ДМИТРИЙ НИКОЛАЕВИЧ УШАКОВ *

Старшему поколению наших читателей Дмитрий Николаевич Ушаков боль­ше всего известен как один из авторов и редакторов знаменитого «ушаковско-го» словаря — «Толкового словаря русского языка» в 4-х томах (1935—1940) и «Орфографического словаря русского языка» (более 30 изданий, с 7-го —- в соавторстве с С.

«Как-то Дмитрий Николаевич шел по Сивцеву Вражку (это улица в Москве в районе Арбата). Его увидели два школьника. Один их них сказал другому:

— Смотри, Ушаков идет! А тот ответил:

— Ты что! Ушаков — это словарь, как же он идти-то может?»

Словарь Ушакова долгое время служил и сейчас продолжает служить пре­красным справочником и по части значения слов и их употребления и произно­шения, и по части грамматики, и по многим другим вопросам повседневной речевой практики. Хотя кое в чем он, естественно, устарел: за те десятилетия, которые минули со времени выхода из печати последнего, четвертого тома сло­варя, в русском языке многое изменилось.

В научной и научно-популярной литературе не раз писалось и о самом «уша-ковском» словаре, и о его составителях. Когда заходит речь о том, как создавал­ся словарь и что этому предшествовало, обычно указывают на письмо Ленина Луначарскому, в котором Ленин хвалит словарь В. И. Даля, но отметает, что он «областнический и устарел», и ставит перед наркомом просвещения задачу — «создать словарь настоящего русского языка... от Пушкина до Горького».

мейский паек?» Часто представляют историю ушаковского словаря так: вождь указал, и филологи, восхищенные его прозорливостью, тут же бросились вы­полнять предначертания вождя, отрабатывая «красноармейский паек». В дей­ствительности дело обстояло несколько иначе.

Ко времени, когда началась работа над словарем, русская лексикография уже имела ряд замечательных для своего времени изданий. Кроме знаменитого труда Владимира Ивановича Даля — «Толкового словаря живого великорус­ского языка», — это: «Словарь Академии Российской», созданный в конце XVIII века; «Словарь Академии Российской, по азбучному порядку располо­женный» (1806—1822); «Новый словотолкователь, расположенный по алфави­ту» Н. Яновского (1803—1806); «Общий церковно-славяно-российский словарь» П. И. Соколова (1834); «Словарь церковно-славянского и русского языка, со­ставленный вторым отделением Академии наук» (1847); «Словарь русского языка» под редакцией Я. К. Грота (буквы А—Д, 1895), продолженный А. А. Шахматовым, В. И. Чернышевым, Л. В. Щербой, но, к сожалению, так и не законченный. Помимо этого, в конце XIX — начале XX в. был еще ряд тол­ковых словарей (А. И. Орлова, А. Н. Чудинова, П. Е. Стояна и др.). Иными сло­вами, русская лексикография к двадцатым годам нашего столетия имела доста­точно богатую традицию в области создания толковых словарей.

Но, разумеется, все перечисленные словари плохо удовлетворяли новым условиям, в которых оказался русский язык после революции. Ломка старой социальной системы, переустройство общества, многочисленные нововведе­ния получали отражение в лексике: появлялись новые слова, развивались но­вые значения, многие слова выходили из оборота, старели. Кроме того, в 20-е годы идут интенсивные процессы демократизации литературного языка: к нему приобщаются массы крестьян и рабочих, не владеющих (или не вполне владе­ющих) литературной нормой. Они привносят в язык собственные — диалект­ные и просторечные — навыки, и тем самым традиционная норма расшатыва­ется, видоизменяется.

К этому времени Д. Н. Ушаков был уже известным ученым. Окончив в 1895 году Московский университет, где он был учеником Ф. Ф. Фортунатова, двадцатидвухлетний Д. Н. Ушаков начинает преподавать в московских учеб­ных заведениях; с 1907 года и до конца жизни (1942 г.) он — профессор Мос­ковского университета. В течение почти трех десятилетий Ушаков работал в Московской диалектологической комиссии (с 1915 по 1931 гг. — её председа­телем), был инициатором и редактором «Опыта диалектологической карты

русского языка в Европе с приложением очерка русской диалектологии» (1915) — работы, явившейся предтечей составленного в более позднее время под руководством Р. И. Аванесова «Атласа русских народных говоров». Уче­ный пишет и публикует работы по истории русского языка, диалектологии, орфографии, орфоэпии. В 1911 году вышла его книга «Русское правописание», в которой охарактеризовано соотношение между русским литературным про­изношением и существовавшей тогда орфографией, обоснована необходимость её реформы. Д. Н. Ушаков принимал участие в подготовке проекта орфографи­ческой реформы 1918 года. В статье «Русская орфоэпия и её задачи» (1928) впервые систематически описаны нормы московского произношения, которые лежали в основе произношения литературного.

