Общие принципы лингвистического анализа бытийных предложений

Как видно из предшествующего раздела, предметом логического анализа явились лишь некоторые образцы экзистенциальных высказываний, прежде всего предло­жения с глаголом существовать, в которых особый комму­никативный акцент падает на мысль о бытии в мире инди­видуальных (единичных) объектов (Гомера, Зевса) или классов объектов (гномов, кентавров, снежного человека).

В естественных языках, однако, гораздо более упот­ребительна полная форма бытийных предложений, со­держащая характеристику не мира, а некоторой его об­ласти. Экзистенциальные высказывания, относящиеся к определенному фрагменту мира, имеют иной смысл. В них исходным пунктом сообщения, данным является указание на область бытования. Показатель бытия сов­местно с именем предмета или класса предметов создает сообщаемое экзистенциальных предложений. Ср. В этом лесу | есть волки; Здесь | нет змей; В этом краю | мно­го озер. Утверждение о существовании, сделанное приме­нительно к ограниченной области бытия, утрачивает абсолютность. Оно переводится в план предметной ха­рактеристики некоторого пространства.

Многочисленные семантические и коммуникативные разновидности собственно бытийных предложений, кото­рые встречаются в языках, представляют меньше интере­са для логиков. Между тем анализ разнообразного и в из­вестной степени противоречивого языкового_: материала, образуемого предложениям^ так или иначе связапнкМЙ с идеей бытия, наличия, существования, чрезвычайно поучителен для лингвиста.

Выше отмечалось, что экзистенциальные отношения отличны от предикатных. Если все же искать в экзистен­циальных предложениях аналог суждения, то его субъек­том следует признать мир или некоторый его фрагмент (обстоятельство места), а предикат видеть в указании на наличие в мире объектов определенного класса (т. е. в совокупности бытийного глагола и имени). Тем самым смысловое членение бытийных предложений в общем случае должно проходить не там, где его намечает фор­мальный синтаксический анализ ^[202]. Ср. В том лесу | были волки, а не В том лесу были | волки. Имя в экзистенциаль­ных предложениях, будучи частью предиката суждения, лишено референтности: оно не является знаковым замести­телем конкретного предмета или класса предметов. Пред­ложения типа У меня есть эта книга не составляют контрпримеров, поскольку указательное местоимение в данном случае служит эквивалентом местоименного прилагательного такой: У меня есть эта книга = У меня есть такая книга. В экзистенциальных предложениях, относящихся к идеальной сфере бытия (концепциям, си­стемам понятий и пр.), имя регулярно встречается с ука­зательным местоимением, не противопоставленным место­именному прилагательному. Ср. В статье есть эта (такая) мысль; У меня было это (такое) соображение; У него нет этого (такого) подозрения (желания, намерения). Подобное употребление можно объяснить различием субстанциональ­ного и «идеального» тождества. Ср.— У меня есть подо­зрение, что мальчик лжет.— Это подозрение есть и у меня при невозможности: — У меня есть сад.— Этот сад есть и у меня.

Признак нереферентности, являющийся постоянной чертой имени в бытийном предложении, принципиально отличает его от субъекта суждения, составляющего логи­ческий субстрат классического подлежащего.

Поскольку цель настоящей работы заключается в вы­явлении смысловых (а не абстрактно-грамматических) структур, бытийные предложения рассматриваются не в терминах подлежащно-сказуемостного анализа, не соот­ветствующего их логико-семантической организации, а в терминах семантических составляющих. Классические бытийные предложения состоят из трех основных компо­нентов: один из них фиксирует область бытия или пребы­вания, другой указывает на бытующий в этой области объект или класс объектов, третий — на факт бытия, пре­бывания или наличия. Ср. Давно тому назад, в городе Тифлисе (область бытия, локализатор), жил (показатель существования) один богатый турок (бытующий предмет). Хотя, как видно из приведенного примера, область бытия может быть зафиксирована по пространственному и вре­менному параметрам, преобладающим для классических бытийных предложений, следует считать пространственное представление о мире ^[203], естественно сочетающееся с по­нятием конкретного предмета, составляющим первичное значение имени в предложениях анализируемого типа.

В русском языке первые два компонента бытийных предложений чрезвычайно мобильны и претерпевают по­стоянные изменения, третий компонент, утверждающий идею бытия, относительно стабилен, составляя ту основу, благодаря которой может быть grosso modo определена и очерчена необычайно широкая для русского языка сфера бытийных предложений, выделению которых спо­собствует специфический предикат настоящего времени индикатива нет.

Соображения места и композиционной пропорциональ­ности не позволяют с должной степенью полноты охватить все поле экзистенциальных предложений русского языка. В частности, вне описания останутся лексические способы выражения бытийности, т. е. синонимы глагола быть и вопрос об их видовой парадигме.

