Признаки ассимилированности чужого слова в языке — необходимые и избыточные

Обычно считают, что для вхождения слова в систему заимствующего языка требуются следующие условия:

1) передача иноязычного слова фонетическими и графическими средства­ми заимствующего языка;

2) соотнесение слова с грамматическими классами и категориями заимству­ющего языка;

3) фонетическое освоение иноязычного слова;

4) грамматическое его освоение;

5) словообразовательная активность слова;

6) семантическое освоение иноязычного слова: определенность значения, дифференциация значений и их оттенков между существовавшими в язы­ке словами и появившимся иноязычным словом;

7) регулярная употребляемость в речи: для слова, не прикрепленного к ка­кой-либо специальной стилистической сфере, — в различных жанрах ли­тературной речи; для термина — устойчивое употребление в той терми­нологической области, которая его заимствовала, наличие определенных парадигматических и «значимостных»37 отношений с терминами данно­го терминологического поля.

Очевидно, не все из перечисленных признаков являются необходимыми для вхождения иностранного слова в язык и функционирования в нем. Так, к фа­культативным признакам, по моему мнению, могут быть отнесены такие, как фонетическая и грамматическая ассимиляция иноязычного слова38 и его сло­вообразовательная активность. Например, в современном русском языке суще­ствуют и активно употребляются слова с нехарактерными для русского произ­ношения фонетическими чертами и не ассимилированные грамматической системой: фонетически не освоенные (или, точнее, не вполне освоенные): джем, джемпер, джигит, в колледже (произношение звукосочетания [чж (дж)] ха­рактерно для русского языка только на стыке морфем — ср. произношение слов отжил, от жены); фланг, шланг, демпинг, пеленг, блюминг, ринг и т. п. (сочетание [нк] в конце слова не характерно для русских слов); бонтон, досье, оазис; болеро, модерато и т. п. (произношение [о] в первом и во втором преду­дарных слогах на месте а и редуцированного в подобных по слоговой структу­ре русских словах); произношение твердого согласного перед е: адап[тэ]р, бифш[тэ]кс, ш[тэ]псель, [дэ]каданс, [дэтэ]ктяив, [ю\яьта, мо[дэ]ль, то[нэ]ль, а[иэ]ксия, [сэ]псис, [нэсэсэр] и т. п.39; грамматически не освоенные: филе, желе, пике, драже, атташе, кофе, жюри, алиби, коми, пальто, лассо, инкогнито;

кенгуру, табу, рагу, меню, ревю, инженю; алоэ; беж, бордо, эпонж и т. п.; не освоенные фонетически и грамматически: пенсне, турне, шоссе, фойе, кафе; койнэ, консоме; интервью, рандеву и т.

В связи с рассмотрением слов, не освоенных русским языком в том или ином отношении, необходимо сделать одно существенное замечание.

Следует принципиально различать фонематическую субституцию (т. е. пе­редачу иноязычного слова фонемными средствами заимствующего языка40), которая неизбежна при лексическом заимствовании, и фонетическое освоение заимствованного слова, приспособление его к фонетической системе языка-заимствователя, которое наблюдается уже в процессе функционирования ино­язычного элемента в речи и не является признаком, характеризующим всякое заимствованное слово (ср. смягчение согласных т, д, с, н перед е в одних сло­вах и сохранение твердого произношения в других: [тэз'ис], [дэмп'инк], [сэр-в'ис], [нэирон] — и [т'экст], [д'эмън], [с'эктъ], [нэиитро'н] и т. п.).

Точно так же, на наш взгляд, различаются грамматическое оформление ино­язычного слова в заимствующем языке, составляющее неотъемлемую часть про­цесса лексического заимствования, и грамматическое освоение, приспособле­ние заимствования к грамматической системе языка. Очевидно, что, например, слово жюри имеет определенные грамматические показатели в русском языке (имя существительное, род, число и падеж которого могут быть выражены син­таксически, т. е. все-таки грамматически). Но русской грамматической систе­ме оно чуждо в той мере, в какой чужды ей все несклоняемые и не имеющие морфологически выраженной формы числа иноязычные существительные.

Из такого разграничения можно сделать некоторые выводы, объясняющие те или иные стороны процесса вхождения иностранного слова в язык. Так, на­пример, то, что «процесс фонетического усвоения заимствованных слов проте­кает менее интенсивно, чем приобретение ими формальных показателей» [Ле-дяева 1965: 244], объясняется, по-видимому, не только «консервативностью фонетических процессов» [там же], но и различной соотнесенностью этих двух аспектов заимствования иноязычных слов с основной функцией слова — ком­муникативной.

