Иноязычная лексика в русской речи конца 10-х — первой половины 20-х годов XX в.

Как известно, в конце XIX — начале XX в. русский язык пополнился боль­шим числом новых иноязычных слов, относившихся преимущественно к об­щественно-политической и социально-экономической терминологиям.

В массе своей новые иноязычные слова оставались в социально и стилисти­чески ограниченных сферах употребления — например, в среде марксистов, в речи людей, примыкавших к тем или иным политическим кружкам и направ­лениям. Однако в начале XX в. и особенно во время и после буржуазно-демок­ратической революции 1905 г. многие иноязычные социально-политические и экономические термины начинают входить в общее употребление — через та­кие жанры речи, как газета и ораторское выступление.

«Много заимствований, — писал А. М. Селищев, — было введено в широ­кое употребление уже в 1905—1906 гг.: аграрный, аграрник — "осужден за участие в аграрных беспорядках" — баррикады, бастовать, забастовка, бойкот, бойкотирование, демонстрация, директивы... дискуссия, интернационал, кам­пания, курия, мандат, манифестация, марксизм, марсельеза, митинг, партия (по­литическая), петиция, провокатор, прокламация, пролетариат, пропаганда (по­

логическая), социализм, социалист, социал-демократ, социал-революционер, фракция, экспроприация и другие» [Селищев 1928: 28].

Конец XIX и в особенности первые полтора десятилетия прошлого века были ознаменованы появлением массы словарей иностранных слов, в которых объяс­нялись и истолковывались новые заимствования, главным образом обществен­но-политические термины5.

Следует иметь в виду, что многие из этих словарей не представляют собой лингвистически надежного источника (в отношении, например, датировки, про­тотипов, точного значения заимствованных слов), поскольку их авторы стави­ли перед собой не сугубо лексикографические, а более широкие цели, сводив­шиеся чаще всего к задаче объяснить русскому человеку смысл и употребле­ние тех или иных иностранных слов, наиболее частотных в массовых жанрах речи (таких, как газета)6.

Словники этих словарей не совпадают друг с другом (хотя многие словари назывались полными), все зависело от целей, которые ставил перед собой со­ставитель при работе над словарем.

Однако словари иностранных слов рассматриваемого периода, при всех их недостатках, сыграли положительную роль — роль своего рода стабилизато­ров общественно-политической терминологии, зафиксировавших наиболее ус­тойчивую, основную часть русского политического словаря, базой которого была заимствованная терминология.

К середине 10-х гг. процесс активного проникновения в русский язык иноя­зычной лексики заметно ослабевает. Война 1914—1918 гг. сыграла определен­ную роль в ослаблении этого процесса7.

«...В период 1914—1922 гг. роль заимствований значительно иная, чем в эпоху 1905 г., — писал С. О. Карцевский. — Политический словарь уже сло­жился... новых заимствований сделано немного, и относятся они большею ча­стью к политическим вопросам, связанным с войною» [Карцевский 1923: 39].

В конце 10-х — первой половине 20-х гг., таким образом, происходит осво­ение иноязычных слов, заимствованных в непосредственно предшествующие годы, в различных жанрах литературной и нелитературной речи. Октябрьская революция, пробудившая к политической и общественной деятельности ши­рокие народные массы, сыграла огромную роль, с одной стороны, в демокра­тизации русского литературного языка, а с другой — в приобщении рабочих и крестьянских масс к литературному языку, в овладении ими средствами лите­ратурного языка и прежде всего его словарем.

Известно, что первые годы после Октябрьской революции характеризова­лись в языковом отношении не только появлением массы новых наименова­ний, сложносокращенных слов и т. п. — т. е. явлениями количественного по­рядка, — но и более глубокими, качественными изменениями.

Внешним фактором по отношению к языковой системе, но имевшим для нее существенное значение, была «социальная метисация» (по терминологии Е. Д. Поливанова) населения, разрушение старых и начало формирования но­вых классовых группировок. Для языка это имело значение в том смысле, что изменяло состав носителей литературного «стандарта», т.

«Революция, — писал Е. Д. Поливанов, — неизбежно влечет за собой сме­ну человеческого субстрата литературного языка данной нации, иначе гово­ря — и качественную перетасовку, и количественное расширение контингента носителей литературного языка, т. е. лиц, говорящих и пишущих на этом язы­ке: именно, к стандартному языку — за годы революции — оказываются при­влеченными обширные новые слои населения, принадлежавшие до сих пор к ряду классовых и профессиональных диалектов (не говоря уже о их принад­лежности к различным территориальным группам говоров)» [Поливанов 1927: 226].

В качестве субстрата, т. е. состава носителей литературного языка, в 20-е гг. Е. Д. Поливанов называет «революционный актив (в том числе эмиграция пред­шествующего периода, вернувшаяся после революции), культурные верхи ра-

вать хлебом с маслом... Вообще патриотическая борьба той или иной нации вызывает очень часто борьбу с языком (главным образом словарем) врагов...» [Баранников 1919: 74].

