Когда слагаемые не равны сумме

В мире чисел, как вы знаете, существует незыблемое правило: если вы скла­дываете два (три, четыре...) числа, то получаемое новое число всегда в точнос­ти равно их сумме: 1 + 2 = 3, п + 2п + Зп = 6п и т.

Допустим на минуту, что и в языке действует то же правило: значение про­изводного слова равно сумме значений составляющих его «слагаемых». Тогда на вопрос о том, что значит такое-то слово, мы можем получать безошибочный ответ при единственном условии: что нам известны значения составляющих слово частей. Например, что значит слово ледокол? Рассуждаем так. В слове две значащие части: лед- и -кол (плюс соединительная гласная -о-); первая по смыслу, несомненно, связана со словом лед, а вторая.— это корень глагола колоть. Соединение этих частей должно дать слово с примерно таким значе­нием: 'то, чем колют лед'. А ледоруб — это то, чем рубят лед'. Но наше инту­итивное представление о смысле двух этих русских слов протестует против подобных истолкований. Мы-то прекрасно знаем, что ледокол — это судно, ос­нащенное необходимыми приспособлениями для того, чтобы прокладывать путь во льдах (в океане, в море), а ледоруб — специальный альпинистский инстру­мент, применяемый для колки льда при восхождении на горные вершины. В одном случае—судно, в другом — инструмент, там—плавучий лед, покрыва­ющий поверхность моря или океана, здесь—лед ледников, покрывающих горы. Таким образом, значения слов достаточно далеки друг от друга, во всяком слу­чае, «расстояние» между ними гораздо больше, чем расстояние» между значе­ниями глаголов колоть и рубить.

А ведь если бы смысл целого (слова) складывался из значений его составля­ющих (морфем), то такого сильного расхождения слов ледокол и ледоруб не должно было бы быть. Но может, это слова такие необычные? А в других слу­чаях ничего подобного не наблюдается? Проверим, так ли это.

Перечислим несколько наугад взятых слов русского языка (разумеется, про­изводных, так как нам важно проследить, как складывается значение слова из значений его частей).

Первое, что бросается в глаза, это неоднородность слов этого ряда по смыс­лу: одни обозначают человека (писатель, водитель, испытатель, зритель), а другие — приспособления или механизмы (выключатель, истребитель, дви­гатель, выпрямитель). Значит, суффикс -тель имеет по крайней мере два зна­чения и используется для образования как названий человека — по тому или иному виду его деятельности, — так и названий предметов (машин, механиз­мов, инструментов и т. п.). Это вполне закономерное явление в словообразова­нии: суффиксы и приставки могут иметь не одно, а два и больше значений — сравните слова подоконник — конник, разведчик — стульчик, заречный — за­петь и др.

Однако сейчас нас интересует не многозначность словообразовательных элементов, а другое: что могли бы значить перечисленные слова — если опираться на значения корня и суффикса, — и что они действительно зна­чат в русском языке. Исходя из нашего допущения — о том, что смысл слова складывается из значений его частей,—мы, даже и учитывая неоднозначность суффикса -тель, получим такие значения, которые не ссютветствуют реально­сти.

Писатель — ведь это не 'тот, кто пишет7, а 'человек, профессионально за­нимающийся созданием художественных произведений'. Если кто-то сидит за столом и что-то пишет (скажем, делает уроки), писателем его никак не назо­вешь. У научного сочинения есть автор, но этот автор — не писатель: труд-то его — не художественное произведение. Специфичность слова писатель от­четливо видна при сопоставлении его со значениями эквивалентных слов в других языках. Так, английское writer, которое на русский язык переводится обычно словом писатель (the great American writer Hemingway — великий американский писатель Хемингуэй), по смыслу меньше удалено от глагола to write, нежели русское писатель от глагола писать.

Водителем называют не вообще того, кто что-нибудь водит (например, хо­ровод или пером по бумаге), а только человека, управляющего каким-нибудь видом самодвижущегося транспорта: водитель автобуса, автомобиля, трол­лейбуса (но нельзя сказать: «водитель велосипеда; велосипед — вид не само­движущегося транспорта).

