ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Действующие лица той исторической драмы, о философских актах которой шла речь в моей книге, принадлежали и принадлежат к трем «нашим» поколениям. Представители по крайней мере двух из них за последнюю пару десятилетий либо ушли из жизни, либо, выражаясь словами Б.Окуджавы, «собрались у дверей проходной» в иной, как говорится, мир...

Я уже говорила в Предисловии и снова повторю в этом Заключении, что воссозданная мною картина развития отечественной философии 50-80-х гг. XX в. не могла не быть, во-первых, субъективной, во-вторых, избирательной, ограниченной по проблематике, сюжетам, материалу. Вместе с тем мною двигало стремление осуществить честное и ответственное, в ряде случаев конкретное (в форме case studies) историко-философское исследование. Его тезисы, выводы и оценки, как я считала, обязаны были опираться на достаточно обширный и репрезентативный материал, чтобы стать обоснованными и доказательными. Удалось ли это — судить читателям.

Примыкая к тому, что сделано в тексте книги, в этом Заключении я хотела бы уточнить ряд существенных моментов, характеризующих мой специфический подход к общей теме работы, а также привести дополнительные аргументы, имея здесь в виду возможные возражения и сомнения.

Прежде всего, я отчетливо сознаю, что в соответствии с особым замыслом книги мне пришлось удалить из фокуса подробного анализа как раз то, что на поверхности явлений и включенному, и стороннему наблюдению могло показаться центральным, господствующим в философии нашей страны и даже как бы заданным на очень длительную историческую перспективу.

Читатель найдет в книге повествование и об этом идеологическом контексте, подчас перераставшем в «тексты» философии, хотя такое повествование — не специальное, отнюдь не полное и тем более не исчерпывающее. В соответствии с задачами и целями, которые с самого начала мною ставились, я считала и необходимым, и возможным сосредоточить свое внимание на иных, в известном смысле противоположных траекториях движения отечественной философии — на ее лучших, как полагаю, самой историей отобранных и сохраненных результатах. Конечно, такой поворот внимания и интереса можно было бы просто-напросто обосновать свободой субъективного выбора, на которую имеет право любой автор. Но мне хотелось бы подчеркнуть, насколько подобный подход отвечает также моему пониманию сути и специфики истории философии как теоретической дисциплины.

Оправдание исследовательского выбора (преимущественно) в пользу материала, персоналий и произведений, помещенных в центр этой книги, вижу в следующих обстоятельствах.

В науках, в культуре в целом история достаточно часто удерживает, накапливает те духовные результаты, которые имеют не чисто идеологический характер и которые не остаются только данью и приметой какого-либо периода истории, не погружаются в прошлое безвозвратно вместе с породившими их общественными силами, конкретными социальными обстоятельствами и социальными институциями. Как в процессе исторического развития философии, так и в истории философии, этой особой дисциплине, принято сосредотачивать внимание на исследовательских устремлениях и на достижениях, в тот или иной период постепенно и трудно накапливаемых в составе философского знания.

Скажу больше и резче. История философии, а также история науки, культуры, были бы вообще невозможны, когда бы философам и ученым прошлого только ставились в вину их ошибки, промахи, в частности, всегда имевшая место подвластность ограниченностям, превратностям эпохи и господствовавшим в тот или иной период конкретным идеоло-гическим институциям. Представим себе, что все пишущие или говорящие о Декарте концентрировали бы свое главное внимание на его униженных посвящениях своих книг всесильным на его родине богословам Сорбонны. Или что в историко-философских повествованиях о Ф. Бэконе, Локке или Гоббсе заводили речь только или главным образом об их зависимости от властвующих покровителей, а не об актуальных и сегодня идеях, концепциях прав и свобод человека, разделения властей и т. д. Или сосредотачивали бы все или главное внимание на сотрудничестве Гегеля с правящими лицами прусского государства, на этом основании перечеркивая (что, кстати, делали в наше время и К. Поппер, и немалое число марксистов-ленинцев) нетленное историческое, в том числе сегодняшнее, актуальное значение гегелевской философии права.

Я отнюдь не собираюсь утверждать, что нормальная история философии должна исключать подобные моменты или маскировать то, что уже и в эпоху творчества философов, но особенно в последующие времена расценивается как недостойное, слабое, ограниченное. Нет, история философии учитывает и принимает к рассмотрению — особенно в специальных изысканиях — также и подробности такого рода. Однако никак не за счет главного, то есть самого лучшего, не за счет больших и даже малых побед, достижений, заслуг философского разума.

Наиболее значительные историко-философские изыскания давно уже дали яркие примеры такого баланса подходов, оценок, в рамках которого, с одной стороны, не сглаживается, а напротив, четко зарисовывается объективная противоречивость философского (а также научного) труда, а с другой стороны, преимущественное внимание концентрируется на самом важном, ценном, перспективном, что накапливается в рамках исторически обусловленных форм человеческой деятельности.