бочего класса и прочие элементы, входящие в понятие красной интеллиген­ции, в том числе и значительные слои прежней интеллигенции, осуществляю­щие, следовательно, реальную связь со стандартом предшествующей эпохи» [Поливанов 1928: 177—178].

Внутренним языковым процессом, обусловленным, однако, внешними при­чинами (той же «социальной метисацией», расширением круга носителей ли­тературного языка и связанной с этим неопределенностью понятия «литера­турный стандарт»), был процесс стилистической интерференции, взаимного проникновения стилей, до тех пор имевших четкие границы и более или менее строгий набор стилистических средств. В конце 10-х — первой половине 20-х гг. на примере разных речевых жанров можно хорошо наблюдать ту свя­занную с демократизацией языка тенденцию, которую отмечал А. М. Сухотин — использование стилистических противопоставлений на коротких отрезках тек­ста [Сухотин 1939].

Поскольку происходила стилистическая интерференция, различные лекси­ческие группы или отдельные слова (как и другие единицы, служащие сред­ством формирования того или иного стиля) могли терять или видоизменять прежние стилистические характеристики, расширять или сужать сферу своего применения в речи, утрачивать стилевую прикрепленность и т. п.

Как уже было сказано, во второй половине 10-х — начале 20-х гг. происхо­дило освоение старых иноязычных заимствований народными массами, при­общавшимися к литературному языку. Тот процесс вхождения в употребление новой иноязычной политической терминологии (после 1905 г.), который отме­чал А. М. Селищев, теперь значительно активизировался; расширился и состав слов, осваиваемых широкими массами говорящих, и сфера употребления этих слов.

Раньше большая их часть была ограничена и социально, и стилистически. Так, например, общественно-политическая лексика, сфера употребления кото­рой раньше была ограничена в основном газетой и различными «дипломати­ческими» жанрами, в послереволюционные годы начинает употребляться на гораздо более широком стилистическом поле, значительную часть которого составляют устная речь рабочего и устная речь крестьянина.

То же самое можно сказать и о других группах специальной лексики (на­пример, военной, юридической и т. п. терминологии). Ср.:

В соседнем зале по иску об алименте (содержании для ребенка) ловелас с угрожающим начесом на лоб... доказывал... (30 дней. 1925. № 2);

Алименты. Уже не только юристы, а и рядовой гражданин и грамотная крес­тьянка употребляют в наши дни это словечко (Известия. 1926. 6 янв.);

...В январе разбирался ряд политических процессов: ...10 января 1880 года, т. е. 40 лет тому назад, покушение на экспроприацию, так выражаются теперь, а тогда звали просто «на кражу», из Херсонского казначейства (Красная газета.

Видно, многие не «поняли» ее [Колонтай]. Как это: демократия — да импе­риалистическую войну? Матросы ведь тогда (речь идет о лете 1917 г.) еще не знали «иностранных слов». Это потом научились (/7. Е. Дыбенко. Мятежники. М., 1923).

Ср. любопытные случаи несколько утрированного и стилизованного упот­ребления иноязычных слов для характеристики речи рабочих комсомольцев в рассказах М. Колосова:

— Ну-с, Петя, а теперь опишу я тебе, как у нас хоронили нашего всего мира авангарда тов. Ленина, и что у нас было, и какая была моя роль... («Жизнь начи­нается». М.; Л., 1928);

Вскоре по всему кораблю пошла такая нация: матросы говорят меж собой, что командир ищет креп и кричит: — Кто осмелился лезть ко мне в каюту и снимать креп с моего единственного отца? (там же);

— Ну и Пашка! — вздохнул Гриша «Балаган». — Гегемон... — сказал Петя — крепкий любитель тезисов и иностранных слов и из всего русского обожавший только рубашку с «разговором», да еще девочек, которые покрасивше (там же).

Характеризуя процесс усвоения иноязычной лексики все более широкими слоями говорящих по-русски, С. Карцевский писал: «...по существу дело сво­дится лишь к тому, что... слово, уже акклиматизировавшееся в одной соци­альной среде, переходит в более широкий круг, причем обычно теряет или видоизменяет свой специальный характер, а нередко, кроме того, под влияни­ем событий, еще окрашивается и эмоционально» [Карцевский 1923: 14]. С. Карцевский, таким образом, отмечает в основном одну сторону — расшире­ние социальной сферы употребления иноязычных слов, лишь намекая на со­провождающую этот процесс стилистическую перестройку, на изменения в со­отнесенности слова с определенными речевыми стилями.

