Этапы освоения иноязычного слова

Исследование контактов между языками неизбежно приводит нас к заклю­чению, что заимствование слов — естественный и необходимый результат по­добных контактов. Это один из каналов пополнения лексики новыми словами (наряду с созданием слов на основе внутренних словообразовательных — кор­невых и аффиксальных — ресурсов языка и посредством семантических изме­нений).

Как же проникает иностранное слово в язык? Как укрепляется в нем? Что способствует или, напротив, препятствует его вхождению в речевой оборот? Ответы на эти и подобные вопросы давно интересуют лингвистов и составили не один том специальных исследований. Здесь мы рассмотрим лишь то, какие этапы проходит иноязычный элемент на пути его укоренения в языке.

1. Начальный этап — употребление иноязычного слова в тексте в его искон­ной орфографической (в устной речи — фонетической) и грамматической фор­ме, без транслитерации и транскрипции, в качестве своеобразного вкрапления. Например, в произведениях А. С. Пушкина мы встречаем такие случаи вкрап­лений:

Пред ним roast-beef окровавленный И трюфли32, роскошь юных лет.

(«Евгений Онегин»);

[Онегину] Друзья и дружба надоели,

Затем, что не всегда же мог Beef-steaks и страсбургский пирог Шампанской обливать бутылкой И сыпать острые слова, Когда болела голова...

(Там же);

В Петрополь едет он теперь С запасом фраков и жилетов, Шляп, вееров, плащей, корсетов, Булавок, запонок, лорнетов, Цветных платков, чулков a jour...

(«Граф Нулин»),

Roast-beef, beef-steaks — это прототипы нынешних слов ростбиф и биф­штекс, а чулки (кстати, во времена Пушкина можно было говорить и писать чулков, а современная норма в род. пад. мн. ч. рекомендует только форму чу­лок) a jour давно превратились в чулки ажурные. Ср. также в пушкинской прозе:

Никто не плакал: слезы были бы — ипе affectation. Графиня так была стара, что смерть ее никого не могла поразить... («Пиковая дама»).

Здесь французское слово ипе affectation означает 'неестественность, при­творство'; ср. современное аффектация, которое в словарях определяется как «неестественная, обычно показная возбужденность в поведении, в речи» («Сло­варь русского языка» С. И. Ожегова).

Вставляя в текст незнакомое русскому читателю слово, да еще в иноязыч­ном обличье, автор может сопроводить такое слово пояснением, касающимся его смысла и употребления. Например:

Никто не мог ее прекрасной Назвать, но с головы до ног Никто бы в ней найти не мог Того, что модой самовластной В высоком лондонском кругу Зовется vulgar (не могу... Люблю я очень это слово, Но не могу перевести; Оно у нас покамест ново И вряд ли быть ему в чести...)

(«Евгений Онегин»).

Прогноз Пушкина(«. ..вряд ли быть ему в чести») не оправдался: это слово вошло в русский язык в виде прилагательного вульгарный.

Разумеется, далеко не всякое иноязычное слово, употребленное в качестве вкрапления в текст (даже если этот текст принадлежит большому мастеру), с течением времени осваивается языком. Многие писатели, общественные дея­тели, дипломаты, ученые прошлого, хорошо зная европейские языки — фран­цузский, английский, немецкий, итальянский (плюс к этому латынь и древне­греческий, основательно изучавшиеся в гимназиях и лицеях), свободно обра­

щались к иноязычному лексическому материалу. Перелистайте, например, стра­ницы сочинений А. И. Герцена и И. С. Тургенева, Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого, исторических трудов В. О. Ключевского и воспоминаний зна­менитого юриста А.

Конечно, это не всегда означает, что авторы не могли найти подходящих слов в родном языке, что иноязычное слово точнее передавало определенный смысл 33, — скорее, это свидетельствовало о хорошем знакомстве пишущего с иным языком и иной культурой, об отсутствии своеобразного порога, превра­щающего иной язык и иную культуру в чужие и даже чуждые. В диалогах же и вообще в речи персонажей иноязычные вкрапления нередко служат характери­стикой изображаемого лица, его языковых привычек, уровня образованности и т. п.

2. Второй этап освоения иноязычного слова — приспособление его к систе­ме заимствующего языка: транслитерация или транскрипция (roast-beef пре­вращается в ростбиф, affectation — в аффектацию и т. д.), отнесение к опре­деленной части речи с соответствующим морфологическим и (иногда) сло­вообразовательным оформлением: ростбиф, бифштекс — существительные мужского рода, аффектация — существительное женского рода (причем упот­ребляется преимущественно в единственном числе); a jour, vulgar оформились как прилагательные ажур-н-ый, вульгар-н-ый с использованием суффикса при­лагательных -н- и т.

слово шимпанзе — мужского или женского рода, в зависимости от того, идет ли речь о самце или самке; в форме мужского рода это слово ведет себя синтак­сически по типу одушевленных существительных; ср.: Поймали еще одного медведя), рубашка хаки, юбка плиссе (иноязычные слова употребляются в ка­честве несогласованных определений к существительным; ср.: белая рубашка, короткая юбка).