И всё же главное дело жизни Д. Н. Ушакова — «Толковый словарь русского языка». Работа над ним велась более десяти лет. Результатом ее стали четыре тома, в которых описаны свыше 85 тысяч слов. Это был словарь новаторский во всех отношениях. Прежде всего по отбору лексики: в него вошли новые, иногда «сиюминутные», слова (например, выдвиженец, нэпман, продраз­верстка, уравниловка) и слова, традиционно употребляющиеся в различных речевых жанрах, наиболее употребительные диалектные и просторечные (гу­бошлёп, гугнивый, гулёна, гужом, гундосить, гущина), профессиональные и спе­циальные термины, устаревшая лексика, еще не совсем выветрившаяся из язы­кового сознания говорящих (городовой, губерния, дворянин, издольщина) или же употребляющаяся в языке в качестве стилистически отмеченного средства (воспарить, вотще, дщерь, оный, отныне).

Новаторство было в типах толкования слов, в системе стилистических по­мет, которые квалифицировали слово в соответствии с его стилевой принад­лежностью или сферой преимущественного употребления: разг., книжн., поэт., спец., церк., обл. и др. Словарь—нормативный, и это его свойство проявляет­ся не только в отборе лексики, но и в системе грамматических сведений о сло­ве, в комментариях, которые предупреждают неправильное употребление. Так, при слове брелок указана форма родительного падежа: брелока и форма мно­жественного числа: брелоки — и дальше, в скобках: «(брелка, мн. брелкй не­прав.)»; приведенное здесь же французское breloque, послужившее источни­ком заимствования в русском языке, служит объяснением того факта, что «о» в слове брелок —совсем не то беглое «о», которое, например, в словах потолок, уголок при их склонении чередуется с нулем звука (потолка, уголка).

Сам Д. Н. Ушаков о нормативной направленности Толкового словаря писал в Предисловии к первому тому так:

«Составители старались придать словарю характер образцового, в том смыс­ле, чтобы он помогал усвоить образцовый, правильный язык, а именно, боль­шое внимание обращено в нем на нормативную сторону: правописание, произ-

34*

ношение, ударение слов, грамматические указания, полезные для русских и нерусских, указания на сферу употребления слов, имеющие практическое зна­чение для ищущих стилистического руководства; кроме того, самый анализ значений и оттенков значений слов, бывший предметом особой заботливости составителей и более детальный, чем в старых академических словарях и в словаре Даля, дает материал не только для теоретического изучения русской лексики, но и, главное, для практического — с целью сознательного употреб­ления в речи того или другого слова».

Кажется, впервые в отечественной лексикографической практике составите­ли словаря декларировали принципиальное отличие филологических словарей от энциклопедических, отмечая, что «словарь языка... не должен давать и не дает ни анализа, ни даже полного описания предметов и явлений; он «толкует» значение слова или различные его значения, если их несколько, и указывает случаи употребления слов, снабжая свои объяснения там, где нужно, примера­ми, в значительной степени взятыми из литературы.

Толковый словарь под редакцией Д. Н. Ушакова оказал огромное влияние на последующую русскую лексикографию. Выход его явился событием не толь­ко в филологическом мире, но и в культурной жизни страны.

К составлению словаря Дмитрий Николаевич привлек замечательных уче­ных. Это были: Виктор Владимирович Виноградов, будущий академик и при­знанный глава отечественного языкознания; Григорий Осипович Винокур, бле­стящий знаток стилистики и культуры русской речи, историк литературного языка, пушкинист; Борис Александрович Ларин, глубокий исследователь рус­ского языка и его истории, первым начавший изучение городской речи как осо­бой разновидности национального языка, Борис Викторович Томашевский, теоретик стиха, текстолог, знаток Пушкина; Сергей Иванович Ожегов, впос­ледствии автор знаменитого однотомного «Словаря русского языка». Все они были молоды: в начале работы над словарем самому старшему, Б. В. Томашев-скому, было 38 лет, а самому младшему, СИ. Ожегову, не исполнилось и двад­цати восьми. В этой группе составителей словаря царила атмосфера творче­ства, интеллектуального блеска, словесной игры, каламбуров, острот. Работали над словарем и обсуждали готовые словарные статьи они обычно у кого-ни­будь дома: иногда у Дмитрия Николаевича (он жил на углу Сивцева Вражка и Плотникова переулка в Москве), а чаще у Григория Осиповича Винокура, в его квартире на Арбате.

Помимо собственно составительской работы и руководства авторским кол­лективом, Д. Н. Ушаков должен был (как главный редактор словаря) иметь от­ношения с издательством, что в те годы — тридцатые — было делом далеко не

простым. Существовал институт политических редакторов, которые бдитель­но следили за идеологической выдержанностью издаваемых текстов, в том числе и словарей. И тут у Дмитрия Николаевича возникали трудности не только фи­лологического порядка: шла постоянная, ежедневная борьба с невежественны­ми, но всесильными цензорами.

— Дмитрий Николаевич, что это у вас в словаре одни слова — советские, а другие — несоветские?

— Как так?

— Да вот, смотрите: взять — сов., а брать — несов.

