КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ — ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ЯЗЫКА *

Для большинства современных читателей, маленьких и больших, Корней Чуковский — «сказочник», детский писатель. Между тем, стихи и сказки для детей он начал сочинять будучи уже известным критиком и переводчиком.

А сам он считал себя прежде всего литературоведом и критиком и до после­дних своих дней продолжал заниматься исследованием творчества Некрасова и Уитмена, Чехова и Оскара Уайльда, Александра Блока, Анны Ахматовой, Бориса Пастернака... Важное место в этих исследованиях занимало изучение языка художественного произведения. Внимательный к слову писателя, Чуков­ский никогда не оставался равнодушен и к речи окружающих людей, к живому русскому языку. В его книгах, письмах, воспоминаниях сохранилось немало интересных, глубоких наблюдений над развитием и судьбами нашей речи. И хотя Чуковский заявлял, что в лингвистике он — кустарь-самоучка (письмо к Л. Я. Боровому от 22.5.1958), хотя смиренно говорил о себе: «Я не лингвист, не ученый» — он не был лингвистом лишь в том смысле, что не ходил на служ­бу, скажем, в академический Институт языкознания, а ученым — разве только потому, что не заседал в ученых советах. Во всех остальных отношениях это был прекрасный, тонкий исследователь, замечательный знаток русского языка, его истории, его современной жизни.

Он был одним из немногих писателей, действительно понимавшим законы языкового развития. На факты языка он умел смотреть объективно, не выдви­гая свое мнение в качестве единственного мерила при их оценке.

одолеть неприязнь к слову, которое ему не нравилось, прислушаться к голосу молодежи. Он не спешил с окончательным приговором, понимая, как сложен и непрямолинеен путь нового в языке.

Свои наблюдения над языком К. Чуковский начал рано, с первых шагов на поприще литературного критика. Объектом его внимания была, естественно, прежде всего художественная речь, произведения литературы.

Молодой критик считал, что через анализ речевой манеры писателя можно проникнуть в тайны его творчества, раскрыть его художническое мировоззре­ние. Поэтому, например, Валерия Брюсова он называет в статье 1908 года «по­этом прилагательных» и объясняет этот свой тезис так: «Брюсов— певец ка­честв, свойств, пассивно пребывающих признаков»2. Статью о Куприне Чу­ковский начинает с того, что находит любимые купринские слова: всегда, как всегда, обычно, всегдашний, как это всегда бывало и раньше... и др. Для чего он это делает? Для того, чтобы дальше показать, что Куприн изображает мир устоявшихся, привычных для него фактов. И в этом мире он чувствует себя настолько уверенно, что может категорически утверждать: «все атлеты носят фуфайки», «все воры скупы» и т. п.3

В поэзии И. Бунина Чуковский обнаруживает множество глаголов, «содер­жащих понятие цвета: чернеть, алеть, синеть...». Оказывается, что это линг­вистическое наблюдение проливает свет на сущность поэтического мировоз­зрения Бунина4. «Поэт мыслил одними сказуемыми»,— говорит Чуковский о раннем Блоке. И приводит многочисленные примеры 5. Называя Блока «масте­ром смутной, неотчетливой речи», он видит в этой языковой неотчетливости отражение творческой позиции поэта: «Только таким сбивчивым и расплывча­тым языком он мог повествовать о той тайне, которая долгие годы была его единственной темой. Этот язык был как бы создан для тайн. Недаром самое слово таинственный играет такую огромную роль в ранних стихотворениях Блока»6.

Изучая творчество поэтов-футуристов, Чуковский обратил внимание на такую особенность стихов одного из этих поэтов, Игоря Северянина: «Его любимые слова: фешенебельный, комфортабельный, пикантный. Не только темы и образы, но и все его вкусы, приемы, самый метод его мышления, самый стиль его творчества определяются веерами, шампанским, ресторанами, брил­лиантами. Его стих, остроумный, кокетливо-пикантный, жеманный, жантиль­

ный, весь как бы пропитан этим воздухом бара, журфикса, кабаре, скетинг-ринга»7.

Слово как начало всех начал в творчестве писателя, как выразитель его вку­сов, его взгляда на мир, его эстетических и художественных принципов — та­ково кредо Чуковского-критика. Об этом он прямо заявляет в одном из своих писем А. М Горькому (1920):

«Я изучаю излюбленные приемы писателя, пристрастие его к тем или иным эпитетам, тропам, фигурам, ритмам, словам [разрядка моя.— Л. А".] и на основании этого чисто формального, технического, научного разбора делаю психологические выводы, воссоздаю духовную личность писателя»8.