Чтобы меня не упрекали в ссылках на великие имена, подчеркну: в упомянутый преемственный ряд исследований входят результаты деятельности не одних гениев, но также и более скромные достижения тех тружеников науки и философии, без которых целостная история духа и культуры тоже непредставима.

Соответственно тезису о постоянной противоречивости реального развития науки, философии, как и культуры в целом, хочу особо и решительно подчеркнуть: в мои намерения отнюдь не входило одно- сторонне-позитивное, тем более чисто хвалебное изображение даже и того в отечественной философии 50-80-х гг., что я лично считаю лучшим в ней, наиболее добротным, профессиональным, отвечающим исследовательским критериям. (Разумеется, все это — в моем субъективном понимании.)

Надеюсь, добросовестные читатели оценят то, что я пыталась набросать картину исследовательских тенденций в отечественной философии как неоднозначную, противоречивую — с прорывами, взлетами, но и откатами, с оттепелями, но и с заморозками. Вполне понятно, что буквально у каждого философа, который стремился трудиться на ниве философского исследования, были не только достижения, заслуги, но и — с неизбежностью — поражения, теоретические утраты, вынужденные компромиссы с господствующей идеологией. Каким-то из ценных замыслов вообще не суждено было реализоваться; какие-то творческие намерения в процессе исполнения досадно деформировались. Если вспомнить (как сделано в книге), через какую густую паутину препятствий, прямых преследований и глухих, анонимных препон исследователи пробивались к своей цели, то приходится удивляться не сохранившимся досадным меткам жесткой и жестокой эпохи, а скорее тому, что впоследствии выдержавшие испытание временем книги и статьи все-таки поступали к читателям, сохранив теоретичес-кое содержание, проблемный смысл.

Но кроме содержания и смысла, бесспорно, существовала ритуальная идеологическая форма, вернее, целая совокупность форм и ритуалов. То были, если воспользоваться терминами Маркса, объективированные, извне заданные «превращенные формы сознания». В каждом случае их «творили» какие-то инстанции, конкретные инс-титуции и, конечно, определенные индивиды. Но со временем формы эти представили как анонимные, откуда-то «спущенные», даже как «объективно необходимые».

Один пример: на всем протяжении изучаемого периода каждый, кто защищал диссертацию по общественным (и, кажется, даже по естественным) наукам, должен был в самой работе и в автореферате — по крайней мере в обязательной преамбуле, говоря об «актуальности» темы, — ссылаться на решения очередного съезда КПСС и последних пленумов ЦК КПСС. (Как, когда появилось это «требование», через какие «документы» внедрялось в практику — особый и, кстати, небезынтересный вопрос для специального изыскания.) Не подчиниться «правилу» — все равно, намеренно или по небрежности — тогда означало риск по крайней мере не защитить диссертацию и даже стать объектом идеологических проработок. Подобным образом обстояло дело с публикациями. А без защиты диссертации было, в сущности, невозможно, получить сколько-нибудь самостоятельную, достойную исследовательскую или преподавательскую работу — причем так было не только в философии, но и во всей системе труда в науках. (В философии, которая к тому же считалась «партийной» дисциплиной, требовался еще один «пропуск» для входа, а именно членство в единственной партии.)

Итак, надо было делать жизненный выбор — или вообще не работать в философии (примерно так же обстояло дело в других социогумани- тарных дисциплинах) или соблюдать хотя бы в минимальной степени некоторые ритуалы идеологического характера. Выбор в пользу второго пути был для наших поколений непростым решением.

Тем не менее давление идеологических ритуалов именно в послевоенное время рождало, причем в массовой форме, весьма характерное противодействие: ритуалы хоть и исполнялись (и были, конечно, ретивые их исполнители), но в основном это делалось как бы не всерьез. Они повсеместно воспринимались как навязанная идеологическая дань, чисто формально выплатив которую можно было, в принципе, заняться исследованием. Поэтому, скажем, в философии 50-80-х гг. было написано и защищено немало диссертаций, в целом — за вычетом пары-другой ритуальных фраз — носивших исследовательский характер и до сих пор сохранивших теоретическое значение.

