3.3.3.1. Типы диалога

Неотъемлемой частью любого застолья является беседа. В нашем исследо­вании она реализуется в художественных произведениях, т.е. «входит в реаль­ную действительность только через художественный текст и становится собы­тием литературно-художественной жизни» (Бахтин 1997, с.

Замысел автора находится в рамках той культуры, о которой ведется пове­ствование, по высказыванию Бахтина, он сочетается в неразрывное единство с объективной предметно-смысловой конкретной ситуацией общения, ориенти­рующиеся в ситуации и в предшествующих высказываниях ». Оно действует в рамках своей эпохи

И. Н. Борисова разработала модель замысла разговорного диалога, которая «отражает явление полиинтенциональности и включает в себя осознаваемые и подсознательные цели коммуникантов в ситуации общения. Типовые коммуни­кативные интенции сгруппированы в блоки: а) модально-фатический, интен­ция которого «направлена на поддержание контакта в определенной тонально­сти»; б) содержательно-тематический выражается «в выборе темы»; в) интен-ционально-коммуникативный формирует «интенции, обеспечивающие развер­тывание диалога»; г) акционально-практический, содержит установку на рече­вую координацию практических действий в процессе совместной деятельности для достижения перлокутивного эффекта» (Борисова 2000, с.

Учитывая информацию, заключенную в блоках: особые внутренние грани­цы диалога, предметно-смысловую исчерпанность темы высказывания, автор­ский стиль, персональный состав участников беседы формируются типы диало­гов: непринужденный диалог, информационный, акционально-практический.

«Предметно-смысловая исчерпанность может быть различной - она может быть предельно полной, в тех случаях, когда речевые жанры носят максималь­но стандартный характер и где творческий момент почти вовсе отсутствует. В отдельном художественном произведении тема «раскрывает определенный ас­пект основного предмета описания, содержащегося в замысле, представляет со­бой понятый и эксплицированный замысел автора, реализованный в словах и декодированный на основе смысла. Это означает, что текстовые и языковые элементы образуют целостную структуру содержания, с помощью которого становится ясной роль и функция каждого элемента текста, в том числе и лек­сического» (Новиков 1983, с. 52).

Авторский стиль определяет экспрессивный момент, т.е. субъективное эмо­ционально-оценивающее отношение говорящего к предметно-смысловому со­держанию своего сообщения. «Экспрессивная интонация - конститутивный признак высказывания, поскольку, выбирая слова, мы исходим из замышляемо­го целого высказывания, а это замышляемое и созидаемое нами целое всегда экспрессивно, и оно-то излучает свою экспрессию на каждое замышляемое на­ми слово». Отбирая слова, мы заключаем их в определенные формы - речевые жанры, при этом мы не нанизываем слова, не идем от слова к слову, а как бы заполняем нужными словами целое. «В каждую эпоху есть авторитетные вы­сказывания, на которые опираются и ссылаются, есть какие-то словесно выра­женные ведущие идеи «властителей дум данной эпохи» (Бахтин 1997), которые раскрывают особенности эпохи. Особое внимание необходимо уделить взаи­моотношениям адресата и адресанта: различные жизненные установки, соци­альный статус говорящих влияет на выбор темы и речевого жанра. «Отбор всех языковых средств производится говорящим под большим или меньшим влия­нием адресата и его предвосхищаемого ответа» (Бахтин 1997).

Художественный текст имеет своего автора и репрезентирует ту или иную эпоху, соответственно с помощью соответствующей комбинации речевых жан­ров и их стилистических особенностей гибко отражаются все происходящие в общественной жизни изменения. «Высказывания и их типы - это приводные ремни от истории общества к истории языка» (Бахтин 1997, с. 256). Итак, тип диалога устанавливается на основе прагматического содержания доминирую­щего блока замысла в структуре данного коммуниктивного акта: участники общения, намерения, настрой участников, социальное положение и авторская интенция..