Убеждение в том, что характер речи отражает внутренний мир человека, его взгляды и намерения, К. Чуковский последовательно отстаивает во всех своих критических статьях. Больше того, эту идею он попытался применить не толь­ко к сфере художественного творчества, но и к обиходному языку. Эта попытка блестяще удалась Корнею Ивановичу в первых его работах о языке детей9: уже здесь Чуковский не просто собрал удивившие его факты детской речи, но и задумался над причинами столь разительного отличия речи ребенка от языка взрослых. В дальнейшем эти заметки выросли во всемирно известную книгу «От двух до пяти», и мысль о том, что в языке ребенка, как в зеркале, отражает­ся его восприятие мира, его размышления над окружающим, его фантазии, ра­дости и огорчения,— получила здесь последовательное и убедительное выра­жение.

«...сплошь и рядом оказывается, что дети сочиняют такие слова, которые уже существуют в народе (людь, солъница, обутка, одетка и т. д.). Это было бы невозможно, если бы самый дух народного словотворчества не был в значи­тельной мере усвоен детьми еще раньше, чем они овладели первыми десятка­ми слов»11. Замечательно, что в речи разных детей, в каком бы конце Рос­сии они ни жили и кто бы ни были их родители, Чуковский подметил общие

закономерности: «все русские дети равно оглаголивают имена существитель­ные, удваивают первые слоги, выбрасывают трудные согласные (...) Хотя, ко­нечно, социальная среда не может не влиять в какой-то мере на лексику того или иного ребенка, но методы ее усвоения всегда одинаковы»,2.

Эти наблюдения и выводы не мог сделать просто дотошный собиратель язы­ковых фактов, как бы старательно ни фиксировал он всё замечательное в речи ребенка, — в них заключены результаты вдумчивого лингвистического исследования. Таким лингвистом-исследователем и был Корней Чуков­ский. Интерес к слову, к его выразительности жил в нем постоянно, писал ли он собственные сказки для детей, пересказывал ли чужие, изучал ли творче­ство таких гигантов, как Чехов и Блок, или размышлял о сложностях художе­ственного перевода.

Смолоду начал Чуковский заниматься переводом европейских и американс­ких писателей. Он переводил Лонгфелло, Уолта Уитмена, Оскара Уайльда, Марка Твена, ОТенри, пересказывал Д. Дефо и Р. Киплинга. И в течение мно­гих лет накапливал наблюдения над самим процессом перевода, над его языко­выми трудностями. Результатом этих наблюдений явились его работы о мас­терстве перевода, издававшиеся в разные годы под различными названиями ,3. Пафос этих работ — в пристальном внимании к слову, к интонации, правиль­ный выбор которых обеспечивает переводческому труду успех. Малейшее же неверное истолкование переводимого автора, малозаметное на первый взгляд сдвиги в значениях слов, в ритмической организации текста ведут к непопра­вимым искажениям сути, содержания книги.

Особенно ненавистна была Чуковскому гладкопись в переводе, когда стили­стически самобытный автор под пером переводчика превращался в худосочно­го канцеляриста с бесцветным, плоским языком. «Если у Чехова, например, один персонаж говорит: «Сижу и каждую минуту околеванца жду!» — у пере­водчицы этот человек канителит: «Я должен сидеть здесь, готовый каждую минуту к тому, что смерть постучится в мою дверь» (...) Если кто-нибудь иро­нически скажет: «Помещики тоже, черт подери, землевладельцы!» — она пе­реведет все тем же стилем дрянного самоучителя: «Неужели вы думаете, что вследствие вашего обладания усадьбой вы можете распоряжаться целым миром?» '4.

В творческом наследии К.Чуковского есть и специальные работы о языке. Статья «Старая книга и новые слова» (1911)15 была первой такой работой. Здесь критик восторженно пишет о Владимире Ивановиче Дале и его «Толковом сло­варе живого великорусского языка», защищает И.

Характерные для Чуковского-лингвиста взгляды на язык, манера рассужде­ний о слове, приемы и методы его анализа особенно рельефно проявились в книге «Живой как жизнь», главной, если можно так выразиться, работе Чуков­ского, посвященной языку.