Для понимания импульсов развития бытийных^пред- ложений существенно учитывать их коммуникативную структуру. Последняя теснейшим образом связана с та­кими явлениями, как: 1) характер референции входя­щих в предложение имен, 2) выбор номинации для обо­значения тех предметов действительности, о которых де­лается сообщение, 3) тип синтаксического отношения, организующего предложение.

Каждая из названных выше составляющих русских бытийных предложений может быть актуализована, пре­вращена в коммуникативное ядро высказывания. Пере­мещение фокуса сообщения может либо отражаться только на актуальном членении высказывания, на распределе­нии в нем логических акцентов, либо иметь своим следст­вием изменение синтаксического строения предложения.

Если в коммуникативный фокус попадает бытийный компонент, то в предложении утверждается идея сущест­вования в макро- или микромире какого-либо предмета. Ср. Снежный человек (не) существует; Змеи здесь есть; Собаки у меня нет. Информация об области бытия и клас­се бытующего предмета относится в этом случае к коммуни­кативным пресуппозициям высказываний. Она считается заранее данной: место пребывания и класс предмета, о ко­тором идет речь, уже определены, установлены к моменту коммуникации. Ср. Здесь есть библиотека? Да, библио­тека здесь есть; У тебя есть дача? Нет, у меня дачи нет.

Рему бытийных предложений может составить имя «вводимого в бытие» предмета. В этом случае высказыва­ние сообщает о классе (или классах) предметов, локали­зованных в той или иной зоне бытия. Ср. Что на нем? На нем треугольная шляпа и серый походный сюртук; Кто там? Там наши друзья; У тебя в корзине яблоки? Нет, грибы.

К коммуникативным пресуппозициям, на которые опирается говорящий, относятся сведения об области бы­тия и факте наличия в ней некоторого предмета. Сообще­ние либо касается разряда предмета, т. е. некоторой со­вокупности свойств, либо индивидуализирует бытующий предмет. Ср. Что там на столе? (а) На столе портфель, (б) На столе твой портфель.

Й первок примере сообщаемое базируется на классифици­рующей предикации, т. е. предикации, выделяющей в предмете не один признак, а набор, совокупность при­знаков (то, что лежит на столе, относится к классу порт­фелей); во втором примере предложение организовано отношением идентификации (то, что лежит на столе, иден­тично портфелю адресата речи).

Таким образом, актуализация имени бытующего пред­мета отдельно от бытийного компонента выводит сообщение из сферы собственно экзистенциальных высказываний.

Наконец, сообщаемое предложений наличия может быть в принципе сконцентрировано в обстоятельстве места или времени (в «области бытия»). Подобная актуализация однако не характерна для собственно экзистенциальных предложений. Она противна самой их природе: экзистен­циальное высказывание отталкивается от локализатора как от известного, данного. Наоборот, имя предмета в бытийных предложениях лишено конкретной референ­ции. Между тем, в высказываниях локального образца указание на место составляет сообщаемое, а имя отнесе­но к конкретному предмету. Ср. Где ключ? Ключ в двери; Где твоя шляпа? Она на вешалке; Где Петя? Петя на службе. Приведенные предложения выражают предика­цию локального отношения и их можно было бы здесь не затрагивать, если бы не следующая особенность рус­ского синтаксиса.

В русском языке существуют точки пересечения между экзистенциальными предложениями и предложениями ло­кального отношения. Когда ставится или предполагается общий вопрос локального типа, то отрицательный ответ на него допускает двоякое строение. Ср. Мое пальто на вешалке? 1) Нет, твое пальто не на вешалке; 2) Нет, твоего пальто нет на вешалке. Хотя формальная струк­тура первого варианта находится в соответствии с прин­ципом построения позитивной формы (ср. Твое пальто на вешалке — Твое пальто не на вешалке), реально более употребителен второй вариант, следующий экзистенциаль­ной модели. Бытийное построение локальных предложе­ний имеет общеотрицательное значение: Петя здесь?— Нет, Пети здесь нет (= Петя не находится здесь).

Если бы локальные предложения не пользовались отрицанием нет, то в них общее отрицание для форм на­стоящего времени не отличалось бы от частного отрицания, относящегося к локализатору, т. е. предложение Петя не здесь могло бы означать и 1) Петя не находится здесь и 2) Петя находится не здесь (а в другом месте). Язык, однако, дифференцировал эти смыслы, включив в систе­му форм локальной предикации отрицание нет, заимст­вованное у бытийных предложений. Между тем позитив­ные локальные предложения с нулевой связкой допус­кают две интерпретации при одном и том же актуальном членении: Петя / здесь может быть понято и как общее утверждение и как утверждение, в котором логический акцент падает на локализатор. Хотя эти значения близки друг другу, между ними все же есть различие.