Приведу еще один пример подобной противоречивости — область философской работы, которой я сама занималась еще со студенческой молодости. Зарубежную историю философии XX в. в нашей стране полагалось изучать под рубрикой «критика современной буржуазной философии». О трудностях, издержках и — все-таки — о немалой значимости этой работы правильно, честно сказал видный отечественный автор И. Кон, который и сам (в социологии) занимался подобной «кри-тикой»: «Это была весьма своеобразная, ни на что ни похожая сфера деятельности. Если судить по названию, то стопроцентная идеология, часто так и было на самом деле. Вместе с тем под видом критики «чужих теорий» открывалась возможность знакомить с ними советских читателей и обсуждать новые для них проблемы. «Критика» заменяла советской интеллигенции недоступные первоисточники... На поверхностный взгляд, это был типичный мазохизм. Люди критиковали преимущественно то, чем втайне увлекались: философы, склонные к экзистенциализму, критиковали Хайдеггера и Сартра, потенциальные позитивисты «прорабатывали» Карла Поппера и т. д. На самом же деле это было не столько сведение личных интеллектуальных счетов, сколько закамуфлированное просветительство. В дальнейшем, по мере ослабления цензурных запретов, «критическая критика» превращалась в положительную разработку соответствующей проблематики, либо в нормальную историю философии и науки» . Здесь верно, на мой взгляд, зарисовано противоречие — и издержки, ограниченности, и постепенно накапливавшиеся исследовательские качества этой области философской работы. Идя на определенные идеологические компромиссы и вряд ли имея возможность избежать их, некоторые работавшие в этой области авторы, тем не менее, добились серьезных результатов: читатели получали в свое распоряжение достаточно своевременную, профессиональную, объемную информацию об основных направлениях, о главных (и даже второго, третьего плана) фигурах зарубежной философии и социологии XX в., что подтверждали наиболее внимательные и объективные специалисты из других стран, если они читали по-русски и тем самым имели возможность анализировать наши источники.

К слову: некоторые учебные пособия (или их разделы) о зарубежной философии XX в., созданные в советское время (как сказано, за вычетом указанных идеологических наслоений), и сегодня выглядят, я думаю, добротнее, солиднее, информативнее, нежели иные нынешние поделки, которыми авторы-компиляторы завалили книжные прилавки. И понятно, откуда такая разница: философы 50-80-х гг., писавшие разделы в учебники, как правило, целые десятилетия изучали первоисточники, добывали и достаточно глубоко перерабатывали информацию. (А сегодня это нередко скрытый плагиат или краткий, не всегда осмысленный пересказ чужих работ, иногда — тех же учебников и книг советского времени.) Даже требуемая «критика» в книгах того времени далеко не всегда была недостатком, ибо самостоятельность и критичность была также отличительной чертой лучших мировых исследований на те же темы. (Другое дело, что наши авторы подчас приписывали свои критические идеи марксистской философии как таковой.)

Еще свободнее, чем писали, наши лучшие философы тех лет гово-рили, публично и смело читая многочисленные лекционные курсы о зарубежной философии, ведя семинары, делая доклады, выступая на конференциях и т. д. Постепенно эти философы стали и в публикациях вести себя более смело и напористо — в том числе в том, что касалось идеологических ритуалов. Так, некоторые авторы еще до перестройки явочным порядком отказались от упомянутых клише и стали писать не о «буржуазной» философии и социологии, а о философии и социологии, развивавшихся в капиталистических странах. Но и это было сделать отнюдь не просто, причем возможность отказаться от таких клише (или наоборот принуда сохранять их) во многом зависела от местных условий .

Я более подробно остановилась на этих моментах потому, что моя книга посвящена сопоставлению развития отечественной и западной философии 50-80-х гг. XX в. А здесь, понятное дело, многое зависело уже и от достаточно добротной информации о современной западной мысли, которая, как я подробно показала в книге, в нашей стране все- таки существовала.

Еще раз подчеркну, что разговор о болезненных противоречиях социальных условий я в Заключении снова затеяла совсем не для того, чтобы оправдать ограниченности, издержки, подчас и «превращен- ность» сделанного и сказанного представителями наших поколений, включая и тех, кого (отправляясь, конечно, от своих субъективных, но подтверждаемых и другими коллегами оценок) причисляю к наиболее продуктивным, творческим философам 50-80-х гг. XX в.

Итак, мои конкретные интенции и подходы, запечатленные в книге, определялись таким общим стремлением: не упуская из виду отмеченные и иные издержки, ограниченности, слабости, ошибки, честно положив и их на чашу исторических весов, все-таки не дать в легкую обиду то лучшее, что, во-первых, нужно было положить на другую чашу весов, а во-вторых, следовало подвергнуть доказательному исследованию, причем на основе репрезентативного массива источников, оставленных историей и доступных для заинтересованных исследователей. А желающих нанести такую обиду в последние десятилетия появилось весьма немало... В противоположность им я считаю, что применительно к немалому числу работ философов (и социологов) интересовавшего меня исторического периода анализ, проведенный в книге, позволяет утверждать: ценные исследовательские достижения в деятельности этой части философского сообщества перевешивают ограниченности, издержки, сделанные из-за внешних давлений, преследований и внутренних уступок.