На повсеместное распространение после революции иноязычной лексики, ранее специально или профессионально ограниченной в употреблении, указы­вали А. П. Баранников [Баранников 1919], А. М. Селищев [Селищев 1928], А. Мазон [Mazon 1920], Р. Шор [Шор 1929], А. Меромский [Меромский 1930]; см. также [Шпильрейн и др. 1928]. В их работах даны списки наиболее употре­бительных иностранных слов. Ср.: «В повсюдное употребление проникают слова: демонстрация, манифестация, революция, революционер, контррево­люционер, агитация, митинг, мандат, резолюция, депутат, делегат, респуб­

лика, автономия, федерация, аннексия, контрибуция, коалиция, сепаратный, конференция, империализм, милитаризм, национализм, интернационализм, коммуна, капитализм, социализм, комитет, эксплуатация, демократия, бур­жуазия, пролетариат, буржуй, пролетарий, милиция, комиссар, организация, дезертир, бойкот, саботаж, ордер, купон, талон, категория и т. д. и т. д.» [Ба­ранников 1919: 77].

«Наиболее ходовые заимствования в предреволюционный период, ставшие особенно употребительными после революции 1917г. — аграрный, активный, бойкот, анархизм, анархист, буржуазия, бюрократия, демократия, демонст­рация, директивы, дискуссия, интернационал, кампания, кворум, коллектив, комитет (партийный), конференция, кооперация, кооператор, курия, лозунг, мандат, манифестация, марксизм, марсельеза, митинг, муниципализация, национализация, оратор, организация, пароль, партия, провокатор, прокла­мация, пролетариат, пролетарий, пропаганда и агитация, район, революция, саботаж (в предреволюционную эпоху редкое, но в 1918 г. активно употреб­лявшееся), социализм, социалист-революционер, террор, фракция, центр и пе­риферия 8 (партийные), штрейкбрехер (проникло через "Бунд" из немецкого рабочего жаргона), экспроприация, эмигрант и т. д.» [Карцевский 1923: 22—

23].

А. М. Селищев приводит следующий список иноязычных слов, наиболее употребительных в первой половине 20-х гг.:

авуалированныи ажиотаж

альянс

гегемон

генеральный

дауэсизация

деклассированный

дискредитация

диспропорция

картель

коммюнике

конста(н)тировать

лаборизация

лимит, лимитный лимитрофы

люмпен

модус

монолитность, -ный

ориентироваться

пакт

рационализация ревизия

рентабельность ревю

солдафонство солидаризация стабилизация стандартизация

стационарка стимулировать филиал финиш

флуктуация фордизация функционер шеф...

[Селищев 1928: 30—35]

8 словаре, составленном П. X. Спасским [Спасский 1924], содержатся сле­дующие наиболее употребительные иноязычные слова: акциз, арбитраж, бло­када, бюро, вотировать, декрет, депо, деталь («подробность, второстепенная часть целого»), дефект, дефицит, де-факто, де-юре, инструктор, кондиции, лидер, ликвидация, прецедент, реабилитация, реализация, рецидив, спец, фак­тура, чек.

Интересно, что приведенные списки совпадают в очень немногом. Это мо­жет служить косвенным указанием на широту самого круга усваивавшихся ино­язычных слов, на их многочисленность.

Выход иноязычной терминологии за пределы специальных стилей, опреде­ленных социальных и профессиональных групп означал в конечном счете по­вышение частотности иноязычных терминов в речи в целом.

Следует, однако, иметь в виду, что это увеличение частотности иноязычных слов было неодинаковым в разных жанрах. Так, незначительно возрос процент иноязычной терминологии в некоторых газетных жанрах. Например, обществен­но-политическая иноязычная лексика в жанре передовой статьи на внутрипо­литическую тему составляет 8,85% для дореволюционной газеты «Речь» (1913) и 11,31% для послереволюционной «Правды» (1923)9. Правда, обращает на себя внимание тот факт, что сравниваются тексты, разделенные довольно не­значительным отрезком времени (1913—1923). Однако характерно, что в жан­рах, которым в общем не свойственно «увлечение» иноязычной лексикой, имен­но после революции произошло резкое повышение употребительности иност­ранных слов (например, в некоторых жанрах устной речи рабочих, крестьян).

Сравнивая тексты одного жанра, относящиеся к разным периодам, по коли­честву встречающихся в них иноязычных слов, мы не решаем и не можем ре­шить таким путем задачу о составе той или иной исследуемой лексической группы. Надо иметь в виду тот факт, что, несущественно различаясь по частоте иноязычных слов, употребляемых в текстах разного времени, некоторые жан­ры могут иметь значительные различия в составе самих этих слов. Так, напри­мер, после революции чрезвычайно распространенными стали слова комис-

6

-изо

cap, партия, гегемон, диктатура и т. п. В то же время употребительность тер­минов, связанных с обозначением старого административного и государствен­ного аппарата, резко понизилась. В целом же частотность употребления слов, объединяемых в группу иноязычной общественно-политической лексики, могла не измениться или повыситься незначительно в том или ином речевом жанре.

Таким образом, исследование частоты иноязычной лексики и изучение ее состава (в сопоставительно-историческим плане) — самостоятельные задачи, требующие применения разных методических и исследовательских приемов при их решении.

Каковы же новые заимствования, появившиеся в употреблении в первое де­сятилетие после революции?