употреблении в русском тексте иноязычного слова не как чужеродного вкрап­ления, а как единицы, связанной с другими элементами текста нормальными для русского языка синтагматическими отношениями. Фонетическое же усво­ение иноязычного слова, «подгонка» его под типичные для русской фонети­ческой системы звукосочетания (произнесение а на месте о в первом преду­дарном слоге, смягчение твердых согласных перед е, устранение групп соглас­ных и т. д.) — это длительный исторический процесс. Его осуществление не диктуется непосредственно коммуникативными задачами: общение между людьми, говорящими по-русски, возможно и в том случае, когда они произно­сят [тэмп], [дэпо1, [сонэт], и в том, когда они употребляют более русифициро­ванные формы: [т'эмп], [дэипо], [сан'эт].

Многие из приведенных выше слов и им подобных — главным образом с окончанием на гласную — непродуктивны или почти непродуктивны как про­изводящие основы, и, таким образом, их словообразовательная активность в большинстве случаев равна нулю (ср., впрочем, образования от наиболее час­тотных слов: пальтишко, пальтецо, пальтовый, деповский, деповцы, шоссей­ный, кофейный, кофеек и некоторые другие)41.

Что касается других признаков освоения иноязычного слова, то они, по-видимому, необходимы как критерии «заимствованности» слова.

В самом деле, без графической и фонетической передачи иноязычного слова соответствующими средствами оно воспринимается в тексте как иноязычное вкрапление, не связанное с окружающими словами, а если и связанное семан­тически, то скорее через его подразумеваемый перевод близким по значению исконным словом.

Иногда одно и то же иноязычное слово употребляется и в «своем», и в «чу­жом» написании. В таких случаях особенно наглядно выступает изолирован­ность иноязычного варианта и естественность «своего».

Ср., например:

Для горячей и активной оппозиционной работы на словах и в печати — тре­буется лишь некоторый minimum научно-теоретической подготовки... (Речь. 1906. 23 февр.);

Прислуга в отеле доведена до минимума, преобладают женщины и мальчики (Речь. 1916. 20янв.);

Товарищи боялись положиться на К., которого простые партийные дискус­сии доводили до исступления. Но во время Action он не только оставался в бою ... но ни разу не дал воли разбитым нервам (Л. Рейснер. Гамбург на баррикадах. М., 1924); *

Можно было бы привести выдержки из ответов некоторых других участни­ков анкеты «Ар», но и приведенных, пожалуй, достаточно, чтобы показать ха­рактер неблаговидной акции, предпринятой парижским еженедельником (Лите­ратурная газета. 1959. 3 февр.).

Кроме того, сохранение иноязычной графической формы — существенное препятствие для фонетической передачи слова средствами заимствующего язы­ка и для соотнесения его с соответствующими грамматическими категориями.

Однако графемно-фонетическая передача иноязычного слова средствами заимствующего языка и его идентификация в этом языке с определенными грам­матическими категориями — лишь внешние и, как кажется, довольно очевид­ные признаки, характеризующие заимствование.

Среди иноязычной лексики много слов, которые, хотя и переданы русской графикой, представляются чуждыми для носителей языка. Это слова типа кру­зейро, чидаоба, просперити, вигвам, куадрилья, хартал и т. п. — т. е. так назы­ваемая экзотическая лексика, связанная с обозначением специфических наци­ональных черт (политического уклада, обрядов, особенностей культуры и быта какого-либо народа). Употребление такой лексики обусловлено не языковыми причинами, а тематикой, ситуацией речи: рассказывая о какой-либо стране, автор употребляет слова, обозначающие вещи или явления, которые специфичны для этой страны.

Поскольку экзотические слова в своем большинстве представляют конкрет­ную лексику, то к ним применимо положение, которое ограничивает вхожде­ние иностранных слов в язык и которое можно сформулировать так: слово не может быть заимствовано прежде, чем заимствована вещь, им обозначаемая. Употребляться в языке такое иностранное слово может, но оно будет оставать­ся «чужим», экзотическим до тех пор, пока чужой и экзотической носителям данного языка будет казаться реалия, обозначаемая этим словом.

