специфическое употребление его вследствие чрезвычайно характерной для просторечия-1 тенденции к ги пер коррекции 34: ср. отдыхать в значении 'спать', кушать в значении 'есть', супруга по отношению к жене говорящего и т. п., а также более старое, но имеющее рецидивы и в современном просторечии употребление местоимения они и соответствующих глагольных форм множественного числа применительно к одному лицу, которое говорящий воспринимает как представителя иного, более высокого социального статуса: — Где врач? — Они обедать ушедши; —Я вот за ними стою, который в шляпе.
Попутно заметим, что гиперкоррекция отражается также и в некоторых фонетических и фонетико-морфологических чертах речи: ср. ситуативно обусловленное произношение носителями просторечия-1 [чт]о вместо [шт]о, конё-[чн]о вместо конё\\ш\о, тщательное выговаривание финалей в инфинитивных формах типа учиться, заниматься (то есть произнесение этих форм как учй[т-Va], заншиа[т'с'а], а не какучм[цъ], занима[ць], в соответствии с литературной орфоэпической нормой) и т. п.
Механизм переключения на такого рода манеру речи может быть объяснен следующим образом. Так же как и большинство людей, носители просторечия чувствительны к изменению ситуативных условий общения, в частности к смене непринужденной обстановки, бытовой тональности на официальную. Однако, не владея литературным языком, они не могут переключаться на иные средства выражения, более подходящие к изменившимся условиям речи (ср. высказанное выше замечание о монолингвизме носителей просторечия: они не владеют никакой другой коммуникативной системой, кроме просторечия, а последнее функционально не дифференцировано, аморфно). Поэтому они прибегают к тем средствам, которые представляются им более культурными, правильными; культура же и правильность языка воплощаются для них чаще всего в книжном, письменном облике слова.
| м При этом гиперкоррекция не является индивидуальной, специфической чертой русского просторечия. Она свойственна, например, и francais populaire (см. [Guiraud 1965: 16]), и некоторым типам речи в American English (см. [Labov 1966: 88]). По всей видимости, это общая черта речи недостаточно культурных слоев населения, особенно рельефно появляющаяся при общении представителей этих слоев с носителями более престижных разновидностей языка. |
В области синтаксиса для просторечия-1 характерны такие черты (они отмечаются Т. С. Морозовой: см. [Морозова 1984]):
— употребление полной формы страдательных причастий с перфектным значением и полных прилагательных в именной части сказуемого: Обед уже приготовленный; Пол вымытый; Дверь была закрытая; Я согласная; А она чем больная?
— употребление в той же функции деепричастий на -вши и -мши (последние — специфически просторечная форма): Я не мывши (т. е. не мылся) вторую неделю; Все цветы поваливши (т. е. повалились, были поваленными); Он был выпимши ит. п.;
— употребление конструкции с никто (при местоимении может быть и существительное, но необязательно), в которой сказуемое имеет форму множественного числа, — своего рода согласование по смыслу: Гости никто не приехали; А у нее из цеха никто не были?
—употребление творительного падежа некоторых существительных для обозначения причины: умер голодом (= от голода), ослеп катарактой (= от катаракты);
— специфическое управление при словах, совпадающих (формально и по смыслу) с литературными: никем не нуждаться (ср. нормативное ни в ком не нуждаться); Что тебе болит? (вместо: у тебя); Мне (или ко мне) это не касается (вместо: меня); Она хочет быть врач (вместо: врачом) и т. п.;
— употребление предлога с вместо из; пришел с магазина, вернулись с отпуска, стреляют с автоматов и т. п.
Таков далеко не полный перечень наиболее характерных черт просторечия-1. Он достаточно ясно указывает на значительную диалектную окрашенность этой разновидности русского национального языка: хотя само по себе просторечие-1 наддиалектно и внетерриториально, хотя оно является речью известной части городского населения, в нем обнаруживаются явные следы влияния диалектов (особенно в области фонетики и морфологии, отчасти лексики и синтаксиса).
Та разновидность просторечия, которую выше мы назвали просторечие-2, представляет собой подсистему, менее яркую и менее определенную по набору типичных для нее языковых черт.