В этот период в нашем языке появились некоторые технические иностран­ные термины, слова, связанные с политикой, культурой, спортом, в меньшей степени слова бытовые. Вот список наиболее употребительных новых заим­ствований: блюминг (начинает входить в употребление с середины 20-х гг.) (англ. blooming), концерн (нем. Konzern), оккупант (нем. Okkupant), такси (франц. taxi), фашист и фашизм (итал. fascista, fascismo), конферансье (франц. conferencier), фокстрот (фокс-тротт) (акт. foxtrot), шезлонг (франц. chaise longue), свитер (англ. sweater) и др.10.

В ряде случаев определение источника заимствования сопряжено с извест­ными трудностями, особенно когда речь идет о словах, имеющих интернацио­нальный характер. Так, в 20-е гг. в русском языке появились слова кино, радио, фильма, авто. Возможно, что первые два из них — кино и радио — распрост­ранились в другие языки из немецкого (нем. Kino, Radio); слово фильма ", по­зднее фильм, — из английского, а на появление слова авто в значении 'автомо­биль* повлияло наличие подобной усеченной формы во французском (auto). Однако здесь возможны были различные языковые посредства, о чем косвенно свидетельствуют и некоторые формальные изменения в заимствованном мате­риале (ср. ударение в словах Kino и кино, а также морфологическую характери­стику англ. film и русск. фильма), или же самостоятельное образование слова, аналогичного иностранному образцу (ср. графический облик слов auto и авто при их разном звучании).

Обращает на себя внимание случайность и малочисленность новых заим­ствований. Чем это объясняется? Казалось бы, в связи с крупнейшими соци­альными сдвигами, происшедшими в русском обществе после революции, с коренной ломкой и перестройкой старого жизненного уклада язык должен ис­пытывать острую потребность в новых лексических средствах для выражения новых понятий и отношений, для замены старых наименований, связанных с ушедшим строем и соответствующим образом окрашенных эмоционально, новыми словами. И эта потребность действительно существовала. Однако удов­летворялась она не путем заимствования иноязычной лексики, а путем исполь­зования внутренних лексических и словообразовательных ресурсов, которое выражалось в двух формах — в словообразовании по различным моделям и в переосмыслении, семантическом изменении старых слов.

В рассматриваемый период активизируются самые различные типы слово­образования, в том числе — и главным образом — образование сложносокра­щенных слов. Возможно, что интенсивное производство и широкое употребле­ние аббревиатур явилось фактором, в известной мере «разгрузившим» язык от необходимости иноязычного заимствования (эта мысль была высказана Д. Н. Шмелевым, в устной беседе).

Процесс заимствования не прекратился совершенно, но стал значительно слабее; его пульс был едва заметен на фоне бурных изменений, происходив­ших в это время в языке. Поэтому и слова, заимствуемые в этот период, так немногочисленны и в целом периферийны по отношению к основному ядру новой лексики.

Любопытно, что некоторые из вошедших в это время в русский язык заим­ствований воспринимаются как словообразовательные дериваты от уже имев­шихся в языке слов. Так, например, слово коллектив в значении 'группа людей, объединенных общностью интересов, общей деятельностью и т. п.', впервые отмечено в словарике М. Е. Левберг (М., 1923), тогда как в более ранних (доре­волюционных) словарях есть и коллективный и коллективизм, и коллективист­ский 12. Коллектив — заимствование из немецкого языка, вошедшее в русское словоупотребление в конце 10-х гг.; на несколько десятилетий раньше из не­мецкого же языка было заимствовано прилагательное коллективный (немецкие прилагательное и существительное совпадают по форме: kollektiv и Kollektiv). Установить факт самостоятельного заимствования каждого из слов можно лишь с помощью словарей и первых датированных случаев их употребления 13. Син­

хронно же с точки зрения речи 20-х гг. (а тем более — современной) два эти слова воспринимались как единицы, связанные отношением производности (коллектив —> коллективный).

Путем диахронного анализа, привлекая данные словарей и текстов, можно показать, что и в других случаях наблюдалось подобное явление.