Отмеченная для локальных предложений логическая Двузначность не характерна для собственно бытийного типа: в нем соответствующие смыслы дифференцируются при помощи глагола есть, на основе которого, как из­вестно, и сформировалось бытийное отрицание. Ср.

1) Здесь есть грибы — Здесь нет грибов; 2) Здесь грибы (а не ягоды) — Здесь не грибы (а ягоды). В отличие от экзи­стенциальных предложения локального значения не дают параллелизма в употреблении есть — нет (Петя здесь — Пети здесь нет), что, как кажется, подтверждает вторич- ность употребления в них бытийного отрицания.

Итак, экзистенциальное нет в локальных предложе­ниях имеет общеотрицательное значение. Оно исключает необходимость противопоставления и часто используется при желании избежать позитивного ответа на частный вопрос. Ср. Позвольте узнать,— сказал Чичиков с покло­ном,—здесь дела по крепостям? Старик поднял глаза и про­изнес с расстановкой: «Здесь нет дел по крепостям» (Го­голь). Выбор отрицания нет вместо не, уместного в дан­ной ситуации (ср. Дела по крепостям не здесь, а в другом углу комнаты) вызвано нежеланием дать нужную справку.

Заметим, что частное отрицание требует позитивного противопоставления по той причине, что оно не исклю­чает факта существования объекта (актанта), имплици­руемого предикатом. Ср. Я дал деньги не Петру. Зна­чение глагола давать, не подпадающее под отрицание, предполагает существование получателя денег.

Однако в некоторых случаях локальное сообщение может относиться к неопределенному предмету и быть в силу этого более близким к экзистенциальному типу, ср. Где здесь (имеется) молочная? Где у тебя посуда (та­бак, белье, штопор и пр.)? К коммуникативным пресуп­позициям приведенных вопросов относится предположе­ние о существовании в данной сфере объекта определен­ного функционального разряда (молочной, сберкассы, диспетчера, телефонной будки, столовой и пр.). Комму­никативная цель высказывания состоит в уточнении место­нахождения предмета. Описываемая ситуация логически затемнена: остается неясным, можно ли считать доста­точным для референтного употребления имени опоры на предположение о том, что в данном пространстве должен находиться предмет определенного класса, т. е. можно ли в описанной ситуации строить предложение по локаль­ной модели, ср. Где находится здешняя молочная? (= Где находится та молочная, которая, по моему предположе­нию, должна быть поблизости?).

Колебания в логической интерпретации такого рода ситуаций вызывают колебания в их языковом выражении. Можно заметить, что в вопросе реализуется некоторая промежуточная между экзистенциальной и предикатной структура, ср. Где здесь сберкасса? Связь вопроса с экзи­стенциальной моделью обнаруживает себя в неупотре­бительности предиката находиться, сочетающегося толь­ко с референтным субъектом (этот признак отличает его от глагсла иметься). В приведенных условиях гораздо более естественны вопросы Где здесь имеется сберкасса? Где здесь есть сберкасса?, чем Где здесь находится сберкас­са? Вопрос о местонахождении неопределенного объекта в сущности объединяет экзистенциальное предположение и основывающийся на его истинности локальный вопрос: Где здесь (имеется, есть) сберкасса? = Где-то здесь, ве­роятно, есть сберкасса. Если это так, то где именно она находится? В разговорной речи вопрос иногда строится непосредственно на базе экзистенциальной интродукции, ср. Скажите, где-то (где-нибудь) здесь есть сберкасса? Простое подтверждение наличия сберкассы в данном райо­не без уточнения ее координат едва ли удовлетворит спра­шивающего.

Если вопрос сохраняет ориентацию на экзистенциаль­ную структуру, то в ответе предпочтение отдается субъект­но-предикатному высказыванию с локальным сказуемым. Это объясняется тем, что отвечающий имеет больше ос­нований употреблять имя референтно, т. е. относить его к вполне определенному, известному ему и предполагае­

те

мому адресатом, объекту. Ср. Где здесь сберкасса естьі Сберкасса {находится) за углом направо. При наличии альтернативы возможен полуэкзистенциальный тип от­вета: Есть одна за углом, а другая в конце этой улицы.