В другой раз политредактор настаивал на том, чтобы выражение «держать в ежовых рукавицах» было связано по происхождению и по смыслу с фамилией наркома внутренних дел Ежова. Несмотря на нелепость этой рекомендации, спорить с цензором было бесполезно и опасно. И все же Ушаков, идя на оче­редную встречу с редактором, подумал (он позже рассказывал об этом Сергею Ивановичу Ожегову):

— Когда словарь выйдет, никто не скажет, что такой-то (Д. Н. назвал фами­лию политического редактора) — дурак; все будут говорить, что дурак — Уша­ков ...

И твёрдо решил отказаться от того, чтобы связывать оборот «держать в ежо­вых рукавицах» с именем сталинского палача. Решение свое он отстоял; по­смотрите, как трактуется этот оборот в 1-м томе словаря (= 'обходиться с кем-н. строго, сурово').

При чтении корректуры второго тома словаря политредактор обнаружил, что вслед за словом ленивый по алфавиту идет слово ленинец, а дальше лени­низм, ленинка (соответствие женского рода к слову ленинец), ленинский... Цен­зор усмотрел тут едва ли не идеологическую диверсию, оскорбление имени великого вождя. Он потребовал устранить кощунственное соседство прилага­тельного ленивый и «ленинских» слов, для чего надо было вставить между ними какое-нибудь нейтральное слово. Но для этого надо было выдумать слово, не существующее в русском языке, или, например, включить в словарь слово ле­нинградец, тем самым нарушив принцип, согласно которому названия жителей в данном толковом словаре не описываются. Ушаков остался тверд и ничего не изменил в этом месте словаря, хотя в то время подобная твердость могла сто­ить ему если не головы, то свободы.

Сейчас редко вспоминают о том, как встретила появление Толкового слова­ря официальная критика. Между тем, после выхода первого тома, в 1935 году

была опубликована разгромная статья известных в то время апологетов мар-ризма В. А. Аптекаря и С. Н. Быковского, посвященная «анализу» словаря. В действительности никакого анализа в статье не было — авторы громили сло­варь за «буржуазность», за то, что казалось им нелепым и безграмотным (на­пример, они юзмущались тем, что при прилагательном беременный в словаре приведены окончания форм мужского и среднего рода, тогда как беременной может быть только женщина! При этом ни один из них не вспомнил широко известную фразу К. Маркса, которая в переводе содержит такие слова: «. ..ста­рое общество может быть беременно новым»).

Однако в целом общественность и особенно интеллигенция приняли сло­варь под редакцией Д. Н. Ушакова с живейшим интересом и благодарностью, по достоинству оценив его лингвистическое и культурное значение.

Словарь был любимым детищем Д. Н. Ушакова. Ни одной из своих (к сожа­лению, немногочисленных) научных работ он не отдавал столько времени и души, сколько отдал составлению словаря и его редактированию. И это понят­но: в науке Дмитрий Николаевич был человеком «одной страсти» — он безза­ветно, преданно любил русский язык, прекрасно знал его, а словарь давал воз­можность выразить эти знания и любовь в осязаемой и практически полезной форме.

Всю жизнь Д. Н. Ушаков изучал, пропагандировал, защищал живое русское слово в разных его обличьях: и диалектное, и просторечное, и литературное. Он был замечателен и как педагог-практик, как преподаватель русского языка. Больше всего он занимался вопросами орфографии и произношения. А для речевой практики эти вопросы — самые насущные, животрепещущие, да еще в те годы, двадцатые и тридцатые, когда старая культура, в том числе культура устной и письменной речи, была в значительной степени разрушена, а новая еще только создавалась.

В течение многих лет Д. Н. Ушаков разрабатывал и практически внедрял — в лекциях, статьях, в выступлениях перед массовой аудиторией — нормы пра­вильного русского произношения. Почему он придавал столь большое значе­ние разработке именно произносительных норм? Потому, что для него было очевидно (и он убеждал в этом других), что единое, нормативное произноше­ние — фундамент речевой культуры, без которой немыслима и общая культура человека. Вообще Дмитрий Николаевич относился к языку, и в частности к живой, звучащей речи, не только как к объекту изучения: он был убежден в эстетической ценности литературного произношения как символа определен­ной культурной традиции, культурной среды.

Современники и ученики Ушакова свидетельствуют: он не только глубоко знал историю и современное состояние русского языка, не только мог увлечен­но и в то же время просто и доходчиво рассказывать о сложных языковых явле­

ниях, — сама речь его была так изящна, колоритна, что доставляла слушате­лям истинное наслаждение.

Было у Дмитрия Николаевича одно увлечение: он любил и умел рисовать. Удивительным образом манера, в которой выполнены его картины, — точная, тщательная, — перекликалась с манерой, характерной для его лекций да и во­обще для всей его научной работы, включая работу над Толковым словарем. «Две координаты, — писал об Ушакове А. А. Реформатский, — практическая направленность и ювелирная манера изложения и определили всё поведение Ушакова как лектора, педагога, учителя...».

Душевно щедрый, внимательный к коллегам и ученикам, умевший и твердо отстаивать свои научные принципы, и быть терпимым к иным мнениям и вку­сам, — Дмитрий Николаевич Ушаков остался в истории нашей науки как обра­зец большого ученого и подлинно интеллигентного русского человека.