Слова, содержащие общий корень и с современной точки зрения составля­ющие своего рода словообразовательную матрицу (ср. приведенные выше кол­лектив — коллективный — коллективизм — коллективистский), исторически оказываются не связанными отношением производности, поскольку они пред­ставляют собой либо заимствованные в разное время лексические единицы, либо слова, образованные в разное время независимо, т. е. исторически не со­стоящие в отношении «производящее — производное». Ср. автомобиль, по­явившееся в русском языке в конце XIX в., и авто, первые случаи употребле­ния которого относятся к самому началу 20-х гг. (оба слова заимствованы из французского); компостер (нем. Komposter), впервые отмеченное в Словаре Академии наук 1912 г., и компостировать (нем. kompostieren), зафиксирован­ное лишь в словаре Ушакова (1935); пучок слов конструкция — конструктив­ный — конструировать, регулярно отмечавшийся дореволюционными толко­выми словарями (например, словарем П. Стояна) и словарями иностранных слов (см., например, словарь под ред. И. А. Бодуэна де Куртенэ), — и слово конструктор, по-видимому, искусственно созданное (не заимствованное) в 20-е гг.; патетический, зафиксированное еще в «Новом словотолкователе» Яновского (1806) (от франц. pathetique), и патетика, начавшее употребляться лишь в XX в. и впервые отмеченное словарем Ушакова; репортер, отмеченное словарем Толля (1866), и репортаж, первые случаи употребления которого относятся к 20-м гг. (впервые отмечено Энциклопедическим словарем братьев Гранат, 7-е изд., 1932, т. 36,1), причем в качестве источника здесь неверно указан английский: «англ. reporter*, тогда как на самом деле слово заимствовано из фран­цузского — франц. reportage; специфический (Н. В. Яновский. Новый словотол-кователь) и специфика (первая словарная фиксация: Ушаков, 1940), и т. п.14.

Вопросы частотности употребления иноязычных слов, состава и характера новых заимствований — не единственные, стоящие перед исследователем лек­сики русского языка конца 10-х — первой половины 20-х гг. Крайне любопыт­ны и характерны именно для этого времени факты лексической и грамматичес­кой вариативности иноязычных слов.

Сама по себе вариативность, формальная неустойчивость языковой едини­цы или ее семантическая нечеткость свидетельствуют об известном расшаты­вании традиционного литературного стандарта, его нормы (если понимать нор­му как «систему обязательных реализаций, принятых в данном обществе и дан­ной культурой; норма соответствует не тому, что "можно сказать", а тому, что уже сказано и что по традиции "говорится" в рассматриваемом обществе» [Ко-сериу 1963: 175]). А расшатывание традиционной нормы, обилие инноваций и перестройка внутри системы языка характерны, как известно, для периодов, насыщенных крупными общественно-политическими событиями, отмеченных определенными сдвигами и перемещениями в структуре общества. Кроме того, лексико-семантическая вариантность иноязычного слова может быть след­ствием того, что его значение еще не вполне стабилизовалось, что слово недо­статочно четко выделяется в ряду семантически близких исконных слов или более ранних заимствований. Обособление слова, автономизация его семанти­ки, связанная с освоением его в системе языка, влечет за собой сужение воз­можностей для вариантного употребления его в речи; лексические связи дан­ного слова с другими единицами языка становятся более отчетливыми и по­стоянными.

По отношению к иноязычным словам вариативность связана как с освоени­ем в общелитературном языке ранее заимствованной, но ограниченной в упо­треблении лексики, так и с акклиматизацией в нем новых заимствований.

Вероятно, можно говорить о вариативности в двух планах. С одной сторо­ны — накопление и более или менее одновременное существование в языке набора лексических или лексико-синтаксических единиц, обслуживающих одно

значение. При этом некоторые из накапливаемых единиц соотносятся между собой как дублеты, т.е. семантически тождественные единицы i5; другие же находятся между собой в отношениях, которые можно назвать частично сино­нимическими (совпадают не все семантические дифференциальные признаки, а только их часть). Ср., например, с одной стороны, ряд кинематограф (сине­матограф), синема, кино 16, где налицо дублетность единиц, и, с другой сторо­ны, ряды аэроплан, аппарат, самолет; летун, авиатор, пилот, летчик; автомобиль, мотор, авто, где каждое из выделенных слов совпадает с ос­тальными словами ряда (по значению) лишь частично.

Второй план — это взаимодействие рассматриваемых вариативных единиц в речи друг с другом, «безразличие» в выборе варианта, могущее приводить к возможности одновременного присутствия в тексте более чем одной такой еди­ницы.

Как показывают наблюдения, в 20-е гг. могли быть следующие виды вари­антов, точнее — варьирования, иноязычной лексики:

1. Лексическая вариативность.

а) Синонимия старого и нового заимствований (часто — однокоренных, при­чем новое представляет собой «усечение» более раннего). Например:

Кинематограф — кино:

...В кинематографах продемонстрирована картина наркомздрава «Дети — цветы нашей жизни» (Правда. 1921. 4 янв.);

...У нас много кинематографов... Раз в неделю каждое кино должно устраи­вать бесплатный сеанс... (Правда. 1921. 11 янв.);

Кинематограф вошел в «плоть и кровь» жизни всего культурного человече­ства... Всякое выдающееся событие должно быть запечатлено на кинематогра­фической фильме, и эта погоня за сенсацией — характерна для кино (Красная панорама. 1923. № 3);

В кино — отвратительная лента «Папиросница из Моссельпрома» (М. Шаги-нян. Дневники, запись 1924 г.);

Вообще этот месяц был не из приятных. Вечером Маня Шмарова, и с ней в кинематографе на плохой ленте «Манящие огни»... (там же, запись 1925 г.),7.