Если сообщение касается неопределенной совокуп­ности предметов, а не единичного объекта, то ситуация также может оказаться не вполне логически прозрачной, ср. Где бывают {есть, встречаются, водятся) тигры? У нас в стране тигры водятся {есть, встречаются) в Уссу­рийском крае. В таких предложениях речь идет не о це­ликом взятом классе предметов и не об известной его час­ти, что давало бы возможность строить предложение по типу предикации локальных отношений (ср. некоррект­ность высказывания * Тигры находятся в Уссурийском крае). С другой стороны, подобные высказывания не впол­не соответствуют и предложениям экзистенциального типа, поскольку указание на «область бытия», являю­щееся для бытийных предложений отправным пунктом сообщения, данным, в анализируемых высказываниях составляет само сообщаемое или «вопрошаемое». Предло­жения этого разряда являются своего рода лимитрофами, соединяющими признаки предикатных и бытийных кон­струкций.

Русский язык разрешает указанную логическую кол­лизию лексическим путем, прибегая к глаголам, требую­щим субъекта со значением неопределенной части класса {водиться, встречаться). Наличие таких глаголов, подоб­но наличию кванторов неопределенности, позволяет офор­млять сообщения о неконкретном объекте по субъектно­предикатному образцу. Заметим, что глаголы бытийного значения {находиться, водиться, обитать, иметься, встре­чаться) различаются главным образом характером ре­ференции имен, который, по-видимому, должен отмечать­ся в соответствующих словарных статьях.

* * *

Итак, высказывания, ставящие в фокус бытийный компонент, противопоставлены предложениям «небытия», отсутствия, несуществования. Для них основным является вопрос «быть или не быть». Ср. У тебя есть штопор [зеркало, дела, язва желудка, родинки, лысина, деньги и т. п.)?— Да, у меня есть штопор {зеркало, дела, язва желудка, родинка, Лысина, деньги и пр.); Нет, у левмл /шга штопора (язвы, лысины, денег и пр.). Если ситуация не допускает этой оппозиции (например, предмет не может «не быть», отсутствовать, как в случае с органическими, неотъемлемыми частями целого), актуализация бытийного компонента возможна только при чрезвычайных обсто­ятельствах.

Для высказываний, в которых сообщаемым является тип имеющихся предметов, существенен «антогонизм клас­сов», противопоставление одной совокупности класси­фикационных признаков другому набору различительных черт. Ср. Что у него на столе?— У него на столе книги (а не тетради, журналы и пр.); Какое у него заболевание желудка?— У него язва (а не гастрит и пр.).

Высказывания, в которых коммуникативный фокус направлен на область бытия или пребывания, противо­поставляют истинное местонахождение предмета (или класса предметов) его ошибочной локализации. Ср. У нас тигры водятся в Уссурийском крае (а не на Нижней Волге); Где здесь сберкасса? Сберкасса за углом направо (а не налево).

В первом случае отрицание относится к наличию, бытию некоторой субстанции (для наст. вр. бытийный отрицательный предикат нет), во втором и третьем слу­чаях — к атрибутам субстанции, ее признакам, свойст­вам, отношениям, качествам (предйкатное отрицание не). Только нет противостоит экзистенциальному есть^[204]. Тип есть — нет составляет ядро поля экзистенции, один из краев которого смыкается с областью предикации. Граница между этими сферами, одна из которых соответ­ствует сообщениям о наличии субстанции, снабженной определенными признаками, другая — сообщениям о на­личии некоторых признаков в данной субстанции, не проходит в русском языке четко.

Как уже отмечалось, отсутствие ясной демаркацион­ной линии между экзистенциальными и предикатными отношениями связано с возможностью двоякой логи­ческой интерпретации одной и той же ситуации. Кроме уже приводившихся, сошлемся еще на один пример. Сообщения о свойствах неопределенного предмета или неопределенной части класса могут строиться либо по экзистенциальному типу (ср. есть дети, которые не хотят слушаться своих родителей), либо по предикатной модели с показателем неопределенности при субъекте (ср. неко­торые дети не хотят слушаться своих родителей). Во втором случае, благодаря квантору, осуществляется син­таксическая унификация экзистенциального и предикат­ного отношений: и те и другие оформляются по подлежащ- но-сказуемостному типу._#

Чтобы показать, сколь зыбка и извилиста граница между экзистенциальными и предикатными отношениями и до какой степени зависим сам тип отношения от разме­щения коммуникативных акцентов, рассмотрим следую­щие два варианта реплицирования на одно и то же сооб­щение: — Петя болен. У него грипп. 1-й вариант — Нет у него нет гриппа. Он здоров.— У него все-таки есть грипп, 2-й вариант:— Ничего подобного, у него не грипп, а катар верхних дыхательных путей,— Нет, у него все-таки грипп.