Существительное испытатель гораздо уже по значению, чем глагол, послу­живший основой для его образования. Во-первых, испытателем называют только человека, а не механизм (сравните: Автомат испытывает изделия на проч­ность). Во-вторых, испытатель — это тот, кто испытывает свойства предме­тов, чаще всего механизмов (ср.: испытатель самолетов), но не людей! У гла­гола же прямым дополнением может быть существительное со значением лица: испытывать солдат на меткость стрельбы, испытывать спортсменов на выносливость. В-третьих, обращает на себя внимание вот какое несоответствие: формально это существительное (и другие подобные) образовано от основы глагола совершенного вида (испыта-тъ -» испыта-тель), по смыслу же оно соотносится с видом несовершенным: ведь испытатель — это тот, кто испы­тывает (машины, механизмы и под.), но не тот, кто их испытал (или ис­пытает).

Такое же несоответствие формы и смысла в парах издатель — издать [из­давать), накопитель — накопить (накапливать), распылитель — распылить (распылять), предохранитель — предохранить (предохранять), усилитель — усилить (усиливать) и т. п. В других случаях подобного несоответствия между формальными и смысловыми отношениями производного и производящего слов нет.

Слово зритель, образованное от ныне устаревшего глаголазрети 'смотреть', 'видеть' (вспомните поучение Козьмы Пруткова: Зри в коренъ\), применяется для обозначения не вообще того, кто видит что-либо или на что-нибудь смот­рит, а человека, наблюдающего за действием на театральной сцене, на кино-или телеэкране: Зрители остались недовольны спектаклем; Разговор со зри­телем (рубрика в киножурнале). Зрителем нельзя назвать не только того, кто, скажем, «зрит» в книгу или в окно, но и, например, свидетеля уличного проис­шествия, катастрофы — т. е. событий, в каком-то смысле близких к тому, что происходит на сцене или на экране.

Каждое из слов второй группы (механизмы, приспособления) столь же спе­цифично по значению и не сводимо к сумме значений корня и суффикса.

Выключатель — это не вообще нечто выключающее, а специальное при­способление для выключения (и включения!) электрического света. С электри­чеством связано и значение слова выпрямитель: это устройство, преобразу­ющее переменный ток в постоянный, хотя, если иметь в виду лишь значения глагола и суффикса, мы могли бы подумать, что это человек, который что-то выпрямляет (например, проволоку), или инструмент, предназначенный для той же цели. Истребителем мы могли бы назвать, например, человека, профессия

которого — уничтожать грызунов, а двигателем — вообще все то (или всех тех), что (и кто) что-либо двигает.

Могли бы... Но не можем! Потому что, владея русским языком, мы знаем реальные значения всех этих слов и употребляем слова в соответствии с их действительным смыслом. «Словообразовательные значения являются лишь наметкой возможного содержания слова, — подчеркивал замечательный советский лингвист Л. А. Булаховский, — Что слово значит на самом деле — определяет закрепившееся в языке фактическое его употребление».

То, что слово по значению не равно сумме значений составляющих его час­тей, — не исключение, не свойство отдельных лексических единиц, а общее правило. Напротив, в языке достаточно редко встречаются слова, противоре­чащие этому правилу, т. е. такие, значение которых представляет собой про­стую сумму значений корня и аффиксов: например, столик — значение основы стол т значение уменьшительности, свойственное суффиксу -ж: ткачиха — значение основы ткач- + значение 'женский пол', свойственное суффиксу -иха; безбородый = 'не имеющий бороды'; запеть — 'начать (значение «начинатель-ности» присуще глагольной приставке за-) петь' и т. п.

Любопытно, что, глядя на эти слова, мы не можем сделать никаких выводов относительно характера значения других слов сходной структуры: возможно, что они также представляют собой простую сумму значений составных эле­ментов, а возможно (и это скорее всего) — нет. Ткачиха — это женщина-ткач, а полковничиха — жена полковника; столик — маленький стол, а часик, полчаси­ка (в таких выражениях, как Зайдите через часик; С полчасика придется по­дождать) — совсем не маленький час или маленькие полчаса! Запеть — это 'начать петь', а зачитать означает либо 'прочитать вслух перед собравшими­ся' — в официальном языке, либо 'взять книгу и не вернуть' (но никак не 'на­чать читать').

Слово отрезок кажется простым производным от глагола отрезать: отре­зать хлеба, кусок колбасы, сыра.