Радиотелеграф —радио. Если верить словарям, в 20-е гг. слова радио и радио­телеграф не были дублетами: «Радио — лат. телеграмма, посланная по бес­проволочному телеграфу. Радиотелеграф—беспроволочный телеграф» [Вайс-блит 1926]. Однако примеры из текстов тех лет показывают, что радио могло употребляться и в современном значении (т. е. как синоним радиотелеграфа):

Это распоряжение было приведено в исполнение. Затем по радио был по­слан ультиматум румынскому правительству (Декреты Советской власти. 1917— 1918. Т. 1);

Было по радио получено распоряжение задержаться в море... Эсминцы, по­лучив радио, стали в указанном месте на якорь (Вс. Вишневский. Между смертя­ми. Л., 1925);

...День труда, тумана, очередей, приемных... телефонных звонков, звонков у подъездов, плача радио — день машины города... (Б. Пильняк. Повесть непога­шенной луны).

Вариативность радио — радиотелеграф проявлялась и в словообразовании. Ср., например:

...Радист поворачивает ручку... (Известия. 1922. 9 июня);

Для приема этого материала достаточно иметь трех радиотелеграфистов (Известия. 1922. 2 нояб.);

...В ясную погоду радиотелеграфист слышит странные потрескивания в те­лефон, мешающие приему... (С. Вавилов. Глаз и Солнце. М., 1927);

Встречаются радиоволны в эфире, Сшибаются ветры и, злобствуя, воют. И только под утро — ровно в четыре — Заключается временное перемирие. Ради­сты готовятся к новому бою (Комсомольская правда. 1929. 9 марта);

...От красной границы спектра можно непрерывно идти до практической бес­конечности длинных радиотелеграфных волн; Для радиолучей с очень малой (относительно) частотой v квант ничтожно мал... (С. Вавилов. Глаз и Солнце. М., 1927).

Таксомотор — такси:

...Ждут, бешено ворча моторами, остановленные в своем беге своры такси; Его [Парижа] главные улицы превратились в сплошные бурные потоки таксо­моторов (30 дней. 1925. № 9);

Подарки. Возможность ужинать в ресторанах, ездить на такси, ходить в те­атр (£. Лундберг. «Записки писателя». Т. II)|8.

По поводу возникновения слов-«усечений» (типа кино,радио, авто, метро) А. Мартине писал: «Если частотность... единицы возрастает, то ее форма под­вергается редукции. Редукция лексических форм, частотность которых возрас­тает, — явление, представленное достаточно хорошо». Как иллюстрацию это­го явления, Мартине приводит пример замены четырехлексемного сочетания, которое было сначала во французском для обозначения подземной железной дороги, словом metro, возникшим как результат редукции первоначального со­четания в процессе возросшей частоты его употребления [Мартине 1963: 544— 545].

Явление усечения лексических форм — процесс, свойственный в наше вре­мя многим языкам, в том числе русскому. С формами кино, радио, авто, мет­ро, заимствованными из других языков, можно сравнить некоторые слова, воз­никшие путем усечения иноязычных лексем уже в русском языке. Например:

гидро — из более регулярного гидроплан:

Было бы удобно лететь на гидро (Вс. Вишневский. Между смертями. Л., 1925); ..Авиация не знала случая таких полетов на гидро над землей (Б. Пильняк. Россия в полете. М., 1926);

текстиль в значении и вместо «текстильщик»:

...Библиограф революционного движения текстилей. (М. Шагинян. Дневни­ки, запись 1925 г.);

Газета «Голос текстилейч>... деловито указывает... (Правда. 1928. 1 апр.);

профессионал (< профессиональный)19, наряду с профессионалист:

Сегодня мы отдаем Красной площади урну с прахом одного из лучших орга­низаторов и профессионалов нашего славного подполья (Правда. 1925. 5 апр.);

...В настоящий момент революция требует активной работы не только от ак­тивных работников-профессионалистов, а и от всей рабочей массы (М. И. Ка­линин. Сб. «За эти годы». Т. 3) и т. п.

б) Синонимия русского и иноязычного слов, иногда совершенно тождествен­ных семантически (дублеты). Известно, что в периоды, когда язык претерпева­ет более или менее значительные изменения, в той или иной степени обуслов­ленные внешними факторами, главным образом изменениями в социальной структуре общества, когда речь полна инноваций, конкурирующих и между собою, и с традиционно существующими единицами, столкновение, сосуще­ствование и «соупотребление» дублетных форм, в частности лексических, не­избежно. Эта избыточность временна; в дальнейшем (и история русского лите­ратурного языка советского времени подтверждает это) либо один из дублетов вытесняется из речи, «не принимается» языком и делается в лучшем случае вспомогательным средством, играющим роль спорадически употребляемого ва­рианта (иногда стилистически «отмеченного») к регулярной лексической едини­це (ср. такие слова, как голкипер, аэроплан, авиатор и т. п.), либо происходит семантическая и стилистическая дифференциация тождественных единиц.

Речь начала 20-х гг. дает обильные примеры вариативности русского и ино­язычного слов.