Коммуникативный акцент на показателе бытия (есть — нет) удерживает предложение в рамках бытийности. Сме­щение коммуникативного фокуса на признаки предмета (противопоставление одних признаков другим при задан- ности рода явления) преобразует отношения экзистен­ции в предикацию, ср. У него не грипп, а катар верхних дыхательных путей = тот недуг, которым он болен (его болезнь), катар, а не грипп. Опровержение предпосылки «диагностического» утверждения (т. е. сообщения Петя болен) через отрицание конкретного диагноза (гриппа), равно как и подтверждение наличия некоторой болезни (родового явления) через сообщение о конкретной болез* ни, требуют экзистенциальной модели (У Пети нет грип­па. У него все-таки есть грипп), а возражение только против конкретного диагноза, равно как и сообщение об этом диагнозе логически базируются на предикатных отношениях, приписывающих определенному предмету или явлению некоторые признаки. В предложениях этого второго типа поэтому отсутствует в настоящем времени есть и отрицанием служит не (У Пети не грипп) ^п.

Приведенный пример показывает, сколь необходимо в анализе экзистенциальных предложений обращать вни­мание на их коммуникативную целенаправленность, их место в общем речевом контексте.

Коммуникативные различия бытийных предложений имеют своим следствием различия в типичных для каждой разновидности способах номинации предмета.

В экзистенциальных предложениях, начинающих текст, принята номинация общего характера. Ср. Был в той деревне один мужик; Есть в нашем городе один дом; Есть у меня к тебе одно дело.

Если в коммуникативный фокус предложения попадает класс бытующего предмета, то он может быть назван име­нем, или именным словосочетанием, содержащим более специфическую характеристику предмета. Предмет или событие допускают обозначение качественной и оценоч­ной номинацией. Ср. У него хороший голос; У нее прелест­ные малютки.

Если утверждаемым является местонахождение пред­мета или указание на место происшествия, а все предло­жение выражает локальную предикацию, то «бытующий предмет» может быть обозначен дейктическим словом и именем собственным. Ср. Это было в Одессе; Петр дома; Ивановы у нас.

Коммуникативная перспектива высказывания, таким образом, тесно связана с семантическим типом входящей в него номинации предмета.

Между охарактеризованными тремя коммуникатив­ными разновидностями предложений существует извест­ная соотносительность по семантическому объему. Посте­пенное сужение обозначаемого класса можно проиллюст­рировать следующей последовательностью высказываний: У меня есть для тебя подарок (у меня что-то для тебя есть); У меня для тебя французский модный журнал; Oh у меня в портфеле. В первом предложении делается сообщение о бытии (наличии) некоторого предметі (ши­рокая номинация), во втором — о том, что представляет собой этот предмет (более узкая, характеризующая номи­нация), третье сообщение касается местонахождения кон­кретного предмета (личное местоимение).

Если бы второе предложение было передвинуто в на­чало текста, то оно содержало бы информацию не только о классе предмета, но и о его наличии. Вследствие этого в него пришлось бы включить есть. Ср. У меня для тебя есть французский модный журнал; Он в портфеле. Этот пример подводит нас к особому типу бытийных предло­жений, в которых область сообщаемого расширена до двух или даже трех компонентов. В предложениях Есть у меня один знакомый. Был в нашей деревне один мужик. Жил-был в нашем городе один купец сообщается и о факте существования некоторого предмета, и о том, к какому классу он принадлежит. Обозначение области бытия в слу­чае ее неопределенности может быть опущено. Ср. Жил- был один человек. Предложения данного типа служат интродукцией к тексту, т. е. к последующим сообщениям о предмете, который они вводят в фонд общих знаний собеседников, выделяя из ряда однородных объектов. Обстоятельство места (область бытия) обычно позволяет «зацепить» данное сообщение за уже существующие у адресата речи сведения, связать с чем-либо ему знакомым.

Интродуктивные предложения часто бывают «эго­центричны», т. е. в них известной величиной служит личность рассказчика, через отношение к которой огра­ничивается область бытия, ср. Есть у меня один приятель; Был у меня один ученик. В интродуктивных предложениях всегда речь идет об объекте, известном говорящему, но незнакомом адресату. При абсолютном, т. е. не опираю­щемся на личность говорящего, начале все три составляю­щие бытийных предложений могут относиться к сообщае­мому, ср. Жил-был в одном городе ухарь-купец.

Для интродуктивных предложений характерно упот­ребление в настоящем времени глагола есть, в прошед­шем времени при глаголе быть может появляться пока­затель одушевленности (жил-был), типичный для произве­дений фольклора, при имени в единственном числе обычен (но не обязателен) показатель неопределенности один, иногда выносимый в постпозицию. Последний не вклю­чается в предложения, вводящие в повествование единич­ный объект, идентифицируемый с классом объектов. Ср. Жил-был Слон (Медведь, Лев и пр.).