В значительной мере это объясняется тем, что просторечие-2 как своеобразная разновидность городской речи относительно молодо. При этом оно занимает промежуточное положение не столько между литературным языком и территориальными диалектами (это характерно для просторечия-1), сколько между групповыми и профессиональными жаргонами, с одной стороны, и литературным языком — с другой.
Занимая такое положение, просторечие-2 играет роль проводника, через который в литературную речь идут различные иносистемные элементы — про
фессиональные, жаргонные, арготические. Такое посредничество вполне объяснимо — как собственно языковыми, так и социальными причинами. В социальном отношении совокупность носителей просторечия-2 чрезвычайно разнородна и текуча во времени: здесь и выходцы из сельской местности, приехавшие в город на учебу и на работу и осевшие в городе; и уроженцы городов, находящихся в тесном диалектном окружении; и жители крупных городов, не имеющие среднего образования и занятые физическим трудом; носителей просторечия-2 немало среди представителей таких несхожих профессий, как продавцы, грузчики, портные, парикмахеры, официанты, железнодорожные проводники, сапожники, уборщицы и др.
Поскольку, как мы уже выяснили, просторечие анормативно, и, стало быть, в нем нет фильтра, подобного литературной норме, который избирательно допускал бы в просторечное употребление средства, принадлежащие другим языковым подсистемам, — постольку языковые особенности, присущие уроженцам определенных мест, представителям определенных профессий или социально специфической среды, могут становиться достоянием просторечия.
И действительно, многие элементы, принадлежавшие ранее социально или профессионально ограниченному словоупотреблению, заимствуются литературным языком не прямо из групповых или профессиональных жаргонов, а через просторечие-2 35.
Просторечие-2 менее специфично, чем просторечие-1, в области фонетики и морфологии: фонетические и морфологические особенности имеют спорадический, случайный характер и нередко локализованы в отдельных словах и словоформах.
| Этим, кстати говоря, объясняется непоследовательность в стилистических пометах «просторечное, профессиональное, жаргонное», которыми снабжаются подобные заимствования в толковых словарях. Однако, в сущности, каждая из этих помет верна, только помета «прост.» отражает ближайший источник заимствования, а пометы «проф.» и «жарг.» указывают на источник более отдаленный. |
Так, если просторечию-1 присуща определенная последовательность в реализации указанных выше фонетических и морфо-фонетических явлений (ассимиляция и диссимиляция звуков в пределах слова, упрощение его слоговой структуры, метатеза и т. п.), то в просторечии-2 эти явления представлены непоследовательно, с лексическими ограничениями, а некоторые отсутствуют совсем. Это связано с общей тенденцией, свойственной, на наш взгляд, про-сторечию-2 как более молодой разновидности городской речи — к уменьшению контрастности средств выражения (сравнительно с литературным языком), к сближению их, по крайней мере в формальном отношении, со средствами выражения, присущими социально престижным разновиднос
тям национального языка — разговорной и кодифицированной литературной речи.
Например, диссимиляция согласных по месту и способу образования представлена в просторечии-2 фактами типа.транвай в словах же типа директор, коридор, где расподобление согласных [р*—р] -> [л'—р] более ярко, заметно, оно не происходит. Метатетические формы типа [сашэ] вместо [шаысэ] / [шо-сэ] также не характерны для просторечия-2. Устранение зияния, типа [какава] или [п'^ан'йна] — наиболее яркая черта просторечия-1, — в просторечии-2 почти не встречается.
Отличия от литературного языка в родовой отнесенности некоторых существительных хотя и наблюдаются, но у значительно меньшего круга слов и в менее «бросающихся в глаза» случаях: так, тюль, толь склоняются как существительные женского рода, а мозоль — как мужского (стояли в очереди за тюлью, покрыли крышу толью, замучился с этим мозолем), но слова типа село, кино, мясо не употребляются как существительные женского рода (что свойственно просторечию-1).
Склоняемые формы от иноязычных существительных типа метро образуются весьма избирательно: они появляются в основном на тех участках речевой цепи, где возможно неоднозначное осмысление несклоняемой формы слушающим (ехали метром, но вышел из метро, а не из метра).
Для просторечия-2 характерно использование деминутивов типа огурчик, номерок, документики, газировочка, среди которых встречаются формы, образованные по специфической модели, не имеющей распространения в литературном языке (ср. мяско при разговорно-литературном мясцо), как выражение своеобразно понимаемой вежливости.