ниям других физических действий: отрезок доски (== та часть доски, которая отпилена), отрезок пути, отрезок прямой, отрезок времени (это то, что как бы отрезается). Обращает на себя внимание и тот факт, что в русском языке нет слов, подобных существительному отрезок, но образованных от других глаго­лов с общим значением 'отделять с помощью инструмента'; * отрубок (но есть обрубок — сравните обрезки, употребляющиеся преимущественно во множе­ственном числе), *отпилок (но есть опилки), *отколок.

Слово прорезь обозначает не просто отверстие, сделанное путем прореза-ния, а 'узкое сквозное отверстие или желобок, специально предназначенные для какой-либо цели', — например, прорезь прицела. Сходное с ним по строе­нию слово прорубь значит нечто совсем иное: 'отверстие, прорубленное во льду реки, озера' и т. п.

Рассматривая эти слова и принимая во внимание значения только их частей, мы никак не смогли бы догадаться, что они имеют именно такое содержание. Это надо знать, это дано в языке, и человек постигает указанные значения по мере того, как он овладевает языком.

Так мы приходим к подтверждению тезиса, которым закончили предыду­щую главу: значение слова не равно простой сумме значений составляющих его частей. «...Каждое слово — особь, отдельное, нестандартное, особо орга­низованное, исключительное», — писал известный лингвист М. В. Панов. Это свойство слова, эту его «особость» называют фразеологичностью.

Предвижу, что у читателя, не искушенного в языковедческой терминоло­гии, здесь может возникнуть недоумение. Ведь из школьного учебника извест­но, что фразеологизмы—это сочетания слов. А тут вдруг отдельное слово сопоставляется с фразеологизмом.

Для того чтобы недоумение рассеялось, надо взять в расчет следующее: основная особенность фразеологизмов не в том, что это сочетания слов, а в том, что значение каждого такого сочетания не складывается из значений со­ставляющих его слов. Если я говорю: Он в этом деле собаку съел, никто из говорящих по-русски не поймет меня так, что тот, о ком идет речь, употреб­лял в пищу мясо собаки. Съел собаку — значит 'имеет богатый опыт в каком-либо деле, знает его, обладает необходимыми навыками или мастерством'. Историки языка спорят о том, каково происхождение этого оборота; но для человека, пользующегося русским языком, вопрос о происхождении идиомы съесть собаку несуществен: главное, чтобы он и те, с кем он общается, пра­вильно понимали смысл оборота, никоим образом не «складывая» этот смысл из значений составляющих — съесть и собака. (Говоря о структуре фразео­логизмов, академик В. В. Виноградов подчеркивал, что «связь их компонен­тов может быть объяснена с исторической точки зрения, но она непонятна,

немотивирована с точки зрения живой системы современных грамматичес­ких отношений».)

Мы говорим: работает спустя рукава, бежит сломя голову, комар носа не подточит, оставить с носом, водить за нос, не в своей тарелке (о чувстве неловкости) — и никому не приходит в голову понимать эти фразеологизмы буквально, «почленно»: они имеют совсем иной (часто образный) смысл, не­жели слова, их составляющие.

Сходное свойство присуще, как мы видели, и слову, поэтому и названо это свойство фразеологичностью.

И еще одним похоже слово на фразеологический оборот: подобно фразео­логизму, слово в речи не производите я, а воспроизводится. Что это значит? Если вам нужно выразить какую-либо мысль, то вы употребляете уже готовые, уже существующие в языке слова, а не создаете новые. В процессе же длитель­ного использования многими людьми, говорящими на данном языке, слово входит во все более разнообразные контексты, в нем развиваются новые значе­ния, оно приобретает экспрессивную окраску, отсутствовавшую в его произво­дящей основе.

Иначе говоря: чем дольше существует слово в языке, чем шире и многооб­разнее его употребление, тем выше становится степень его фразеологичности. И напротив, «свежее», только что образованное слово может лучше сохранять нетронутыми значения частей, из которых оно создано; его смысл чаще равен простой сумме значений компонентов.

Такие создаваемые «по случаю» слова называют потенциальными. На­пример, того, кто ни с чем не соглашается, могут в разговоре назвать возража­телем; того, кто постоянно о чем-нибудь спрашивает, — спрашивальщиком и т. д. В словаре языка, в регулярном употреблении этих слов нет — они образу­ются по ходовым, продуктивным словообразовательным моделям для дан­ного случая. Главное отличие их от обычных слов как раз и состоит в том, что они производятся, образуются в конкретной речевой ситуации, а не вос­производятся. Для того чтобы употребить общеизвестное, всеми используемое слово, человек должен как бы извлечь его из своей языковой памяти, из своего словарного запаса; если же он хочет употребить индивидуальное, прямо сейчас создаваемое им слово, то он как бы «включает» механизм своего знания словообразовательных закономерностей (а в «словарной памяти» в этом случае рыться бесполезно — там потенциальных слов нет).