Поскольку интродуктивные предложения в информа­тивном отношении не автономны, т. е. их роль состоит в подготовке последующих сообщений, а числительное один (как и другие числительные) в них выполняют вы­делительную функцию, такие высказывания не служат целям сообщения об общем количестве объектов опреде­ленного рода в данной «области бытия». Когда говорят Есть у Петра два друга, из этого сообщения не следует делать вывод об общем числе друзей Петра. Напротив, целью самоценного, не предполагающего продолжения вы­сказывания У Петра два друга является именно сообщение о количестве друзей Петра. Gp. также У нашей кошки есть один котенок и У нашей кошки один котенок.

Высказывание У нашей кошки был один котенок двусмысленно: оно может быть понято в интродуктивном смысле, предполагающем выделительную по отношению к совокупности однородных предметов функцию числи­тельного (т. е. один из...), но его можно интерпретировать и как самодовлеющее сообщение о количестве котят. Во избежание недоразумений эти два значения иногда раз­личаются порядком слов и интонацией. Ср. Был у нашей кошки один котенок (интродуктивное значение) и У на­шей кошки был один котенок. Некоторое повышение инто­нации к концу фразы, являющееся знаком незакончен­ности сообщения, характерно для интродуктивного выска­зывания; завершенная интонация — для самоценного со­общения о количестве.

Интродуктивные предложения неупотребительны в от­рицательной форме (если она не получает позитивного смысла). К ним не может быть поставлен вопрос. Послед­нее обстоятельство связано с расширением коммуникатив­ного фокуса, охватывающего более одного компонента.

Экзистенциальная индродукция к тексту обычно сопро­вождается индивидуализацией вводимого в «универсум речи» (universe of discourse) лица или предмета. Индиви­дуализирующая характеристика может непосредственно включаться в интродуктивное предложение. Ср. Итак, в одном департаменте служил один чиновник, чиновник нельзя сказать, чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по’обеим сторонам щек и цветом лица что называется гемороидальным (Гоголь); Был у меня в то время приятель, матрос Сиротенко, тоже наш, с Украи­ны. Служил на броненосце «Пантелеймон», бывшем «По­темкине» (Паустовский); У женя на Оне был друг садовник, большой души человек (Паустовский); £стъ і/ нас аренда­тор — мелкий мошенник (Блок, Дневники); У меня есть один знакомый — занимается биологией (разг.).

Интродуктивные предложения настоятельно требуют продолжения. Отсутствие продолжения обмануло бы ожи­дания адресата, оставило бы у него чувство информатив­ной неудовлетворенности. Заминка после интродуктивного предложения обычно вызывает со стороны собеседника поощрительную реплику. Ср. Есть у меня тут при­ятель один... такой друг! такой друг! [...] — Ну-с, так приятель... что же этот приятель}— поощрил я его (Салтыков-Щедрин). Интродуктивные высказывания, та­ким образом, лишены автономности: текст не может быть ими ограничен. В них имя имплицитно (а иногда и экспли­цитно) сопровождается придаточным ... о котором я хочу рассказать {что-то сообщить). Такого рода имплицитное или эксплицитное придаточное служит выделению неко­торого объекта из числа других объектов, входящих в дан­ную область бытия. Поэтому в интродуктивных предло­жениях присутствует идея не только некоторого простран­ства, но и пребывающей в ней совокупности объектов (см. ниже).

Итак, интродуктивные бытийные предложения марки­рованы относительно текста, занимают в его структуре особое место. Их функция состоит в введении лиц, пред­метов, явлений, событий и пр. в предметную область при­ложения языка в заданных условиях коммуникации. Иначе говоря, интродуктивные высказывания имеют своей целью расширение числа тех предметов, о которых может быть сделано сообщение, понятное адресату речи.

Имя, входящее в интродуктивное высказывание, мо­жет иметь не только предметное, но и событийное значе­ние. В этом случае оно также обозначает широкий поня­тийный класс, конкретизируемый в последующих сооб­щениях. Ср. «Есть одно происшествие в моей жизни», сказал он. «Доныне я не могу понять, что был тот стран­ный образ, с которого я написал изображение» (Гоголь).

Наконец, следует отметить еще один очень важный для русского языка способ актуализации бытийных пред­ложений: коммуникативный фокус может захватывать в йих только качественную йли количественную харак­теристику бытующего предмета. Ср. Платье на ней было старенькое; Книг у него было много. Этот вид актуализа­ции изменяет членение предложения: его субъектом ста­новится имя бытующего предмета, который стремится получить конкретную референцию, сделав своим детер­минантом локализатор, а его предикатом становится оп­ределение имени, которое стремится соединиться с модаль­но-временными категориями глагола быть. Ср. На ней | было старое платье и Платье на ней | было старое. У него | было много книг и Книг у него | было много.

