2. Определение понятия «эвфемизм»
Как известно, это понятие употребляется в лингвистике достаточно давно. Укажем некоторые работы, либо специально посвященные проблеме эвфемизма, либо затрагивающие ее в связи с другими языковыми явлениями: [Пауль 1960: 122—123; Шор 1926: 70—71; Ларин 1961; Видлак 1967; Crnek 1928; Benveniste 1946; Bruneau 1952; Havers 1946; Paratesi 1964; Leinfellner 1971; Zemtsov 1985].
Здесь мы рассматриваем проблему эвфемизма, естественно, не в полном ее объеме2, а лишь применительно к русскому языку современности.В толкованиях понятия эвфемизма разными авторами имеются некоторые расхождения.
| 2 Например, вне нашего анализа остается использование эвфемизма в качестве литературного тропа. Ср. обсуждение этого вопроса в книге [Гинзбург 1991: 208—210]: «Словоупотребление русских вольнодумцев 20-х годов [XIX в.] не исключает ценности; оно их прячет, маскирует просторечием, шуткой, даже сквернословием. Так возникают своего рода эвфемизмы высокого. (...) Что такое — "глупо влюблен"? [у Пушкина]. Это означает на самом деле — мучительно, безнадежно. Шуточное словоупотребление основано на несовпадении, оно достигает цели окольным путем. Слово не прилегает вплотную к реалии, между ними остается пространство, в котором рождаются колеблющиеся значения». 3 Г. Пауль называл в качестве причины возникновения эвфемизмов «чувство стыда», которое заставляет говорящего избегать обозначения вещей «их собственными именами» и пользоваться «косвенными обозначениями» [Пауль 1960: 123]. |
Так, наряду с распространенным пониманием эвфемизма как «слова или выражения, служащего в определенных условиях для замены таких обозначений, которые представляются говорящему нежелательными, не вполне вежливыми, слишком резкими» [Шмелев 1979], как «эмоционально нейтрального слова или выражения, употребляемого вместо синонимичных слов или выражений, представляющихся говорящему неприличными, грубыми или нетактичными 3» [Арапова 1990], встречается и более узкое осмысление эвфемизма толь
ко как «слова или выражения, заменяющего табуизированные слова» [Варбот 1979].
В дополнение к этим определениям можно сказать, что в отличие от обычной лексики эвфемизмы чрезвычайно чувствительны к общественным оценкам тех или иных явлений. С этим связана историческая изменчивость статуса эвфемизма в языке и речи: то, что представляется удачным эвфемистическим наименованием одному поколению, в следующем поколении может расцениваться как несомненная и недопустимая грубость, требующая эвфемистической замены.
«Эвфемизмы недолговечны, — писал по этому поводу Б. А. Ларин. — Существенным условием действенности эвфемизма является наличие "грубого", "недопустимого" эквивалента. Как только это подразумеваемое неудобопроизносимое выражение выходит из употребления, эвфемизм теряет свои "облагораживающие" свойства, так как переходит в разряд "прямых" наименований, и тогда требует новой подмены» [Ларин 1961: 120].
В связи с этим можно указать на историю французских garce и Jille: garce в древности — всего лишь соответствие женского рода к gars 'парень, юноша' [Le petit Robert: 768], затем — эвфемистическое обозначение шлюхи, проститутки, вскоре, однако, начавшее осознаваться как грубость и замененное в этой функции словом fille, которое в современном французском языке (в одном из его значений) перестало быть эвфемизмом и является элементом бранной лексики (см. [НФРС: 459]).
Сходная картина и в истории славянских обозначений этого понятия: рус. курва (ср. также укр., белор., болг. курва, чеш. kurva, польск. kurwa) — первоначально 'курица', затем — эвфемистическая замена грубых слов (типа блядь), обозначавших распутную женщину [Фасмер 1967,2: 423]; ср. франц. cocote — первоначально 'курочка', затем — 'женщина легкого поведения'.