Другое дело, когда в языке начинает употребляться слово, которое: а) назы­вает новый предмет (или явление), заимствованный носителями этого языка, и заменяет исконный описательный оборот (ср. кемпинг 'гостиница для автоту­ристов', блюминг 'прокатный стан' и т. п.); б) своим значением вносит допол­нительный семантический оттенок (или оттенки) в «поле» значений соответ­ствующей группы исконных слов или одного слова (ср. комфорт при искон­ном удобство, контейнер при исконных ящик, вместилище, импортный при исконных заграничный, иностранный, экспорт при исконном вывоз и т. п.). Во втором случае (б) происходит перегруппировка значений или семантических

дифференциальных признаков в исконном слове под влиянием иноязычного (и наоборот) и, как следствие этого, семантическое размежевание «своего» и «чу­жого», которые, несмотря на близость значений, начинают различаться некото­рыми семантическими признаками, а также сферой употребления.

«Когда новое слово, будь то неологизм или заимствование, — пишет Е. Ку-рилович, — появляется в языке, имеются две возможности. Либо обозначае­мый объект также имеет что-то новое (в случае заимствования из области куль­туры, например twist, открытия, например magnetophone, tonband), либо — что более интересно для лингвиста — обозначаемый объект уже имел для себя название, которому с некоторых пор стало угрожать новое слово. Здесь оче­видны два исхода: полное вытеснение слова В словом В' — или "раскалыва­ние" семантической зоны, занятой первоначально одним 5» [Kurylowicz 1963]42.

Таким образом, и в случае а), и в случае б) мы имеем дело с семантически самостоятельными иноязычными словами, не только принимаемыми лексичес­кой системой заимствующего языка, но взаимодействующими с ее элементами.

Семантическая самостоятельность, отсутствие дублетных синонимических отношений с исконными словами языка (это характерно в случае употребле­ния «непереведенных» слов) — важнейший признак заимствованного слова. Он предопределяет функциональную активность слова, регулярность его упот­ребления в речи. Семантически полноценное иноязычное слово необходимо как средство общения, в то время как слово, дублирующее значение другой лексической единицы, легко вытесняется из употребления.

Но как «измерить» функциональную активность иноязычного слова? Обыч­ный подсчет его частоты в тексте, по-видимому, ничего не даст, так как в тек­стах определенной тематики частотность слова может быть очень высокой, а в других речевых условиях — равной нулю (ср. употребление «экзотизмов»). Указание на то, что чем большее число разных стилей «захватывает» иноязыч­ное слово, тем весомее основания считать его заимствованным [Сорокин 1965: 62], само по себе очень важно, однако довольно неопределенно. В этом случае

имеются в виду исключительно стилистически немаркированные слова. А как быть, например, с лексикой книжной, высокой, употребление которой возмож­но лишь в жанрах письменной речи, как быть с терминами, присущими лишь какой-то одной определенной терминологии? Ответ на эти вопросы можно, вероятно, найти, идя по такому пути: во-первых, различно оценивать заимство­вание термина и заимствование общелитературного слова, во-вторых, оцени­вать функциональную активность иноязычного слова в литературной речи, применяя более дробную «стилистическую градацию», — не по стилям, а по речевым жанрам43, в которых оно употребляется.

Если для термина характерно «одностильное» функционирование, т. е. ре­гулярное употребление в определенной специальной области, в определенном терминологическом поле, и этого, по-видимому, достаточно, чтобы считать тот или иной иноязычный термин заимствованным данной терминологической системой, то не-термин характеризуется как раз отсутствием прикрепленности его к какой-то одной определенной сфере. Напротив, чем шире возможности его употребления в речи, в различных жанрах, тем больше оснований считать его словом общелитературного языка. Можно сказать, что иноязычный термин заимствован данной терминологической системой, если он регулярно употреб­ляется в речевой сфере, обслуживаемой этой системой; иноязычное слово за­имствовано 44 лексической системой литературного языка, если оно употреб­ляется в разных, минимум в двух, речевых жанрах.

Итак, из перечисленных выше признаков, которые характеризуют процесс лексического заимствования, мы отобрали лишь те, которые необходимы и в то же время достаточны для того, чтобы считать то или иное иноязычное слово (термин) заимствованным данной лексической (терминологической) системой. Это — а) графемно-фонетическая передача иноязычного слова средствами за­имствующего языка; б) соотнесение его с определенными грамматическими классами и категориями; в) семантическая самостоятельность слова, отсутствие у него дублетных синонимических отношений со словами, существующими в языке-заимствователе45; г) для слова литературного языка — употребление не

менее чем в двух разных речевых жанрах, для термина — регулярное употреб­ление в определенной терминологической сфере.