Рассмотрим специфику актуализации качественного определения. Этот случай представляет интерес в следую­щем отношении. Если имя бытующего предмета получает конкретную референцию (например, в силу единичности или ограниченности предметов определенного разряда, входящих в данную «область бытия»), то актуализация его качественного определения ведет к преобразованию экзистенциального отношения в предикатное. Ср. У него были большие и сильные руки -> Руки у него были большие и сильные Руки у него (не) были большими и сильными. Синтаксическая реорганизация заметна уже в изменении порядка слов: субъект выдвигается на первое место и к нему примыкает локализатор, получающий функцию детерминанта. Для некоторых членов синтаксической парадигмы такой порядок слов обязателен. Ср. Руки у него не были большие (большими). Перераспределение синтаксических ролей выявляется и в использовании тво­рительного предикативного (Нос у него был прямым, руки большими).

Перестройка экзистенциальной модели в предикатную, затронув порядок слов, форму прилагательного и способ выражения отрицания (не вместо нет), не коснулась, однако, оформления детерминанта имени: локальное

у меня и пр., став эквивалентом притяжательного место­имения и примкнув в постпозиции к существительному, не было вытеснено посессивом (мой, твой и т. п.). В рус­ском языке более естественно сказать Ноги у нее строй­ные, чем Ее ноги стройные. Этот штрих (сохранение детер­минации имени по локальному образцу) очень существе­нен: благодаря ему не происходит окончательного раз­рыва предложения с экзистенциальной моделью. Замена локальной детерминации на посессивную «вывела бы на чистую воду» факт конкретной референции имени и потре­бовала бы ясно выраженной предикатной структуры. Ср. Ее нос прямой.

Следует заметить, что локальный тип детерминации, характерный для экзистенциальных предложений, по­лучил в русском языке достаточно широкое распростра­нение и за пределами рассматриваемого синтаксического поля. Он особенно употребителен в высказываниях, субъектом которых являются названия «неотчуждаемой собственности». Ср. Ноги у нее шли сами собой; Руки у него тянулись к чужому добру; Локти у него работали быстро и энергично; Голова у него склонилась на грудь. Ср. также локальную детерминацию имени и в других семантических разрядах высказываний: В квартире у них работали маляры; Портфель у него всегда набит книгами; Лекции у него проходят живо и интересно; Когда у него лекция? Где у тебя документы? и пр. Однако во многих случаях локальная детерминация недопустима. К ней, например, запрещено прибегать в высказываниях, обозначающих или предполагающих сознательное, целенаправленное дей­ствие. Ср. следующие два предложения: Он протянул (свою) руку за яблоком и Рука у него потянулась за яблоком.

Вопрос о разграничении в русском языке зон локаль­ной, посессивной и нулевой детерминации имен предме­тов, относящихся к микромиру человека, заслуживает специального исследования.

Возвращаясь к экзистенциальным высказываниям, мы должны подчеркнуть, что грамматическая перестройка предложений, в которых имя бытующего предмета полу­чает конкретную референцию, влечет за собою изменение функции глагола быть: из показателя наличия (экзистен­циальное значение) он преобразуется в показатель грам­матических категорий сказуемого (связочное значение) ^[205]. Ср. У них есть дом. Дом у них большой и светлый. Из приведенной последовательности с очевидностью явст­вует, что первое предложение бытийно, а второе выражает предикатные отношения: в нем сообщается о признаках конкретного объекта, уже «введенного в бытие» первым высказыванием. Этим определяется невозможность ис­пользования в нем нет-отрицания, коррелирующего толь­ко с экзистенциальным (но не связочным) значением гла­гола быть (в нулевой или эксплицитной репрезентации), а также неупотребительность в настоящем времени бытий­ного глагола (связка есть встречается почти исключитель­но в предложениях-дефинициях).

Если актуализуется количественный атрибут «бытую­щего предмета», то тенденция к преобразованию экзистен­циальных отношений в предикатные не обнаруживает себя столь явственно. Это объясняется тем, что количест­венный предикат, в особенности указание на число счетных предметов, логически исключал бы конкретную референ­цию характеризуемого имени: мы не можем считать рефе­рент имени вычлененным из предметного мира и четко детерминированным, если не относим к пресуппозициям сообщения сведения о численности предметов. Это общее положение заставляет многие языки избегать схемы «под­лежащее — сказуемое» в сообщениях о количестве, т. е. исключать числовые значения из семантической сферы предикатов. Существуют, однако, ситуации, вызывающие к жизни предложения, коммуникативным ядром которых является указание на число предметов. Так, например, совокупность предметов может быть вычленена по неко­торому признаку, не эксплицирующему их численность, а сообщение о количестве — делаться после экзистенци­ального введения. Ср. следующие альтернативные воз­можности построения текста: 1) В комнате было пять стульев; 2) В комнате были стулья; Стульев {которые находились в комнате) было пять. Ср. также обиходные вопросы типа Сколько вас здесь? Сколько их было? Сколько в отряде было бойцов?