В информативном типе диалога преобладает содержательно-тематический блок, а тональность беседы определяет модальный блок. Тональ­ность создается повествователем через описание окружающей обстановки, ми­мику и жесты героев: Если заглянуть в чистенький дворик», присесть к столи­ку за чаек (он непременно будет заварен вишневыми или смородиновыми ве­точками с листьями) - употребление уменьшительно-ласкательных суффик­сов, и синтаксических конструкций с союзом «да» создает особую атмосферу сказочности: Подперла щеку рукой, пригорюнилась и стала рассказывать - со­стояние задумчивости, грусти создает почву для длительного рассказа. Обста­новка настраивает героев на созерцание всего того, что будет сказано, на дол­гое обдумывание, поэтому для художественного воплощения данного события писатели чаще всего используют субъективированное повествование. «Ц. То-доров связывал субъективированное повествование с «рассказом о себе», в ко­тором рассказчик выступает в роли одного из действующих лиц и для которого характерно «отождествление я персонажа-рассказчика с настоящим субъектом повествования», и рассказ о других, который может принимать сказовую форму с точным воспроизведением речи рассказчика» (Тодоров 2001, с.

Участниками таких бесед являются люди преклонного возраста, которые многое видели в жизни, любят рассказывать и любят, чтобы их слушали. Ретро­спективное воспроизведение касается военного времени, тяжелой жизни в ты­лу, стойкости простого русского человека, потерявшего в войну многое и не отчаявшегося. Эти темы шли в ногу с обширной литературой, посвященной Ве­ликой Отечественной войне, на страницах которой ветераны свидетельствовали об ужасах войны. Множество рассказов посвящено человеку труда. «Гуманизм советского общества - общества людей труда проявляется в отношениях между людьми, складывающимися прежде всего в трудовых процессах, ибо честное сознательное отношение к труду - первооснова социалистического образа жиз­ни» (Мир. 1983).

«Рассказ рассказчика может развиваться в формах литературного слова и в формах устной речи» (Бахтин 1994, с.405). Но в обоих случаях чужая речь ис­пользуется автором в определенных целях. Герои рассказывают о тружениках, в их речи слышен не только их собственный голос, но и голоса народа, руково­дства, т. е. описываемый герой с позиции одного рассказчика получает характе­ристику всех окружающих людей и в результате создается объемный полифо-ничный речевой образ героя-труженика, смоделированный путем повторения одной и той же семы, одного и того же смысла в разных сознаниях и сконцен­трированный в сознании одного персонажа: Тут разный народ работал, но хо­рошего хлеба всегда ждали как праздника, а теперь праздник стал каждый день! Афанасия Петровича люди любовно называли «нонвай», что значит пе­карь, ну, как бы лучше сказать, с большой буквы, а в особых, официальных слу­чаях - нонустаси» - мастер хлеба. Все привыкли к пышным караваям в пусты­не. Сгоряча он даже пожалел об этом.

Одной из основных функций информативного диалога является стилисти­ческая функция, направленная на устную речь, о ней очень точно сказал Е. Бо­гданов в рассказе «Чаепитие у Секлеты»: Язык - живой организм. В последнее время он заметно сдал, занемог под натиском массовой, (а следовательно, обезличенной) информации и, конечно же, нуждается в притоке свежей крови. Свидетельством тому, изобретение неологизмов как самодельного, так и зем­ного производства. Лично я против неологизмов. Я считаю изобретение неоло­гизмов признаком несведущности литератора или же его спешки. В самом де­ле, кладовые народных говоров ломятся от словарного изобилия: зачем же кричать, придумывать какие-то кривые слова?. Поэтому темой таких расска­зов являются неповседневные события и «действия, отличающиеся некоторыми аномалиями, отклонениями от нормы» (Борисова 2002). Они обладают высокой степенью занимательности, при этом ощущается стилевое разнообразие форм языка: авторами эксплицируются просторечные формы, наиболее органично сочетающиеся с с легендами, историями, в которых присутствуют элементы фантастики. Тематика сменяющих друг друга рассказов обозначается самим повествователем: Николин урок или сказ про великую любовь мастера Николы Никитича к Настасье кружевнице и обратно, Ермак или сказ про семь испы­таний, смертельная экзекуция, или сказ про то как одноногий двухголового об-манил; про Фросю, как я гадалкой сделалась (Е. Богданов. Чаепитие у Секлеты). Но видеть в этой речи только установку на устную речь было бы неверным, по­скольку слово обладает «двуголосостью» (Бахтин 1994). Поэтому интенцио-нальная направленность этих рассказов характеризуется не только репрезента­цией особенностей языка, но и традиций, связанных с особенностями характера человека.