Вот некоторые из них:

...Следовало бы напрячь все экономические силы страны, чтобы усилить вы­воз, который для Австрии выражается главным образом в дровах, магнезите и железной руде (Правда. 1921. 21 янв.);

...Безработица... особенно остро дает себя чувствовать в отраслях промыш­ленности, работающих для вывоза... Это увеличение экспорта вызвало увели­чение цен... Оказать всяческое содействие экспортной промышленности (Прав­да. 1921. 28 янв.);

Благодаря этому наш экспорт составляет... (Вечерняя Москва. 1924. 17 нояб.).

(К середине 20-х гг., по-видимому, устанавливается «монопольное» упот­ребление термина экспорт и его производных: ср., например, статью Б. Шу-мяцкого «Про экспорт» — 30 дней. 1925. № 9, — в которой ни разу не встреча­ется слово вывоз.)

Французские авиаторы, прилетевшие на аэроплане «Кодрон», посетили ряд достопримечательностей Москвы. Летчики поражены прекрасным состоянием города (Вечерняя Москва. 1924. 19 нояб.);

Самолет из Парижа сегодня прилетает в Москву (Вечерняя Москва. 1924. 14 нояб.); Назначенный на 8 сентября авиадень на Всесоюзной выставке по су­ществу явится днем наибольшего напряжения в деле реализации жетона на по­стройку аэроплана имени Ильича. Наряду с постройкой самолета... (Правда. 1923. 2 нояб.).

Работы дали сильный толчок кооперированию населения вокруг мелиора­тивных сооружений. Так, например, в Самарской губернии мелиоративные то­варищества с 198 возросли до 326... Взятый курс на максимальную децентра­лизацию, на полное доверие к низовым крестьянским организациям (сельсове­там, кресткомам и кооперативам) полностью себя оправдал (Правда. 1925.

3 апр.).

Особенно характерно для исследуемого периода совместное употребление иноязычного и русского слов, причем русское выступает в качестве перевода, пояснения (точного или приблизительного) к иностранному. Такое соседство двух синонимических единиц наблюдается главным образом в текстах, адре­сованных массовому читателю: в газете, стенограмме публичной речи, поли­тической статье и т. п.

«...многие из политических терминов и выражений, — говорил А. В. Луначар­ский (см. "Журналист", 1925, № 1), — должны быть усвоены массами, и тут, конечно... вся пресса должна уметь приучить к этому публику, давая каждый раз объяснения. Нельзя не употреблять многих слов, которые нужны, нельзя не упот­реблять слов коммунизм, марксизм. Нужно не отрекаться от них... а надо такие слова объяснить читателю».

Ср. следующие примеры:

Справедливым или демократическим миром... Правительство считает немед­ленный мир без аннексий (т. е. без захвата чужих земель)... (Декрет о мире, 1917);

Вложенная в землю стоимость удобрения и мелиорации (коренные улучше­ния).,. (Декрет о земле, 1917);

В предстоящую навигацию (судоходство) по Волге и Каме речной флот мо­жет быть использован... (Беднота. 1920. 7 марта);

Не находится ли эта практическая концессия (уступка) Мануильского в во­пиющем противоречии с его теоретической непримиримостью? (Известия. 1922.

4 нояб.);

Профилактическое, т. е. предупреждающее, влияние тех же средств еще бо­лее разительно (Комсомольская правда. 1926. 29 янв.) и т. п.

Характерны примеры из речей и статей М. И. Калинина20:

Короленко в «Слепом музыканте» ясно показал, как проблематично, непроч­но это отдельное человеческое счастье... Разве это не является действительным укреплением народовластия, демократии! Я хотел на собрании вызвать по это­му поводу спор, дискуссию (Ср.: Третьим новым методом производственной про­паганды является диспут (спор)... (Правда. 1921. 15 янв.)).

2. Грамматическая вариативность.

а) Неустойчивость рода иноязычных существительных: фильма и фильм21, автор, кино, радио — мужского и среднего родов, и некоторых других. Родо­вая неустойчивость наблюдается главным образом у новых заимствований. При этом в таких словах, как авто, кино,радио, она обусловлена двумя факторами: формальным сходством этих слов со словами среднего рода на -о и, с другой стороны, «давлением» полных вариантов, принадлежащих к мужскому роду: автомобиль, кинематограф, радиотелеграф:

Проволочный радио для всех (Комсомольская правда. 1926. 12 февр.).

Ср. любопытный пример аналитической формы множественного числа: Последние радио (отдел в «Вечерней Москве» за 1924 г., где помещались пос­ледние зарубежные новости), который свидетельствует не столько о грамма­тической неустойчивости этого слова, сколько о его большой смысловой ем­кости.