Специальные сообщения о количестве встречаются, таким образом, с затруднениями логического порядка, которые неодинаково разрешаются разными языками. В некоторых языках количественная характеристика не относится к числу условий (пресуппозиций), необходимых для конкретной референции имени (его определенности), и в область предикации допускаются количественные значения. Ср. англ. We are five, исп. somos muchos. Здесь нет места подробно останавливаться на этой язы­ковой ситуации. Укажем лишь, что ограничительный барьер на количественную предикацию обычно не преодо­левается полностью.

Если язык опирается на принцип количественной (численной) заданности предметов, обозначаемых рефе­рентным именем, т. е. исключает соответствующие зна­чения из области предикации, то для сообщений о коли­честве и в особенности о численности предметов приходит­ся прибегать к экзистенциальным предложениям, наводя в них коммуникативный фокус на количественное опре­деление имени. Русский язык в общих чертах принадле­жит к этому второму типу. Поэтому в нем квантитативные предложения формально отклоняются от квалификатив- ных, следующих субъектно-предикатной структуре. Да­же при очевидной референтности субъекта «количествен­ного» сообщения последнее не может быть оформлено по модели «подлежащее — сказуемое». Ср. Меня стало две — та, которая была прежде, и та, которая сейчас (Федин) и Я раздвоилась на прежнюю и теперешнюю.

Внутри экзистенциальных высказываний, приспособ­ленных к передаче сообщений о количестве, происходит передвижение коммуникативного фокуса на количествен­ное определение имени. Вследствие этого имя в родитель­ном падеже, т. е. падеже зависимости от количественных слов, отрывается от показателя количества и получает самостоятельную синтаксическую позицию. Глагол утра­чивает согласование с количественным словом, выделен­ным в позицию ремы. Ср. Праздного времени у нас было пропасть (Салтыков-Щедрин). Став синтаксически само­стоятельным, родительный падеж, как отмечали многие исследователи, приобретает значение партитивности ^[206]. Ср. В комнате было много народа Народа в комнате было много -> Народа было много. Регулярное расчленение экзистенциальных предложений по этому типу обеспе­чивает известную морфологическую независимость друг от друга количественного выражения и имени (ремы и те­мы сообщений). Ср. Грибов здесь кот наплакал; Комнат в квартире всего две; Их тут раз два и обчелся. Такие предложения не могут быть возвращены в экзистенциаль» ное состояние. Ср.* В квартире было две комнат.

Однако сообщения о количестве все же сохраняют в русском языке формальные черты экзистенциальных структур. В них, например, невозможна определенная детерминация имени. Высказывания типа (В комнате были стулья). *Этих стульев было пять; (У нее есть дети). *Ее детей восемь отклоняются от нормы. Предложения типа Твоих денег здесь пять рублей имеют иное содержание: пять рублей из этих денег принадлежат тебе.

Итак, если актуализация приименного качественного определения ведет к частичной или полной перестройке синтаксической структуры предложения, то актуализа­ция количественного определения в общем случае не вы­ходит за пределы изменений в его актуальном членении.

Подведем некоторые итоги. Бытийные предложения характеризуются скользящим коммуникативным фоку­сом, который может падать в них на показатель бытия, на имя бытующего предмета, в редких и специфических случаях на «область бытия», на качественные и количест­венные определения имени бытующего предмета.

При нормальном, без нажима употреблении в фокус попадают два неотчленимых друг от друга компонента — показатель бытия и имя бытующего предмета, в совокуп­ности составляющих рему высказывания.

На основе неотмеченного коммуникативным акцентом употребления бытийных предложений формируются вы­сказывания интродуктивного характера, обладающие ря­дом специфических черт. Изменение актуализации бытий­ных предложений в одних случаях не влияет на синтак­сическую структуру предложений, в других случаях оно имеет своим следствием изменение самого синтаксического типа, в частности, преобразование отношений экзистен­ции в отношения иного рода — качественную и локаль­ную предикацию или идентификацию равных по объему понятий. Следует подчеркнуть, что перестройка синтак­сической структуры экзистенциальных предложений обя­зательна тогда, когда перемещение коммуникативного фокуса сопровождается изменением референции имени* обозначающего бытующий предмет: экзистенциальные

предложения, соответствуя сообщениям о макро- или мик­ромире, не допускают конкретной референции имени, которая в общем случае выводит синтаксическую кон­струкцию за пределы экзистенциального типа.

Ниже мы увидим, что перечисленные выше виды ак­туализации предложений наличия в большой степени за­висят от их семантического содержания.