В акционально-предметном типе диалога доминируеют интенционально-коммуникативный и акционально-предметный блок. Микроинтенции связаны с практической деятельностью участников, причем собеседники социально дис­танцированы. Поэтому при анализе диалога необходимо учитывать позиции адресата и адресанта. Динамика этих отношений представляет собой «особую линию общения, которая накладывается на линию развития темы» (Карасик 2002, с. 162). В связи с чем выделяется большое количество речевых жанров и соответствующих им стилей, находящихся в зависимости от общественного статуса. Тематика бесед касается бытовой и производственной жизни персона­жей.

Процитируем разговор председателя колхоза и Пелагеи из рассказа Абра­мова:

Ну и удозорила - и о сене напомнила, и об Альке словцо закинула. С сеном вот уж не думала - оказалось просто. «Подведем Павла под инвалидность, как на колхозной работе пострадавши. Дадим участок».

А насчет Альки, как и весной о первом мае, начал крутить:

- Не обещаю, не обещаю, Пелагея. Пущай поробит годик-другой на скот­ном дворе. Труд-основа...

- Да ведь одна она у меня, Василий Игнатьевич, - взмолилась Пелагея. -Хочется выучить. Отец малограмотный, я, Василий Игнатьевич, как тетера темная.

- Ну ты-то не тетера.

- Тетера-тетера, Вася (тут можно и не Василий Игнатьевич), голова-то смалу мохом поросла (наговаривай на себя больше: себя роняешь - его подыма­ешь.

- Ладно, подумаем, - проворчал сквозь зубы председатель.

Целеустановка диалога появляется в результате возникновения бытовой по­требности и желания ее удовлетворить. Ведущим речевым жанром является просьба, которая представляет собой вежливое побуждение адресата к дейст­вию. Поскольку адресат не обязан выполнять действие, о котором просят, гово­рящий стремится построить свое высказывание так, чтобы оно как можно более эффективно воздействовало на собеседника. В этом случае говорящий приме­няет различные виды тактик. РЖ просьба может сопровождаться обещанием. Но коммуникативная ситуация с лицами разного социального статуса устанав­ливает определенные ограничения на свободный выбор тактик, в этом случае РЖ просьба сопровождается РЖ объяснением или самоуничижением.

По мнению А. А. Пушкина, «стиль доминирования включает следующие ре­чевые акты: категорические директивы без права свободы выбора со стороны адресата, акты положительной самооценки, включая акты хвастовства, акты от­рицательной оценки партнера, его деятельности и компетенции, акты унижения и оскорбления». В случае, когда микроинтенция исходит от вышестоящего ли­ца, структура и тональность разговора полностью меняются. Обладание стату­сом позволяет человеку ожидать и требовать определенного отношения со сто­роны других людей и им же принадлежит право выбора темы и соответствую­щей лексики, что создает особую тональность, проявляющуюся в эмоциональ­но-экспрессивном настрое собеседников. Приоритеты остаются за людьми бо­лее высокого социального статуса даже в выборе еды и напитков: Мы коньячку выпьем, а рабочему классу тому водочки подавай. Правильно я говорю (В. Его­ров. Маринованное мясо «ке»).

Основным РЖ при беседе начальника и подчиненного является упрек, пре­достережение. Человек с более высоким социальным статусом может открыто выносить оценки, воспроизводя все плюсы и минусы оцениваемого объекта и в любом случае оправдывать себя. Он пытается контролировать поведение под­чиненного и оказывать воздействие на его эмоциональную и психологическую сферу. Подчиненный же для того, чтобы не прервать гармоничную беседу вы­нужден соглашаться или молчать, например:

Должности моей завидуете? А я, между прочим, за кресло свое не дер­жусь. Кто хочет, занимай! Да, вот хоть ты, рабочий класс. Только учти не­которые обстоятельства. Ты сейчас сколько работаешь? Восемь часов - и гу­ляй. А у меня рабочий день полные сутки. Случись где ЧП, ночь не ночь - будят, разбирайся, принимай решение. Ты вот строитель, строй хорошо - и весь спрос с тебя. А с меня и за тебя спросят, если объект вовремя не сдашь, и за него - если он поставки не выполнит, и за дороги - почему плохие? (В. Егоров. Маринованное мясо «ке»).