Он написал эту книгу в 80 лет: первое издание вышло в 1962 году (в изда­тельстве «Молодая гвардия»). Основу книги составили газетные и журналь­ные статьи, опубликованные им в 1960—1961 гг. (когда в печати разгорелась дискуссия о чистоте и правильности нашей речи): «Сыпь» («Известия», 26.11.1960), «Всей громадой» («Известия», 16.7.1961), «Нечто о лабуде» («Ли­тературная газета», 12.8.1961), «От споров — к делу» («Известия», 24.8.1961), «Канцелярит» («Литературная газета», 9.9. и 16.9.1961), «О соразмерности и сообразности» («Новый мир», 1961, № 5) и др.

Работая над книгой, Чуковский много написал наново, а публиковавшиеся статьи изменил, дополнил, подчинил единому замыслу и композиционному ритму целого. Размышления над языком, энергичные поиски путей и средств очистить нашу речь от мусора захватили писателя. Он тщательно подбирает и обдумывает факты, сопоставляет нынешнее состояние русского языка с его прошлым, происходящие в языке изменения стремится истолковать объектив­но-научно, опираясь не только на личный вкус, но и на данные филологичес­ких разысканий. Поэтому в его книге немало цитат из специальных лингвисти­ческих работ, ссылок на труды таких известных ученых, как Я. К. Грот, А. А. По-тебня, А. М. Пешковский, Г. О. Винокур, В. В. Виноградов, Л. А. Булаховский, А. А. Реформатский и другие. Кстати сказать, со многими лингвистами Корней Иванович был знаком: хорошо знал профессора Винокура, встречался и пере­писывался с академиком Виноградовым, с профессорами Бархударовым, Оже­

говым, Реформатским. Как раз в годы работы над книгой «Живой как жизнь» он подружился с группой молодых московских языковедов из Института рус­ского языка АН СССР. Примечательно, что рукопись второго издания своей книги Чуковский попросил прорецензировать профессиональных лингвистов: так высока была его требовательность к собственно языковедческой, научной стороне книги.

Но «Живой как жизнь» — это не только популяризация науки о языке. Ко­нечно, если бы автор поставил перед собой лишь эту задачу, то и тогда его книга представила бы интерес для читателя, далекого от лингвистики. Однако Чуковский, разумеется, не мог ограничиться столь простой задачей. Он горячо и убежденно отстаивает собственную точку зрения на состояние и развитие нашей речи. И анализ примеров действительной и мнимой порчи русского языка, подкрепляемый ссылками на авторитеты, служит как раз этой цели.

Научность в сочетании с публицистической страстностью — вот характер­ная черта книги Чуковского. Может быть, именно поэтому и, конечно же, бла­годаря имени автора книга, сразу по выходе, сделалась необычайно популяр­ной и читаемой. На страницах нашей печати появляется несколько восторжен­ных рецензий, причем среди рецензентов — и писатели, и лингвисты: Е. Бран-дис («В мире книг», 1962, № 7), Л. Успенский («В мире книг», 1962, № 9), Р. А. Будагов («Вопросы литературы», 1963, № 2), В. П. Григорьев («Вопросы культуры речи», 1963, вып. 4), П. Я. Черных («Русский язык в школе», 1962, № 4) и др. Издательство и автор буквально завалены письмами-откликами на книгу, в которых читатели поддерживают позицию Чуковского и сообщают ему новые факты искажения русской речи.

Словом, оценка рецензентов и читателей на редкость единодушна. Но автор, Корней Чуковский, не очень доволен своим опубликованным произведени­ем. Первое издание книги появилось на прилавках магазинов в конце марта 1962 года, а 5 мая Чуковский записывает в своем дневнике, что он приступа­ет к работе над новым изданием. Работу же эту он представлял себе не как подготовку пере издания книги, а как значительное обновление ее и пере­делку.

Так оно и получилось в действительности. В архиве К. И. Чуковского хра­нятся экземпляры «Живого как жизнь», распухшие от вклеек, вставок, до­бавлений; между страниц заложены письма читателей, особенно заинтересо­вавшие Чуковского, с его пометками и комментариями; вырезанные из газет заметки о языке; новые выписки из лингвистических работ... И так — при под­готовке каждого нового издания.

Чем же замечательна эта книга К. Чуковского?

Писатель Лев Успенский, перу которого принадлежит несколько популяр­ных работ о языке, считал, что книга Чуковского «прежде всего утверждает

закономерность непрерывного движения в нашем языке, естественность и не­избежность его постоянного изменения, без которого он просто не может оста­ваться языком. Она отметает косное обывательское представление об этой изменчивости как о «беде» и «порче», причем большому знатоку русской клас­сической литературы и ее истории, Чуковскому удается на ряде изящных сопо­ставлений с прошлым доказать свою точку зрения «модо геометрию» с убеди­тельностью почти математической»1б.