Ср. в речи медсестры при обращении к взрослому пациенту: Подбородочек вот сюда поставьте, а грудочкой прижмитесь к краю стола, в речи официантки: Вот вашлангетик, а водичку я сейчас принесу, в речи парикмахера: Височки прямые или косые?; покупатель — продавцу: Мне, пожалуйста, колбаски батончик и сырку полкило и т. п. Такие формы обычно употребляются при обращении к собеседнику и сравнительно редко — в речи, не имеющей индивидуального адресата (ср. рассказ, размышления вслух и т. п.).
В просторечии-2 употребительны некоторые фразеологизмы, которые служат своеобразными «лакмусовыми бумажками», указывающими на просто-речность говорящего. Это, например, выражение надо же! — употребляемое в функции восклицания, передающего удивление (У нас уже вторую неделю воды нет. — Надо же!), сравнительный оборот как этот (эта, эти) с незаполненной семантической валентностью у местоимения: Проходите вперед! Стала, как эта (в троллейбусе); Я ему говорю: выйди погуляй. Нет, сидит целый день, как этот (см. [Ермакова 1984: 134]); без разницы (Мне это без разницы), по
нахалке в значении 'нахально' (Приперлись по нахалке, я их не звала — о неожиданных гостях); типа того, что: А она мне типа того, что я, мол, и не была там никогда и нек. др.
Наиболее характерной чертой просторечия-2 является наличие довольно большого пласта слов и оборотов жаргонного происхождения, которые получают все большее распространение: балдеть 'находиться в состоянии приятной расслабленности'; закладывать 'регулярно употреблять спиртное'; подсуетиться 'проявить инициативу и осуществить какие-либо оперативные действия для достижения некой цели'; катить телегу (бочку) 'необоснованно, с точки зрения говорящего, обвинять кого-либо в чем-либо'36; будь здоров (Квартирка у него — будь здоров!) — см. об этом обороте [Городское просторечие 1984: 126—127, 133, 139], мужик в значении 'мужчина'; доходяга 'истощенный, измученный работой человек';ушлый 'хитрый, ловкий'; втихаря 'тайно, незаметно'; наречия типа по-быстрому, по-глупому, по-честному37 и т. п.
Среди лексических средств, присущих просторечию-2, выделяются различные формы обращения, использующие термины родства и наименования некоторых социальных ролей: папаша, мамаша, отец, мать, дед, дедуля, бабуля 38, друг, парень, мужик, шеф, начальник, хозяин, командир, в последнее время — женщина, дама, мужчина. По мнению исследователей (см. [Ермакова 1984: 134—135]) и по нашим собственным наблюдениям, эти формы обращения распределены по полу и возрасту говорящих; некоторые из них ограничены профессионально.
| 3 Ср. употребление этого оборота в речи героев фильма «Законный брак», события которого относятся к годам Великой Отечественной войны; это несомненный анахронизм — перенесение в прошлое языковых особенностей наших дней. 37 Исследователи отмечают активность этих наречий и в устно-разговорной разно- видности современного литературного языка (см., например, [Земская 1979:120—121). 38 Ср. апеллятивы дочка, сынок, свойственные речи пожилых женщин — носитель- ниц просторечия-1. 39 Любопытно, что носители русского просторечия, живущие в иноязычном окру- жении (в национальных республиках), используют в качестве апеллятивов слова, заим- ствованные из языка коренного населения и по смыслу соответствующие русским тер- минам родства. Ср. ana 'мать' — при обращении к пожилой женщине, ата 'отец' — при обращении к старику в просторечии русских жителей среднеазиатских тюркоя- зычных республик. При этом, правда, в отличие от их русских эквивалентов эти обра- щения не ограничены полом адресанта: их могут употреблять и мужчины, и женщины молодого и среднего возраста. Однако употребление в апеллятивной функции некоторых других аналогов русских |
Так, обращения папаша, мамаша, мать, отец39, дед, друг, парень, мужик, шеф, начальник40 свойственны исключительно речи мужчин молодого и сред
него возраста; обращения дедуля, бабуля, а также апеллятивы женщина, дама, мужчина более характерны для речи молодых женщин41; обращения хозяин, хозяйка фигурируют в речи мужчин (молодого и среднего возраста) в ситуации обслуживания того, к кому обращаются, — например, в речи сантехников, слесарей, грузчиков, полотеров и т. п.; апеллятив командир, в сильной степени жаргонизированный, употребляют некоторые водители такси при обращении к пассажиру-мужчине (— Ну, командир, куда едем?).