Некоторые ученые видят основное отличие потенциальных слов от реаль­ных в том, что значения первых в с егд а целиком мотивируются значениями составляющих частей, т. е. лишены фразеологичности (в то время как значе­ния реальных слов всегда фразеологичны). Надо сказать, однако, что потенци­альные слова очень часто бывают «привязаны» к конкретной ситуации и по­

этому их значение оказывается понятным в пределах только этой ситуации, а вовсе не вытекает целиком из значения производящей основы и аффиксов.

Вот пример. Трехлетний ребенок бегает по квартире и закрывает двери (в комнаты, в ванную и т. д.). Мать, поощряя его игру, называет его ласково: — Ах ты, закрыватель, ах ты, закрывалка. Хотя данные слова произведены в речи (а не воспроизведены, как обычные слова) и поэтому являются потенци­альными, — смысл их, разумеется, не равен сумме значений их составляющих — глагольной основы и суффиксов (вне указанной ситуации закрывателем мож­но назвать какой-либо механизм, а закрывалкой — скажем, приспособление для закрывания стеклянных банок крышками).

Некоторые создаваемые «по случаю» слова действительно можно истолко­вать, «складывая» значения образующих слово частей. Например, слова заби-ватель, ковырятель, ломателъ и под. могут быть поняты и как названия лица, и как названия инструмента — в зависимости от того, какое из значений мно­гозначного суффикса -тель мы примем во внимание (сравните личное его зна­чение в словах писатель, водитель и т. п. и инструментальное — в словах вы­ключатель, выпрямитель и др.). Но такие потенциальные существительные, как стучателъ, варитель, пришиватель, мы воспримем, скорее всего, как на­звания лиц (а не инструментов или механизмов). Между тем и те и другие глаголы являются по своим значения инструментальными; ср.: забивать мо­лотком, ковырять гвоздем, ломать киркой — стучать молотком, варить на плите, пришивать иглой. Стало быть, от любого из них с помощью суффикса -тель можно образовать существительное, обозначающее либо человека, либо инструмент. Однако, как мы в этом только что убедились, этого не происходит. Почему? Очевидно, потому, что даже и в значениях потенциальных слов дей­ствует тенденция к фразеологичности: слово либо оказывается привязанным к конкретной ситуации (как в первом нашем примере — со словами закрыва-тель, закрывалка), либо его смысл «ориентируется» на одно из значений со­ставляющих слово элементов (например, только на «личное» или только на «инструментальное» значение суффикса -тель).

Отчего так происходит? Ведь язык был бы гораздо проще и им было бы куда легче пользоваться, если б в нем существовало большее согласие с мате­матикой: сложение двух (или нескольких) элементов дает величину, в точности равную сумме слагаемых. «Логический идеал всякой грамматики, — писал Ж. Вандриес, — это иметь одно выражение для каждой отдельной функции и только одну функцию для каждого выражения. Если бы этот идеал был осуществим (выделено нами.—Л. К.), язык имел бы такие же точные очер­тания, как алгебра...»

Но в таком случае язык, его словарь от подобного «упрощения» бесспорно проиграл бы: вместо богатства лексических значений, их своеобразия, их при­

чудливости — легко вычислимые, скучные «простые суммы» значений слово­образовательных. К счастью, в действительной жизни языка все иначе. Созда­ваясь из различных словообразовательных элементов — корней, суффиксов, приставок, — слово вбирает в свое значение не только то, что содержат эти элементы, но и кое-что еще: например, функцию называемой вещи (для чего она?), ситуацию, в которой данное слово наиболее применимо, оценку собы­тия или понятия, называемого этим словом, эмоционально-стилистическую окраску.

Возвращаясь к упомянутым выше словам прорезь, прорубь и под., подчерк­нем в их значениях функциональный момент: прорезь обычно делается для того, чтобы смотреть сквозь (или через) нее; прорубь — для того, чтобы брать воду, ловить рыбу и т. п. В значениях глаголов резать, рубить, а тем более приставки про- компонент 'предназначение', разумеется, отсутст­вует.