За последние два-три года кино приобрел в Западной Европе необыкновенно мощное значение (Вестник искусств. 1922. № 3—4);

...Ярко-желтый авто разбит... когда авто было сломано (Е. Лундберг. За­писки писателя. Т 2);

Внизу — «красный» авто с серпом и молотом... (30 дней. 1925. № 6) — ср.: Неожиданно немецкий гидро (согласование по аналогии с гидроплан) налетел {Вс. Вишневский. Между смертями).

Неустойчивость рода иногда затрагивала и ранее заимствованные слова, грамматические характеристики которых идентичны во всех словарях22.

б) Отсутствие семантической дифференциации единственного и множествен­ного числа слов аппарат — аппараты, кадр — кадры.

Это, казалось бы, частное явление, наблюдающееся в отдельных словах, весьма интересно. В конце 10-х — начале 20-х гг. слова аппарат(-ы) и кадр(-ы) регулярно употребляются в таких сочетаниях, как государственный аппарат, советские аппараты, кадр хозяйственников, новые партийные кадры и т. п. При этом в текстах тех лет параллельно встречаются формы единственного и множественного числа без каких-либо заметных семантических различий между этими формами, появившихся позднее и приведших к закреплению в значении 'совокупность работников, штат какого-нибудь учреждения' формы единствен­ного числа слова аппарат, а в значении 'дисциплинированный и вполне при­годный для активной работы состав той или иной социальной, профессиональ­ной группы' — формы множественного числа слова кадр 23.

...Нужно ясно понимать, что мы теперь должны предъявлять и особо повы­шенные требования ко всем нашим аппаратам, к нашему кадру (Правда. 1923. 23 сент.);

Работа ревизионная должна быть частью аппарата ЦК (Стенографический отчет об XI съезде РКП(б). Киев, 1922);

Мы замечаем весьма много фактов и явлений, когда на практике линия со­ветских аппаратов совсем иная, нежели та линия, которую дает наша партия (там же);

Необходимость же иметь кадр «своих» ученых... подчеркивает правильность взятой линии; мы должны иметь в высшей школе достаточно большие кадры пролетарского и крестьянского студенчества (Правда. 1923. 30 сент.);

...Необходимо отметить особо продуктивную работу, проявленную основным кадром технического персонала (Правда. 1925. 3 апр.);

В Петрограде кадр революционного трибунала состоит из людей, работав­ших все время в военной обстановке (Красная газета. Пп, 1920. 15 янв.).

3. Вариативность формы иноязычного слова. При этом имеется в виду и звуковой облик слова, и его значащие части, например аффиксы. Ср.:

Как не надо дискуссировать (заголовок в «Правде», 22 янв. 1921);

Телеграммы печатаются, читаются, дискутируются... (Правда. 1921.28 янв.);

...Правительство С.-А.С.Ш. с громадным интересом относится к следствию по делу арестованных фабрикаторов фальшивок... (Комсомольская правда. 1929. 8 марта);

...В отношении фабрикантов фальшивок Орлова и Сумарокова не будет на­чато уголовное дело (Комсомольская правда. 1929. 15 марта);

...Одни едут к морю и будут там сидеть неподвижно на лонг-шэзе на пляже, жуя апельсины, тысячи людей рядом, лонг-шэз в лонг-шэз, в молчании любуясь морем... (Б. Пильняк. Английские рассказы)24.

Примером вариативности звуковой формы нового заимствования может слу­жить слово фашизм (и однокоренные с ним), появившееся на страницах рус­ских газет в начале 20-х гг. Известно, что фашизм как политическое течение возник в Италии в конце 10-х гг., а затем распространился и в другие капитали­стические страны. Итальянское слово fascismo (отfascio 'пучок прутьев, сим­волический знак фашистской организации') было первоначально передано по-русски в форме фачизм:

Являются ли фачисты политической партией? Такой вопрос задает в Аван-ти от 27 января Джино Бальдези и отвечает на него отрицательно. Фачизм — это покорная буржуазии толпа вооруженных хулиганов... (Правда. 1921. 25 февр.)

Позднее укрепилась более правильная (итальянское сочетание sc перед j и е соответствует русскому ш) форма фашизм.

Таким образом, можно сделать следующие выводы о функционировании иноязычной лексики в русской литературной речи 20-х гг.

Преобладающим в этот период был процесс освоения говорящими массами иноязычной лексики, заимствованной в дореволюционное время (главным об­разом — в самом конце XIX — в первое десятилетие XX в.), употреблявшейся в социально или профессионально замкнутых сферах. Заимствование новых слов было незначительным.

Функционирование иноязычной лексики в речи 20-х гг. характеризовалось двумя существенными чертами: 1) повышением частотности иноязычных слов в речи и 2) их вариативностью.

Вариативность лексическая заключается в функциональном и семантичес­ком взаимодействии русского и иноязычного синонимов, а также старого и нового синонимичных заимствований.

Формально-грамматическая вариативность связана как с приспособлением к русской почве новой иноязычной лексики (ср. авто, фачизм — фашизм, филь­ма — фильм и др.), так и с освоением в речи иностранных слов, ранее локали­зованных в социальных и профессиональных сферах2S.