Поскольку в данной работе мы сознательно ограничились двумя аспектами рассмотрения выделяемых подсистем современного русского языка — их описанием с точки зрения состава носителей каждой подсистемы и с точки зрения набора присущих ей средств, — в стороне остаются многие другие характерные черты просторечия.
| просторечных обращений в инонациональной языковой среде может быть затруднено или невозможно; ср., например, невозможность использования для этих целей слова бай 'хозяин' вследствие пейоративности контекстов его неапеллятивного употребления. 40 Обращения шеф, начальник адресуются совсем не тому, кто выше говорящего в служебной иерархии: первая лексема, шеф, — это, как известно, просторечное обра- щение к водителю автомобиля, автобуса (по-видимому, контаминация слова шеф в его литературном значении и слова шофер), а вторая, начальник, используется в ситуации реальной или мнимой зависимости говорящего от того, к кому он обращается, при желании говорящего грубо, «по-свойски» подольститься к собеседнику. Ср.: Ни на что абсолютно не надеясь, он [Потапов] зашел в магазин. Спросил у толстого продавца с красными... глазами: — Чего там, фруктиков у тебя никаких нет, начальник^ (С. Иванов. Из жизни Потапова // Новый мир. 1983. № 7). 41 Литературная норма, естественно, отвергает подобные способы обращения. Од- нако носители литературного языка, ощущая их неприемлемость, не находят эквива- лентных замен, которые были бы в согласии с языковым вкусом. Ср.: Она [француженка] обращается ко мне так: «мадам Наташа». Я к ней: «мадам». Как не хватает здесь нашего доброго русского обычая, имен-отчеств! И уважительность в этой манере обращения, и тепло, и дружелюбие. Лишь у нас, в России... А впрочем, что я расхвасталась? Это-то у нас есть, а другого, тоже необходимого, другого нет. Я имею в виду французское «мсье-мадам», польское «пан-пани». А мы вот не знаем, как обращаться к людям незнакомым! «Улица корчилась безъязыкая» и, помучившись, выход нашла: «Женщина! У вас чулок порвался!», «Мужчина! Сдачу забыли!» Все чаще слышишь эти окрики, и, по-моему, они ужасны; но чем заменить их, чем?» (Я. Ильина. Уроки географии // Н. Ильина. Дороги и судьбы. М., 1985. С. 447). |
Так, весьма своеобразно реальное речевое поведение носителя просторечия (в особенности носителя просторечия-1): слабое владение монологической формой речи (речь от первого лица строится как диалог говорящего с ре
альным или мнимым собеседником); обильные цитирования реплик собеседника или третьих лиц с целью выразить к ним свое отношение (типа: — Ну, однако, итить надо... —Да что ты всё «ититъ» да «итить»! Обождет, небось не королева какая!; — Куды ты? — «Куды», «куды» — закудыкала!; — Не дакай, не дакай (в смысле: не повторяй «да») и т. п.)42. Такое цитирование нередко, особенно в отсутствии лица, речь которого цитируется, перерастает в передразнивание, соответствующим образом интонируемое (обычно — в более высоком интонационном регистре); передразнивание как форма речевого действия в большей степени свойственна детям и женщинам43.
Так как просторечие обслуживает узкобытовые сферы коммуникации, очевидно, что с наибольшей рельефностью оно реализуется в речевых актах, имеющих иллокутивную функцию порицания, обвинения, просьбы, заверения, внушения и т. п. (ср. такие речевые акты, как ссора, перебранка, божба, наушничество, «распекание» старшим младшего и др.); менее характерны для реализации просторечия «нейтральные» речевые акты, не содержащие оценок говорящими обсуждаемых фактов и событий.
Итак, современное русское просторечие неоднородно как по составу носителей, так и по собственно лингвистическим характеристикам. Несмотря на постоянное сужение круга лиц, пользующихся просторечием, последнее представляет собой одну из «действующих» подсистем современного русского языка.