К сходному выводу придем, анализируя значения других слов, даже таких, смысл которых на первый взгляд представляется «простой суммой» смыслов составляющих. Так, кажется, что значение существительного хранилище рав­но значению глагольной основы храни- плюс значение суффикса -лищ(е), кото­рый служит для образования слов — наименований места (сравните жилище, вместилище и т. п.). Хранилище, таким образом — это место, где что-либо хра­нят — книги, овощи, оружие, деньги... Стоп! Что-то здесь не так: место, где хранят оружие, имеет в русском языке специальное название. Но разве это хра­нилище? Нет — арсенал. А деньги хранят тоже не в хранилище, а в банке. Получается, что смысл слова хранилище функционально ориентирован: не во­обще'место, где хранят что-либо', а'место для хранения овощей', 'место для хранения книг'. Причем следует отметить, что «образы» хранилищ, воз­никающие в каждом из этих двух случаев, настолько различны, сколь различна природа самого хранения (книг — и овощей). Даже не хочется объединять обе функции в одно значение. Впрочем, и язык пошел по пути разделения, создав специальные слова для каждого вида хранения: книгохранилище и овощехра­нилище.

Казалось бы, по аналогии с двумя последними словами существительное водохранилище должно обозначать 'место для хранения воды' — скорее всего, сосуд: ведь воду наливают в сосуды. Но это не так! Бутылку, термос или цис­терну, наполненные водой, водохранилищем назвать нельзя. Водохранилище — это искусственный водоем, причем в нем не только хранят воду (для пи­тья, для промышленных нужд), но и купаются, катаются на лодках, на водных лыжах, ловят рыбу...

Если взять другие слова с тем же суффиксом -лищ(е) или его вариантом -бищ(е) (лежбище, стойбище, стрельбище, пастбище), то мы увидим, что и

их значения фразеологичны. Жилище — это место (и даже не простое место, а специально построенное или приспособленное сооружение, ср.: дом, шалаш, пещера), где живет человек. Лисью нору, волчье логово или воронье гнездо жилищем можно назвать только в метафорическом смысле. Лежбищем обо­значают место «лежания» диких, чаще всего морских, животных — моржей, тюленей, котиков. Специальное же место для лежания человека, например в деревенской избе, называют лежанкой или лежаком.

Любопытно, что слово стойбище, которое в словообразовательном отно­шении отличается от слова лежбище только тем, что произведено от другого глагола — стоять, значит совсем не 'место, где животные с т о я т'(!). Говорят: стойбище эвенков-оленеводов, в стойбищах ненецких охотников — и по этим примерам мы ясно видим, что существительное стойбище обладает весьма специфическим смыслом: это не просто 'место, где стоят' (сравните другое существительное с тем же корнем: стоянка — 1) место, где ставят автомоби­ли, 2) место со следами длительного пребывания на нем первобытных людей) и не 'место, где стоят л юд и1 и даже не 'место, где ж и ву т люди', а — 'место (временного) обитания кочевых групп (охотников, промысловиков, оленево­дов и пр.) северного населения' (места, где останавливаются, например, цыгане — южный кочевой народ, — никогда стойбищами не назывались).

На что уж, кажется, прозрачное слово стрельбище! Но значит ли оно 'мес­то, где стреляют'? Нет: им обозначают специально оборудованное — окопами для стрелков, неподвижными и передвижными мишенями, сигнальной выш­кой и т. д. — поле для тренировочной, военной или спортивной стрельбы из стрелкового оружия. Закрытое помещение, предназначенное для тех же целей, называют тиром, а в условиях, когда ведется огонь по настоящему противни­ку, ни то, ни другое слово неприменимо.

Для выражения говорящими оценки обозначаемых вещей и явлений в языке существуют суффиксы, которые в лингвистике так и называются—суф­фиксы субъективной оценки: «уменьшительные» (-ик, -ек: комарик, сверто­чек; -очка: тетрадочка; -енькУ-оньк: тепленький, тихонько), «увеличительные» (-щ(е): домище; -ин(а): холодина; -ущ: большущий), «уничижительные» (-ишк-: мужичишка, рублишко; -онк-: бороденка, одежонка) и др.