Книга «Живой как жизнь», писал другой рецензент, лингвист В. П. Григо­рьев, «это — самый живой, оперативный и своевременный отклик на совре­менные потребности миллионов советских людей». Она «заняла видное место в постоянно пополняемом арсенале средств лингвистического всеобуча. Но ее значение, несмотря на ограниченные задачи, которые ставил перед собой ав­тор, выходит далеко за рамки обычного просветительства»11.

Писатель и драматург А. А. Крон увидел достоинство книги в «полном от­сутствии возрастного консерватизма, угрюмой нормативности и охранитель­ского пафоса». «Вы не приходите в панику, столкнувшись с непривычным яв­лением в языке, — писал он Чуковскому, — а стремитесь увидеть за ним про­цессы — жизненные процессы, свойственные языку как живому организму. Они могут быть и болезненными, но они жизненные и не терпят механическо­го подхода»18.

В письме одной из читательниц выражалась уверенность, что книга Чуков­ского окажется «полезнее и нужнее многих ученых сочинений, потому что она обращена не к специалистам, а к многочисленным просто интеллигентным людям». Книга «заставит учителей, журналистов, сотрудников издательств и даже ученых почаще задумываться над тем, как они пишут, и прислушиваться к тому, что они говорят».

А вот как определял направленность своей книги сам Чуковский: «Задача моего сочинения, — писал он в 1965 году директору Детгиза К. Ф. Пискуно-ву, — заключается в том, чтобы приучить читателя философски думать о язы­ке, о процессах его развития и роста. Я пытался утвердить в сознании читате­лей диалектический подход к языку. Эту задачу я считаю весьма плодотвор­ной, так как всё современное научное мышление проникнуто историзмом, и нам необходимо приучать молодежь мыслить диалектически (...) Хотя правиль­ность речи есть понятие изменчивое, но в каждую данную эпоху существуют

очень стойкие нормы правильного литературного языка, обязательные для всех образованных, культурных людей»|9.

Диалектический, а точнее —: исторический принцип в оценке языковых фактов Чуковский неоднократно демонстрирует на страницах своей книги. То, что кажется нам сейчас безусловно правильным, могло оцениваться нашими предками как вопиющая безграмотность. В середине XIX века, например, не­возможно было сказать обязательно сделаю, а только непременно сделаю или же вместо напрасно употребить наречие зря, которое рассматривалось как при­знак низкого слога.

Но не следует ли из подобных фактов, что и некоторые нынешние ошибки уже не будут вызывать возражений у наших детей и особенно у внуков и, мо­жет быть, получат «права гражданства»? Ведь ссылки на логику, на здравый смысл далеко не всегда помогают, когда мы имеем дело с развитием живого языка. В противном случае как же объяснить существование в нашем языке тавтологических оборотов вроде делать дело, думал думушку, горе горькое! Как примирить с нормальной логикой такие сочетания, как красные чернила (слово чернила — прямой потомок прилагательного черный, но разве черное может быть красным?!), стрелять из пистолета, из орудия (ведь стрелять буквально значит «выпускать стрелы»)?..

От нападок ревностных пуристов и любителей прямолинейной логики за­щищает Чуковский и многие другие слова и обороты русского языка: удачные новообразования, выразительные диалектизмы (вроде слова показуха), соот­ветствующие темпам развития нашей речи сокращения {зав, зам). Он высмеи­вает ханжеские наскоки на слова штаны, мерин, балда, дрянь, делает очевид­ным для читателя, что грубость таких просторечных слов, как взахлёб и трудя­га,— мнимая.

Постепенно, исподволь, накапливая факты и наблюдения, Чуковский под­водит нас к центральной мысли своей книги: надо радоваться всему живому в языке, оберегать это живое и беспощадно бороться с мертвечиной, с чиновни­чьим слогом, с безликим языковым стандартом. Как врач, озабоченно выслу­шивающий и выстукивающий больного, Чуковский внимательно исследует языковой организм и находит, что те недуги, от которых лечат наш язык само­деятельные лекари, — совсем не главные. Не они ослабляют языковой орга­низм.