Ситуации упрека контрастируют с ситуацией похвалы, одобрения. Давая оценку, говорящий присваивает себе право представлять общество и таким об­разом утверждать более высокое социальное положение. РЖ похвалы создает эмоциональный фон, является частью модально-фатического блока, участвует в формировании контакта: Хорошая у нас растет молодежь, боевая, а, Андрей Павлович?. Как человек обличенный властью, он имеет право советовать, ука­зывать. «Тот, кто советует, ситуативно наделен статусом вышестоящего; тот, кому дается совет, находится в затруднительном положении; советующий вы­ражает положительное отношение к тому, кто нуждается в совете. Тот, к кому обращен совет, вынужден примириться со статусом нижестоящего, обязан со­гласиться с констатирующей частью совета» (Карасик 2002, с. 125): Да плюнь ты на товарищей! - неожиданно зло сказал районный начальник. - Где это ты видел их, товарищей-то? Кто тебе налил - тот и товарищ! (В. Егоров. Мари­нованное мясо «ке»). Обычно содержание этого РЖ эксплицирует нормы пове­дения и морали в обществе, противоположное вскоре ведет к постепенной де­градации межличностных отношений. Последствия такого наказа репрезенти­руются во внутренней речи рабочего: Сегодня товарища на что хочешь проме­няют - за жратву, за выпивку, за машину, за бабу, за дачу, за должность (В. Егоров. Маринованное мясо «ке»).

Раскрыть особенности человеческих взаимоотношений в современном об­ществе может человек более высокого социального статуса. Ему дана возмож­ность свободно и открыто вести себя, заставляя окружающих прислушиваться к своему мнению. Макроинтенция таких диалогов состоит в том, что автор по­средством чужого сознания пытается высветить современные пороки общества, в то же время авторская точка зрения может быть зафиксирована во внутренней речи или в прямой речи героя с низким социальным статусом.

Таким образом, в этом типе диалога наблюдается два вида «ходов: «основ­ные - выражают сущность конкретного речевого жанра, а дополнительные -представляют собой выражение мотивировки, демонстрацию уважительного отношения, дополнительные ходы реализуются на определенной дистанции».

Самым распространенным типом диалогов в литературе 60-80-х является фатическая беседа или непренужденный разговорный диалог. В нем доми­нирует модально-фатический блок, отражающий особую значимость для участ­ников коммуникативного акта корпоративной этики, которая определяет об­щую этическую тональность дискурса. Для непринужденного разговорного диалога основной целью, формирующей макроинтенцию модально-фатического замысла, является общение в целях поддержания контакта и отно­шений, социального самоутверждения ценности личности, ради удовольствия от общения. В то же время нельзя говорить о бесцельности такого общения, Т.Г. Винокур отмечала, что «явная или неявная цель всегда присутствует в лю­бой деятельностно-квалифицируемой категории» (Винокур 1993, с. 71). Непри­нужденный диалог членится на ряд содержательно-тематических блоков (тем), обусловленных полиинтециональностью разговора. На жанровом уровне на­блюдается также частая смена жанровых образований. Такое разделение И.Н. Борисова назвала диверсификацией макроинтенции, которая играет интегри­рующую роль, макроинтенция выступает в тексте в качестве инварианта (Бори­сова 2000). Говоря о жанровом своеобразии бесед нельзя обойти проблемы сти­листической маркированности дискурса, которые проявляются в использовании особой лексики. Так как все три типа диалогических дискурсов относятся к бы­товому разговору, соответственно и лексика, оформляющая речь персонажей, разнообразна: начиная от книжной и заканчивая грубой просторечной. В языке второй половины двадцатого века было принято поминать речевую грубость большевиков и заложенную в тоталитарном языке агрессивность.