Но нередко оценка присутствует в слове, однако неясно, какая часть слова, является, так сказать, «материальным носителем» этой оценки. В непроизвод­ных словах таким «материальным носителем» естественно считать всю осно­ву: ведь она не делится на составные значащие части (т. е. на морфемы)! Срав­ните слова негодяй, харя, дрыхнуть, с одной стороны, и герой, лик, почивать — с другой: оценка (отрицательная в первой группе и положительная во второй) соответствующих понятий и действий, обозначаемых этими словами, заклю­чена в самих значениях слов; «приписана» всему слову целиком.

Таким же образом обстоит дело и во многих производных словах, хотя, ка­залось бы, раз слово членится на морфемы, то среди этих составляющих и надо искать «виновника» той эмоциональной окраски, которая присуща слову. Так, например, в существительном указчик (А это еще что за указчик выискал­ся?!) явственно слышится неодобрение, пренебрежительность. Но ни глаголь­ный корень (ср.: указ-ывать), ни имеющий значение лица суффикс -чик (ср.: приказчик, советчик) этой неодобрительной оценки не содержат. Она появи­лась в существительном независимо от глагольного значения и возникла из необходимости обозначить того, кто, вопреки ожиданиям окружающих, ведет себя как лицо, имеющее право «командовать», указывать другим, что и как надо делать. Стало быть, указчик — это не тот, кто дает указания (как можно было бы заключить, опираясь только на значения составляющих), а 'тот, кто дает непрошенные указания, кто берет на себя роль, не «санкционирован­ную» другими'.

Таким же образом обстоит дело в слове законник. Суффикс -ник имеет зна­чение лица без какого бы то ни было указания на оценку лица говорящими (сравните такие наименования людей по роду занятий: ремонтник, садовник, проводник и под.), производящая основа закон- также, нейтральна в эмоцио­нальном отношении. Тем не менее все слово явно окрашено, оно употребляет­ся преимущественно в «осудительных» контекстах: Ишь, законник нашелся! С этим законником спорить бесполезно и т. п.

Эти примеры наталкивают нас на следующую мысль: значение производ­ного слова не может быть понято без знания контекста, в котором оно воз­никло. Слово лишь формально образуется от данной основы; семантичес­ки же, по смыслу, оно производится от конкретного значения этой основы и, болеетого—от специфического употребления ее в сочетании с дру­гими лексическими элементами. в таких глагольных производных, как отснять, засветить (пленку), отщелкать (несколько кадров), отражены не прямые (ос­новные по своему характеру) значения глаголов снять, светить и щелкать, а специальные, связанные с необходимостью обозначить при помощи этих гла­голов специфические действия фотографирующего.

А раз значение производного слова мотивирует не сама по себе производя­щая основа, а отдельное ее значение, конкретное ее употребление, то очевид­но, что разным значениям одной основы соответствуют разные производные. Иначе: многозначность слова, формально не проявляющаяся в нем самом, от­четливо видна в его производных (а также в сочетаниях с другими словами — об этом мы будем говорить дальше).

Например, конь в значении 'самец лошади' образует такие производные, как конский (конский топот, конская грива), конный (конный завод), конник, конница (красные конники), коневод (тот, кто профессионально занимается раз­

ведением лошадей). У слова конь в значении 'шахматная фигура с изображе­нием головы лошади5 всех этих производных нет, есть только прилагательное коневое (коневая пешка, коневое окончание партии), которого не имеет суще­ствительное в прямом своем смысле. Когда же мы следим за упражнениями гимнаста на специальном гимнастическом снаряде, который называется также конь, то, как бы ни старались мы напрячь свою языковую память, ни одного производного нам вспомнить, по-видимому, не удастся.

Слово стол в его прямом значении имеет такие производные: столик, на­стольный (настольный календарь), столовый и нек. др. Но у стол в значении «учреждение» (ср.: паспортный стол, стол заказов, стол находок) этих произ­водных нет (не говорят ведь: ^паспортный столик или *столикзаказов\).