Этимологически эвфемизмами являются и слова потаскуха, шлюха и под., которые в современном русском языке относятся к вульгаризмам; эвфемистическими же обозначениями этого разряда женщин можно признать, по-видимому, описательные обороты женщина легкого поведения, падшая женщина, публичная женщина, ироническое жрицы любви (степень эвфемистич-ности этих оборотов весьма относительна), а также недавно заимствованное (из итальянского языка) и ограниченное в своем употреблении рамками полужаргонной речи слово путана или также сравнительно новое шутливое словосочетание ночные бабочки.
Характерна также история так называемых four-letter words в английском языке, которые исторически были эвфемизмами, а сейчас являются грубыми, прямыми обозначениями соответствующих реалий и действий или ругательствами.
Эвфемизм как способ непрямого, перифрастического и при этом смягчающего обозначения предмета, свойства или действия соотносителен с другими речевыми приемами, прежде всего с литотой, понимаемой как прием выразительности, основанный на двойном отрицании [небесспорный, не без умысла, неглупый) или на смещении отрицания из утвердительной части высказывания в модусную {Не думаю, что вы правы — ср.: Думаю, что вы не правы), и с мейозисом, понимаемым как прием выразительности, основанный на намеренном преуменьшении интенсивности свойств предмета речи, действий, процессов и т.
п. {Он вполне прилично плавает — о хорошем пловце; Ее трудно назвать красавицей — об уродливой женщине; см. [Скребнев 1979]).Процесс эвфемизации тесно переплетается с процессом номинации — одним из трех фундаментальных процессов, формирующих речевую деятельность человека (два остальных — предикация и оценка). В самом деле, объекты, по этическим, культурным, психологическим или каким-либо иным причинам не называемые или называемые с трудом, нуждаются в эвфемистическом обозначении; обновление номинаций диктуется необходимостью вновь и вновь вуалировать или смягчать сущность того, называние чего в культурном обществе считается неудобным, неприличным и т. д.
В отличие от обычной номинации и от речевых приемов, которые названы выше, эвфемизм обладает собственной спецификой.
Как кажется, для процесса эвфемизации существенны следующие моменты: 1) оценка говорящим предмета речи как такого, прямое обозначение которого может быть квалифицировано — в данной социальной среде или конкретным адресатом — как грубость, резкость, неприличие и т. п.; по всей видимости, лишь определенные объекты, реалии, сферы человеческой деятельности и человеческих отношений могут вызывать подобную оценку — другие с этой точки зрения «нейтральны»; поэтому эвфемизации подвергается не всякая речь, а речь, связанная с определенными темами и сферами деятельности (см. об этом ниже); 2) подбор говорящим таких обозначений, которые не просто смягчают те или иные кажущиеся грубыми слова и выражения, а маскируют, вуалируют суть явления; это особенно ясно видно на примере семантически расплывчатых медицинских терминов типа новообразование вместо пугающего опухоль или иноязычных — и потому не всем понятных — терминов типа педикулез вместо вшивость и под., а также в использовании слов с «диффузной» семантикой: известный, определенный, надлежащий, специальный и т. п. (см. об этом ниже); 3) зависимость употребления эвфемизма от контекста и от условий речи: чем жестче социальный контроль речевой ситуации и самоконтроль говорящим собственной речи, тем более вероятно появление эвфемизмов; и, напротив, в слабо контролируемых речевых ситуациях и при высоком автоматизме речи (ср. общение в семье, с друзьями и т. п.) эвфемизмам могут пред
почитаться «прямые» обозначения, или дисфемизмы 4 (о понятии социального контроля в процессах речевого общения см. [Крысин 1989: 139]); 4) социальная обусловленность представления о том, что может быть эвфемизмом: то, что в одной социальной среде расценивается как эвфемизм, в другой может получать иные оценки (см. об этом ниже).