Инициальная часть содержательно-тематического блока беседы отражает текущие события из жизни говорящих, что реализуется в РЖ расспрос: рас­скажи...; как вы там жили...и т.д. Здесь формируется контактоустанавли-вающая функция и проспективная, т.е. собеседники удостоверяются, что у них есть общие знания, общие намерения, которые могут быть репрезентированы в дальнейшем гармоническом общении. Речевой реакцией на визуальное воспри­ятие различной еды на столе становится РЖ рассказа. Он строится на основе смыслового подхвата, когда один говорящий начинает, а другой продолжает:

- У меня дома тоже орехи растут, - сказал Лукин. - могучие деревья. Все же юг это хорошо. Хотя бы наш. Тепло, виноград, абрикосы, яблоки. У вас -скуднее.

- Зато у нас - ягоды. И яблоки тоже. А у вас, наверное, дача, сад, огород? - спросила Катерина.

- Все у меня есть, - ответил Лукин. (Б. Екимов. Пирожки на прощание). Непринужденное общение во время застолья включает в себя отдельные

реплики, касающиеся прошлого, настоящего говорящих, которые репрезенти­руются в РЖ похвалы, оценки, упрека, испуга, комплимента, шутки, иронии -их количество велико, т.к. темой может стать любая информация, известная обоим говорящим. Такой РЖ можно назвать комплексным и определить его как болтовня, треп:

- Любил ты потрепаться?

- Неправда, я был очень скромным.

- Ну, да.

- Никто ж не знает, каким я был наедине.

- Знают, разведка работала.

- Что, например?

- О, как ты любишь о себе слушать!

- Не скрываю: люблю комплименты.

- Грех на нас. Разбаловали мы тебя. Слишком много внимания уделяли... (В. Лихоносов. Тоска-кручина)

Предметно-смысловое содержание бесед может развиваться вокруг одной темы таким образом, что каждое сознание излагает свою позицию. Взаимодей­ствие таких точек зрения носит диалогический характер, поскольку диалогиче­ский подход, по мнению М.М. Бахтина, возможен к любой части высказывания, даже к отдельному слову, если оно воспринимается не как безличное слово языка, а как знак чужой смысловой позиции, как представитель чужого выска­зывания».

Тема молодежи поднимается многими героями в связи с тем, что новое по­коление, рожденное уже в новой стране многое приобрело, но и многое потеря­ло. У старшего поколения вызывает уважение образованность молодежи, что и отмечается в используемом ими РЖ похвалы, который моделируется на основе сравнения прошлой и современной жизни: А мне они нравятся, честное слово, знают много. Ведь мы как учились? Ну прямо в те же годы учились, знаете как это было: тоже - давай, давай! Двигатель внутреннего сгорания? - изучай быстрей и не прыгай больше. Пока хватит - некогда. Теперешние - это совсем другое. Я чувствую, старшей со мной уже скучно (В. Шукшин. Мастер).

Противоположное отношение к молодому поколению выражается в РЖ осуждения. Неодобрение и критику вызывают лень и апатия молодежи, что эксплицируется в оценочных предикатах: лодыри, черти, эх, и работнички! В речевых тактиках героев используются воспоминания, с помощью которых осуществляется сравнение жизни старого и нового поколения, в этих сравнени­ях ощущается скрытый упрек ко всему поколению, сопровождающийся эмо­ционально-экспрессивным оттенком раздражения: Ему, подлецу, за ездку рупь двадцать кладут - можно четыре рубля за ездку заробить, а он две ездки сде­лает и коней выпрягает. А сам, хоть об лоб поросят бей - здоровый. А мне двадцать пять соток за ездку начисляли, и я по пять ездок делал, да на трех, на четырех подводах. трудодень заробишь, да год ждешь сколь тебе на его отвалят, а отвалили шиш с маслом. Тебе полторы тыщи в месяц неохота за­робить, а я за такие денежки все лето горбатился (В. Шукшин. В профиль и анфас).