Теряя внешние признаки иноязычности (и, с другой стороны, приобретая новые для себя свойства, «навязываемые» системой воспринимающего языка), слово начинает употребляться не как вкрапление, а как более или менее орга­ничный элемент русского текста. Однако факты говорят о том, что написать иноязычное слово русскими буквами и начать изменять его по образцу искон­ных слов — необходимое, но недостаточное условие вхождения иноязычного элемента в русский язык, освоения его говорящими. Слово так и может остать­ся индивидуальным, авторским нововведением и не перейти в общее употреб­ление. Ср. у Герцена:

Яков Бём... имел мужество принимать консеквенции [т.е. выводы, след­ствия — от лат. consequens (consequentis)), страшные для боязливой совести того века («Письма об изучении природы»).

Иногда же слово хоть и осваивается, но не в том или не совсем в том значе­нии, в котором оно употреблялось в начале своего появления в языке. Таково, например, слово пальто. Сейчас оно обозначает верхнюю одежду, одежду «для улицы» (ср. словосочетания осеннее, зимнее пальто, демисезонное пальто), а в середине XIX в.

[Галахов] приехал на званый вечер; все были во фраках... Галахова не звали, или он забыл, но он явился в пальто; посидел, взял свечу, закурил сигару, гово­рил, никак не замечая ни гостей, ни костюмов (Герцен).

Из контекста ясно, что Галахов явился, конечно же, не в той «уличной» одеж­де, которая сейчас обозначается словом пальто, а одетым не так, как этого требовал светский этикет: не во фраке.

Будучи освоенным фонетической и грамматической системами языка, имея определенное значение, иноязычное слово, тем не менее, может восприниматься говорящими как чужое или, во всяком случае, не вполне привычное для рус­ского языкового сознания. Об этом свидетельствуют, в частности, разного рода сигналы, сопровождающие употребление иноязычного слова в тексте: кавыч­ки, оговорки и комментарии типа как сейчас принято выражаться, говоря про­фессиональным языком и т. п. (в устной речи такое слово нередко выделяется еще и интонационно). Ср.:

— Послезавтра в дворянском собрании большой бал. Советую съездить: здесь не без красавиц. Ну, и всю нашу интеллигенцию увидите.

Мой знакомый, как человек, некогда обучавшийся в университете, любил употреблять выражения ученые (Тургенев)34;

Поехали за фельдшером, чтобы он шел как можно скорее подать какую-ни­будь помощь или, как нынче красиво говорят, констатировать смерть (Лес­ков).

А вот как эмоционально комментирует слово эвакуация и обозначаемое им действие А. Н. Толстой:

— Эвакуация! Эвакуация! — донесся до Семена Ивановича дикий рокот го­лосов с перекрестка...

Выдумали же люди такое отвратительное слово — «эвакуация». Скажи — отъезд, всеобщая перемена жительства, — никто бы не стал, вылупив луковица­ми глаза, ухватив узлы и чемоданы, скакать без памяти на подводах и извозчи­ках в одесский порт, как будто сзади за ним гонятся львы.

«Эвакуация» в переводе на русский язык значит — «спасайся кто может». Но если вы — я говорю для примера — остановитесь на людном перекрестке и закричите во все горло: спасайся кто может! — вас же и побьют в лучшем слу­чае.

А вот — не шепните даже, прошевелите одними губами магическое ибику-сово слово: «эвакуация», — ай, ай, ай!.. Почтенный прохожий уже побелел и дико озирается, другой врос столбом, будто нос к носу столкнулся с привидени­ем. Третий ухватил четвертого:

— Что такое? Бежать? Опять?

— Отстаньте. Ничего не знаю.

— Куда же теперь? В море?

И пошло магнитными волнами проклятое слово по городу. Эва-ку-ация — в трех этих слогах больше вложено переживаний, чем в любой из трагедий Шек­спира... («Похождения Невзорова, или Ибикус». Кн. 3).

3. Когда носители языка перестают ощущать непривычность иноязычного слова, оно теряет сопроводительные сигналы и комментарии и начинает упот­ребляться «на равных» с другими словарными единицами родного языка. Од­

нако в этом употреблении могут сохраняться жанрово-стилистические, ситуа­тивные и социальные особенности: например, слово оказывается более упот­ребительным в одних стилистических условиях и почти не встречается в дру­гих, тяготеет к одним типам коммуникативных ситуаций, характеризует рече­вую практику лишь некоторых социальных групп и т. д.

Так, например, термины аутентичный, денонсировать,ратификация и под. обычны для дипломатических документов и сравнительно редко встречаются в иных контекстах. Оборот пролонгировать договор (от франц. prolonger 'про­должать, удлинять') работник издательства может употребить в служебной ситуации, но при общении с людьми, не принадлежащими к данному профес­сиональному кругу, он заменит это специальное выражение более понятным продлить договор. Сравнительно недавно заимствованное русским языком из английского словосочетание уик-энд ('конец недели; отдых в конце недели') распространено преимущественно в речи интеллигенции (это не значит, что оно неизвестно представителям других социальных слоев и групп, но там оно используется менее активно).