У глагола бежать немало родственных слов, мотивированных глагольной основой: бег, побег, беготня, бегун, беглец, беглый; многочисленны приставоч­ные производные вроде выбежать, забежать, отбежать, прибежать, убе­жать и т. п. Но когда мы используем этот глагол в других значениях, ряды его «родственников» сильно редеют. Можно сказать о кипящем молоке, что оно бежит, сбежало,у бежало, но беглецом или бегуном, несмотря на способность бежать и убегать, мы назвать его не можем (так же как и сам этот процесс нельзя обозначить словами бег, побег или беготня). О быстром течении време­ни говорят: время бежит, недели, дни, часы бегут; «Бег времени» назвала один из своих поэтических сборников Анна Ахматова. Но каждое из остальных при­веденных выше слов с корнем беж-/бег- не сочетается ни со словом время, ни с названиями его единиц (год, месяц, неделя и т. д.).

Из яблок варят яблочное варенье; но, говоря о человеческом глазе, не ис­пользуют прилагательное яблочный применительно к глазному яблоку. Косточ­ки, которые мы находим, откусывая грушу, можно назвать грушевыми, но нельзя тем же словом определить материал, из которого делают боксерские груши.

Прилагательным тонкий характеризуют и физический предмет: тонкая па­лочка, тонкая рука, тонкий лед, и запах: тонкий аромат духов, и некоторые виды интеллектуальной деятельности человека или его свойства: тонкое ис­следование, тонкий анализ, тонкий ум, тонкий слух, тонкий ценитель искус­ства и т. п. Но только в прямом значении употребляется уменьшительно-лас­кательное тоненький, а сказать *'тоненький запах, или *тоненький анализ, или тоненький ценитель искусства нельзя. Пятак может быть и новым, и, если мы хотим особенно подчеркнуть это его качество, — новеньким, новехонь­ким, а время — только новым, но никак не новеньким и, тем более, не нове­хоньким.

Этим свойством обладают и другие качественные прилагательные: умень­шительные образования от них возможны главным образом при их прямом, а не переносном употреблении; не говорят: *мягонький вагон (а только: мягкий

вагон), *реденькие металлы (а только: редкие металлы), *'легонький танк, *чер-ненький день и т. п. (Но есть и исключения из этой закономерности: сравните жиденькие аплодисменты, сладенькая улыбочка.)

Если ребенок громко и долго плачет, то мать может сказать ему в сердцах: — Ну, что ты разревелся!\ Но если имеют в виду рев медведя или рев мотора, то не говорят: *медведь разревелся, *мотор трактора разревелся во всю мощь.

Относительные прилагательные часто приводят в качестве примера слов, значения которых действительно «складываются» из значений составляющих, то есть слов, выпадающих из общего правила о фразеологичности смысла каж­дой лексической единицы. Действительно, кажется, что суффиксы в таких сло­вах, как деревянный, заводской, транзисторный, просто «переводят» единицу из класса существительных в класс прилагательных, ничего не добавляя к ее значению и ничего «не отсекая»: деревянный 'сделанный из дерева', завод­ской = 'имеющий отношение к заводу', транзисторный = 'с транзисторами' или 'на транзисторах'. Это свойство относительных прилагательных позволя­ет приравнивать их по смыслу к сочетаниям «предлог + существительное»: деревянные ложки = ложки из дерева, детские книги = книги для детей, тран­зисторный радиоприемник = радиоприемник на транзисторах и т. п.

Однако это возможно не всегда: иногда прилагательное оказывается более узким по смыслу, чем существительное, от которого оно образовано. Напри­мер, вашим товарищем по школе вы можете назвать того, кто учился с вами в одной школе — безразлично, какой: средней, спортивной, офицерской и т. п. Сказать же мой школьный товарищ можно, скорее всего, только о том, кто учил­ся вместе со мной в средней школе, а не в какой-либо другой, скажем в летной или офицерской.

Сравните: мой институтский товарищ — мой товарищ по институту; в этом случае прилагательное не обладает никаким специфическим смыслом по сравнению с существительным4.

Эти примеры, число которых можно было бы без труда умножить, показы­вают, что «особость» слова, его индивидуальность проявляется не только в спе­цифике лексических значений, но и в словообразовательных различиях. По существу, значение слова обрастает в языке своими производными, круг кото­рых единствен, неповторим. Эта уникальность лексического значения обнару­живается в еще большей степени в сочетаниях с другими словами.

Ведь до сих пор мы рассматривали словообразовательные отношения меж­ду словами и взаимодействие частей слова (морфем), их роль в формировании значения слова как целого. Давайте теперь посмотрим, как соединяются слова друг с другом, каковы закономерности и особенности такого соединения.