Тема труда продолжает развиваться в других беседах. «В обществе после­военных лет сложился стереотип трудовой деятельности, считалось, что труд -основа жизни, мера человека социалистического общества, труд - это борьба, а любая борьба требует мужества». Неоднозначный подход к этой теме свиде­тельствует о разрушении идеала трудовой деятельности на благо отечества, созданный ранее. До сих пор у простого человека вызывают восхищение люди умеющие работать, отдающие все силы и энергию работе. Речевую реализацию такая позиция получает в РЖ похвалы: А его родителя, Родиона Евстафьича, не застал в живых? Не застал, выходит. Старшие-то, кто жив, Родиона за хлеб почитали. Не пек он, сеял удачливо, урожай чуял. И в печеном тоже толк ведал. В Бога не ругался, а по верхним этажам крепким словом прохаживался, коли хлебом не угодишь. Мог и по хребтине съездить, если неуважение к пище замечал (Н. Родионов. Теплый хлеб).

В 60-70 годах ХХ века произошли изменения в жизни, результаты труда те­перь измерялись в количестве приобретенных на заработанные деньги матери­альных благ. Поэтому эксплицируется речевой РЖ хвастовства, когда говоря­щий перечисляет все предметы, вещи, которые он смог заработать для жизни: Работаю завгаром, сотня машин в подчинении. Хозяин. Жена кассиром в гас­трономе. Дочка замужем, сын десятилетку одолевает, он у меня припоздалый, зато талант, между прочим: математику как семечки щелкает. Для нынеш­него века инженером быть. Первым человеком. Дальше пойдем. Квартира -три комнаты - в полный габарит. Оклад кругленький, да жинка сотняшку приносит. Премиальные, профсоюзные блага. Как видишь, опять отдохнул, си­ленок в тело накачал. Всем польза: производству, жене, детишкам (А. Ткачен-ко. Горькое пиво на пристани).

Ценностные ориентиры меняются, теперь главным в жизни человека стано­вится вещь, способствующая самоутверждению в обществе, самовнушению собственного достоинства. Преклонение пред материальными ценностями и обожествление вещей, стремление любой ценой обладать атрибутами так назы­ваемой престижности, комфортности, новейшей моды, когда это противоречит здравому смыслу становятся необходимыми составляющими вновь появивше­гося концепта вещизм (Фомин 1989). Вещи определяют социальное положение в обществе, цель жизни сводится к приобретению престижных вещей. Обесце­ниваются такие понятия как труд, труженик, самоудовлетворение от проделан­ной работы, исчезает соответствие между затратами на труд и полученными ре­зультатами. Такое положение объясняет причину безразличного отношения к труду, причину появления РЖ обиды, имеющего в своем составе вопроситель­ные и восклицательные конструкции: Нам же вечно больше других надо... -Моторы, кузова, задние мосты, хедеры, захеры. По мне лучше лечь на дно. С отстающих какой спрос? За коровий десант слышал? Конечно, об этом в га­зетах не пишут. И в телевизоре не показывают. Совхоз «Заря», знаешь, вечно в хвосте плетется, так их чуть не из соски поят. Коров французских выдали как отстающим по животноводству. Породы «шароле». (Ю. Нагибин. Эх, доро­ги).

Игнорирование личности настоящего труженика и запоздалая оценка его трудовых качеств приводят к возникновению РЖ упрека, и синонимичных си­туаций самообвинения, угрызений совести. В художественном тексте он полу­чает свое отражение во внутренней речи героя, поскольку гармоническая бесе­да предусматривает равенство между сидящими за столом и дружественную тональность без оказания какого-либо давления на окружающих: Пелагея слу­шала-слушала эти слова и вдруг подумала, а ведь это правда, святая правда. Безотказно как лошадь, как машина работал Павел в колхозе. А кто ценил его работу при жизни? Кто сказал ему хоть раз спасибо? Правленье? Она, Пела-гея? Нет, надо правду говорить: она ни во что не ставила работу мужа. Да и как можно было во что-то ставить работу, за которую ничего не платили (В .Абрамов. Пелагея).