Одни ревнители чистоты русского языка считают, что всё зло — в иност­ранных словах, уродующих нашу речь, другие воюют с разного рода сокраще­ниями, третьи — с диалектными и жаргонными словами, четвертым не дает покоя огрубение, вульгарность языка, особенно у молодежи. То спокойно и

рассудительно, то горячо и гневно К. Чуковский доказывает, что от этих болез­ней, конечно, надо лечить язык: изгонять мнимую ученость, заключенную в неуместном и неумеренном использовании иноязычных слов; воспитывать молодежь так, чтобы в ее лексиконе не было места грубым и вульгарным сло­вам; путем филологической пропаганды делать очевидной неправомерность широкого употребления сокращений, диалектизмов, узкопрофессиональных терминов, не понятных большинству. «Никто не спорит: наша нынешняя рус­ская речь действительно нуждается в лечении, — пишет Чуковский.— К ней уже с давнего времени привязалась одна довольно неприятная хворь, испод­воль подтачивающая ее могучие силы. Но на эту хворь редко обращают внима­ние». Какая же это хворь?

Беда нашей речи, ее главная болезнь — канцелярит. Этим словом Чуковский называет неуместное и широкое употребление штампов канцелярс­кого языка в повседневной речи. «Недуг этот в тысячу раз зловреднее всяких жаргонов, так как он может привести — и приводит! — нашу современную речь к худосочию, склерозу и хилости»20.

Захватанный многими руками штамп, боязнь свежего, полновесного слова вызывают в Чуковском бурное негодование. Он не может оставаться равно­душным, когда видит убогие канцелярские выражения, да еще с претензией на ученость, в литературной статье, в научном сочинении, в обыденной речи. Осо­бенно огорчает его речевой шаблон у детей — например, в детских письмах к нему: «Желаем вам новых достижений в труде», «Желаем Вам творческих удач и успехов»... «Новые достижения», «творческиеуспехи»—горько видеть эти стертые трафаретные фразы, выведенные под руководством учителей и учи­тельниц трогательно-неумелыми детскими пальцами. Горько сознавать, что в наших школах, если не во всех, то во многих, педагоги уже с первого класса начинают стремиться к тому, чтобы «канцеляризировать» речь детей»21. Что же удивляться бедности языка многих школьных сочинений? Она — прямое следствие неправильного, казенного преподавания литературы в школе.

Но где истоки болезни, проникающей во все поры нашего языка? Откуда берется неодолимая тяга к округлым, безлико-правильным фразам? Почему так живуча манера выражаться не просто, а с канцелярскими вывертами?

Причина, говорит Чуковский, — в равнодушии. Именно равнодушие рож­дает серый, нивелированный язык. Поэтому неслучайным было большое чис­ло шаблонов в старой бюрократической речи, «созданной специально затем, чтобы прикрывать наплевательское отношение к судьбам людей и вещей». Пи­сатель называет этот язык бессовестным, воровским жаргоном, потому что о

самых мучительных для людей событиях и фактах он толкует гладко, с ледя­ным безразличием: «В том-то и заключается прямая задача бюрократического казенного слога: утопить живое дело в пустословии. Все эти закругленные фразы отлично баюкают совесть» 22.

Указывая на столь глубокую, социальную и нравственную в своей сути при­чину канцелярита, Чуковский ничуть не сомневается, что излечить русский язык от этого тяжелого недуга и необходимо, и под силу нашей интеллигенции. И он призывает писателей, педагогов, лингвистов непримиримо и упорно бороться за очищение русской речи от канцелярской скверны. Этот призыв Чуковско­го — всеми силами бороться с мучающим язык недугом, а не просто констати­ровать его, — ничуть не потерял своей актуальности и остроты. Канцелярит далеко не сдал своих позиций, и поэтому слово К. Чуковского и сейчас бьет точно в цель.

Книга «Живой как жизнь», написанная писателем-исследователем, преданно любившим родной язык и прекрасно знавшим его, — образец филологическо­го труда, в котором четкий и глубокий анализ речи сочетается с обоснованнос­тью оценок и рекомендаций. И еще одним достоинством обладает эта книга: она учит читателя думать над языком, любить его. Борьба К. Чуковского с кан­целярщиной, с бюрократизацией нашего языка, его неутомимые призывы обе­регать язык от стертых пятаков казенного шаблона были войной не только во имя чистоты русской речи. Это была борьба «против душевной пустоты, про­тив попытки заткнуть словом прорехи мысли и совести», борьба за высокую нравственность и культуру человеческих отношений.