Интересно, что те или иные узуально-стилистические и социальные огра­ничения в употреблении иноязычного слова отражаются на характере и степе­ни его освоения в воспринимающем языке. Это касается прежде всего фонети­ческих особенностей слов и их словообразовательной активности. Ср., с одной стороны, слова типа болеро, консоме, несесер, которые произносятся с сохра­нением [о] неударного и с твердым согласным перед е: [6о]лерд, [ко]«со[мэ], [нэсэсэр] и не имеют производных, и, с другой, — слова типа боксер, депо, секрет, произношение которых согласуется с правилами произношения рус­ских слов: [6й]ксёр, [д*и]ло, [с'икр'эт] и которые имеют словообразователь­ные дериваты: боксерский, деповский, деповцы, секретный, секретик, секрет­ничать.

4. Адаптация иноязычного слова в русском языке может проходить еще один этап — утраты жанрово-стилистических, ситуативных и социальных ограни­чений в употреблении. Это происходит далеко не всегда: многие иноязычные лексические элементы являются специальными терминами и в качестве тако­вых сохраняют достаточно узкую сферу употребления. Кроме того, слова, взя­тые из других языков, могут оставаться приметами словоупотребления опре­деленной социальной среды: ср., например, многочисленные англицизмы в молодежном жаргоне 60—70-х гг. —тишфренд 'друг', герла 'девушка', шузы 'ботинки, обувь вообще' и т. п.

И все же преодоление ситуативно-стилистических и социальных ограниче­ний является одной из характерных тенденций в процессе освоения иноязыч­ных заимствований. «Слово, уже акклиматизировавшееся в одной социальной

среде, переходит в более широкий круг, причем обычно теряет или видоизме­няет свой специальный характер, а нередко, кроме того, под влиянием собы­тий, еще окрашивается и эмоционально», — писал в 1923 г. известный рус­ский языковед С. О. Карцевский [Карцевский 1923: 14].

На этапе выхода иноязычного слова за рамки специальной сферы или ка­кой-либо социально ограниченной среды окончательно формируется его се­мантика. Разумеется, и на предшествующих этапах оно употребляется, как пра­вило, в достаточно определенном смысле, однако еще возможны последова­тельные во времени смещения в его значении (как в приведенном выше слове пальто), колебания и варианты в его осмыслении: так было, например, в нача­ле употребления англицизма бульдозер — этим словом называли то нож, кото­рым эта машина ровняет землю, то саму машину с таким ножом.

Стабилизация значения — один из факторов, определяющих судьбу заим­ствования в языке. Важный компонент этого процесса — семантическая диф­ференциация исконных и заимствованных слов, близких по смыслу и употреб­лению. Ср., например, различия в значениях слов водитель — шофер, всеоб­щий — тотальный, заграничный — импортный и т. п. Эти различия наиболее наглядно проявляются в сочетаемости каждого из слов, составляющих подоб­ные пары, с другими лексическими единицами: шофер, водитель автомобиля, автобуса, такси, но только водитель троллейбуса (не *шофер троллейбуса); тотальная война, но, по-видимому, не всеобщая война; всеобщее избиратель­ное право, но не ^тотальное избирательное право; импортный костюм, заг­раничный паспорт, но не ^импортный паспорт.

Стабилизация семантики происходит как в словах, ситуативно, стилисти­чески или социально ограниченных по своему употреблению, так и в обще­употребительных. При снятии ограничений, при переходе слова в общий ре­чевой оборот могут происходить семантические изменения, обусловленные расширением его связей с другими словами. Это можно видеть на примере специальных терминов, выходящих за пределы чисто профессионального употребления. Ср., например, такие метафорические по своей природе сло­восочетания, как орбита славы, инфляция слов, вирус равнодушия и т. п., упот­ребительные в языке современной публицистики 35.

Если термин используется в составе метафорических словосочетаний до­статочно регулярно, то у него может появиться переносное значение, фикси­руемое толковыми словарями. Так произошло, например, с термином орби­та (от лат. orbita 'колея, дорога'). В современных словарях у этого слова помимо специального значения отмечается и переносное: «сфера действия, деятельности» (см., например: «Словарь русского языка» С. И. Ожегова. 21-е изд. М., 1989).

5. Регистрация иноязычного слова в толковом словаре — завершающий этап его освоения: ведь подавляющее большинство словарей являются норматив­ными, их словники состоят из наиболее регулярно употребляющихся, укоре­нившихся в языке лексических средств. Поэтому факт фиксации слова в толко­вом словаре сам по себе знаменателен: он указывает на то, что слово признает­ся принадлежащим лексико-семантической системе данного языка.

К описанию иноязычного слова в толковом, а также в других типах слова­рей предъявляются определенные требования. Это диктуется тем, что ино­язычные слова нередко вызывают известные трудности у носителей языка: как слово пишется и произносится? какие грамматические формы имеет? Что в точности значит? Откуда оно к нам пришло? Для того, чтобы дать ответы на все подобные вопросы, необходимо осуществить комплексное лексико­графическое описание иноязычного слова. Однако это уже другая тема, заслу­живающая самостоятельного обсуждения36.