Материальная сторона не интересует большую часть героев, поэтому они не понимают зачем работают, душа их стремится к свободе и воле, но вскоре об­наруживается собственное неволие и ничего не остается герою, кроме как вы­ражать неудовольствие судьбой и эксплицировать его в речевом РЖ жалобы: А я не знаю для чего работаю. Ты понял? Вроде нанялся, работаю. Но спроси, для чего?» - не знаю. Неужели только нажраться? Ну, нажрался, а дальше что? -Что дальше-то? Душа все одно вялая какая-то (В. Шукшин. В профиль и ан­фас). Далее герой воспроизводит все признаки современного счастья в утверди­тельных конструкциях и, в конце концов, завершает рассуждения выводом о перевернутости сознания современного человека, - все это находит воплоще­ние в РЖ испуга: «Боюсь очага, в очаге потонет все. Жить будешь с оглядкой на него. Я все больше поражаюсь: как мало, оказывается надо человеку для счастья. Достанется ему в очереди свежая рыба - счастлив. Вступил в жи­лищный кооператив - счастлив, съездил в отпуск на юг - вообще будто в Ита­лии побывал. Муж ради семьи не заступился за честного человека и тем сберег свое место - жена счастлива! Ужас!» (В. Лихоносов. Тоска-кручина). И тогда начинает человек пить, «жизнь для него становится как сон, как утренний ту­ман», и пьет «русский человек обыкновенно больше с горя, чем ради веселья. Даже его кутеж, его веселье как-то незаметно переходит предел и становится источником расточения материальных и духовных сил, источником «горя» (Вышеславцев 1995, с. 56).

Выпивка, распивание спиртных напитков осмысляется как почва, фунда­мент интимного, доверительного стиля, это «порождает специфическую откро­венность речи», которая «выражается в стремлении как бы к полному слиянию говорящего с адресатом речи» (Бахтин 1997, с. 293). Тревога, обида, жалоба -такие РЖ, которые требуют более тесного общения, в кругу двух, трех человек и от собеседников требуется понимание, согласие, чтобы ни одно слово не уш­ло в пустоту. Такое желание могла удовлетворить только беседа на двоих или троих, поэтому в 60-80-х годах получает распространение ритуализованное ре­чевое действие распивание спиртных напитков, где речь сопровождает выпив­ку. Но всеобщему пониманию помогает не только чуткость воспринимающего, но и действие спиртных напитков, размягчающих сердце, затуманивающих сознание, способствующих более интимному общению.

Действие спиртных напитков меняет отношение человека к жизни, перево­рачивает сознание и воображаемое представляет за действительное, это состоя­ние герои называют «настроиться на подкорковые импульсы» (В. Полторакин. По стакану сухого). Человек начинает ощущать себя героем, исключительной, сильной личностью, чья воля, желания и поступки не подчиняются никаким ог­раничениям. Экспликация этих качеств и ситуация долженствования лежат в основе речевого жанра «мечта», когда говорящий воспроизводит в речи то, что создано его воображением:

Но ты не знаешь как горят огни в большом городе. Они манят. Такие ми­лые, хорошие люди, у них тепло, мягко играет музыка. Они вежливые и очень боятся смерти. А я иду по городу и он весь мой. Я должен быть там, потому что я никого не боюсь. Я не боюсь смерти. Значит жизнь- моя (В. Шукшин. Охота жить).

Мечтали герои о далеких странах, об освоении новых земель, путешестви­ях, об открытиях, о том, что было значимо в эпоху 60-80 годов. Другой жанр -предупреждение реализуется вследствие возникновения эсхатологических мо­тивов: Намедни Григорию моему сон приснился. будто среди лета в одну ночь повсюду вода замерзла: и в реках, и в озерах, и в морях - до самого дна. И нигде не осталось ни единой капли, окромя святых источников (Е. Носов. Шуруп).

Причины многих жизненных неурядиц герои видят в особенностях русской жизни, русского склада характера, который они противопоставляют иностран­ному, в частности немецкому, поскольку многие из фронтовиков побывали за границей во время войны. В результате антиномии возникает РЖ сожаления: Там, у них, особенно у немцев, кладбище как музей. Скульптуры, каменные гро­бы, идешь - ну точь-в-точь по музею. И цветы, цветы, деревья. Не жалко и лежать. У нас такого нет. Матушка-Россия закопала, фотокарточку приле­пили, как дождь пошел - смыло, крест опустится, бурьян, ограду из труб сва­рят: лежи, Никита Иванович! А дороги какие! Ну, правда, и земли-то там ма­ло, у нас до Колывани сколько - область, а до востока еще сколько! Широка Россия, отступать некуда! (В. Лихоносов. На долгую память).

РЖ восхищения русским характером образуется путем вовлечения чужой речи знаменитой личности в реплику героя: Вон, знаешь, в ту войну еще, сто лет назад один адмирал писал, в Севастополе, говорят, его слова висят: пре­клоняюсь, дескать, перед мужеством русского солдата, пусть поищут такого в других нациях со свечой! И верно. А куда денешься? Так. Я не видел, чтоб сол­дат болел! У меня язва желудка была ни хрена не чувствовал! Не, Демьянович, не бойся, еще попьем водочки! (В. Лихоносов. На долгую память). Надо сказать, что при рассуждениях о русской жизни используются побуди­тельные, восклицательные предложения, которые создают особую эмоциональ­ность, надежду на будущее, и настоящее.

Национальный характер - самый неуловимый этнический феномен, обла­дающий устойчивостью к внешним воздействиям, историческим потрясениям. Чтобы подойти к разгадке тайны русской души, необходимо подметить те чер­ты русского народа, национального характера, которые неподвластны времени, поэтому его составляющие носят гипотетический характер, полученный путем обобщения многих фактов действительности. Активизируются все признаки национальной личности в речевом жанре умозаключения:

Вся беда наша в том, что мужик наш середки в жизни не знает. И вот я какой вывод для себя сделал: немца, его как с малолетства на середку нацели­ли, так он и живет всю жизнь _ посередке. Ни он тебе не напьется, хотя вы­пьет и песню даже затянут. Но до края он никогда не дойдет. Нет. И рабо­тать по-нашенски - чертомелить - он тоже не будет: с такого-то часа и до такого и все (В. Шукшин. Наказ). Это высказывание воспроизводит идею Н. Бердяева о «тайне русского духа»: «Слишком ясно, что Россия не призвана к благополучию, к телесному и духовному благоустройству. В ней нет дара соз­дания средней культуры, и этим она действительно отличается от стран Запа­да» (Бердяев). В литературе 60-80-х исчезает концепт «советский» и заменяет­ся на «русский», возникает конфликт между этими понятиями. «В основе кон­фликта лежало довольно внятное представление о том, что советский человек суетлив, озабочен посторонними делами. Русский - степенен, хотя и склонен к бурной, но безобидной удали, главное же его занятие - обустройство собствен­ного дома» (Вайль 1998, с. 238).

в ХТ функционирует 3 типа ритуализованных действий: застолье, чаепитие, распитие напитков, которые включают в себя три типа диалогических структур: информативный, акционально-предметный, непринужденный. В каждом из этих типов используют отдельные РЖ, необходимые для раскрытия замысла автора. Тип диалога детерминирует структуру РЖ . В информативном диалоге в рамках одного сознания функционирует несколько видов РЖ. В акционально-предметном - жанры находятся в прямой зависимости от статуса и интерпре­тируются в два приема. Непринужденный диалог обладает самой большой сте­пенью свободы. Их выбор обусловлен текстовой ситуацией и содержанием об­щественного сознания в ту или иную эпоху. Во время застолья тематика РЖ отражает проблемы повседневности, которые получают двоякое

Тип диалога детерминирует смыслы-оценки характера человека: в акцио-нально-предметном - 'властность', 'практичность'. В непринужденном - 'жа­лость', 'внимательность', 'терпение', критерием выступает интенциональность беседы. Тематика воспроизводит полярные смыслы-оценки и концепты: 'тру­долюбие', 'лень', когда поднимается тема молодежи, тема работы в колхозе: 'труд ради удовольствия', 'труд ради материального благополучия'; тема близ­ких отношений между людьми: ' дружба', ' товарищество' и 'отношения ради поддержания престижа'; тема национального характера репрезентирует кон­цепт русский, тема труд - концепт вещизм. Застолье, чаепитие, распитие спирт­ных напитков дает возможность авторам показать через сознание героев все положительные и отрицательные стороны взаимоотношений между людьми в повседневной, бытовой жизни, поскольку бытовая жизнь определяет отноше­ние человека к разным аспектам действительности. Ритуализованные речевые действия создают сюжетное событие, в котором с помощью элементов СИЕ, РЖ кулинарного рецепт и словесный натюрморт формируется особая тональ­ность, способная установить доверительные отношения между собеседниками.