Другое важное, на мой взгляд, дополнение проистекает из необходимости ответить на ряд вопросов, которые уже выходят за рамки исследуемого в книге периода и заставляют хотя бы кратко учесть современное состояние отечественной философии. Один из таких проблемных вопросов можно очертить следующим образом. Быть может, сделанное даже в исследовательском поле было более или менее значимо только «для своего времени», а «современная эпоха» все это отбросила, перечеркнула (вместе с очевидно преданной забвению массовой официальной «философской продукцией» советского времени)?

Это очень серьезный вопрос, и отвечать на него надо специально и обстоятельно, что тоже не является предметом и целью настоящей работы. Свой ответ на него я дам в самом общем виде, имея в виду (несомненную для меня) преемственность того лучшего, что было сделано в отечественной философии 50-80-х гг. XX в., и того, что делается в наши дни. Тем более, что преемственность обеспечивается, в частности, продолжающейся (пока) деятельностью тех представителей философского сообщества, которые в 50-70-х гг. начали свой путь в философии исследовательского типа, преодолевая немалые трудности и препятствия. В 80-90-х гг. XX и в начале XXI столетий они продолжили свою деятельность — тогда возникли, кстати, не только новые возможности для свободной работы в философии, но и несколько иные, тоже весьма серьезные трудности и препятствия.

В моей книге названо множество имен и произведений отечественных авторов (разумеется, в основном из тех исследовательских областей, которыми ограничивается данная работа). Не вдаваясь здесь в конкретные доказательства, выскажу далее ряд тезисов относительно их деятельности и в 50-80-х гг., и в последующие десятилетия.

Один только перечень имен тех (упомянутых в книге) отечественных философов (и уже умерших, и еще, слава Богу, живых), как и тех произведений, которые выдержали испытание временем, занял бы много страниц.

Показательно, кстати, что эти авторы — а они составляют достаточно многочисленную когорту — смогли или в принципе могут без больших сомнений и сколько-нибудь существенных изменений перепечатывать многие свои более ранние работы (советского времени). Это возможно потому, что и сегодня эти их произведения не утратили свое содержательное значение, и — став к тому же библиографической редкостью — пользуются заслуженным спросом также у сегодняшних читателей.

При этом речь идет о философах, которые (если они дожили до нашего времени) и в последние десятилетия трудились весьма интен-сивно, честно, профессионально и — благодаря преимуществам новой эпохи — более свободно, нередко в непосредственном сотрудничестве с западными коллегами выполняя крупные, ответственные совместные проекты.

Имело место также то нарастание качества в их работе, которое было обусловлено как большей внешней свободой, так и творческой, личностной зрелостью, которая приходит с годами. Поэтому можно было бы — тоже целыми страницами — перечислять новые работы (книги, статьи) тех же авторов, которые оправданно считать их лучшими сочинениями, стоящими в одном преемственном ряду с их наиболее значимыми прежними работами. (Почти у каждого были, ко-нечно, работы более слабые; были и такие, которые они сами считают неудачными. Но ведь такое случается в любое время и в любой области творчества.)

Еще в советское время, что подробно показано в моей книге, тематическое, проблемное многообразие, оригинальность исследований выходили далеко за рамки догматически-принудительного проблемного «ассортимента» официальной философии. В настоящее время дисциплинарное проблемно-теоретическое и методологическое разнообразие отечественных философских исследований вполне соответствует уровню переднего края мировой философии.

В своей книге я остановила особое внимание на тех областях исследований, которые для философии были междисциплинарными. Иными словами, они возникали на стыках философии с другими науками, а также на взаимопересечении самих философских дисциплин (так, философия науки возникла на средостениях философии с историей и содержательными теориями наук, естественных и общественных; социология познания — на стыке гносеологии и социологии и т. п.). Это была отчетливо выраженная современная, продвинутая (advanced) тенденция, аналогичная тем, которые в XX в. проявили свое действие во всем составе научного знания и познания, способствовав возникновению не известных прошлому наук и их разделов. Несомненной заслугой отечественных философов явилось то, что они рано и чутко уловили, поддержали и развили в философии эту тенденцию, которой принадлежит будущее.

Что касается (бывших) «шестидесятников», «семидесятников», до сих пор активно работающих в философии, то к чести многих из них можно сказать также и следующее: они и сегодня вносят в свою работу, а значит, и в отечественную философию, дух новаторства, творчества, состязательности; они по-прежнему держат руку на пульсе самого продвинутого мирового философского исследования. За последние десятилетия многие из них освоили новые для них отрасли философского знания, постепенно став в них признанными специалистами.

В целом же, опираясь на проделанное исследование, я делаю общий вывод: в отечественной философии есть целая когорта (в том числе живых и сегодня) исследователей, начавших свой творческий путь в советское время, прошедших (как сказано, не без издержек и утрат) через различные испытания и все-таки сумевших сохранить личностные честь и достоинство, высокую человеческую и профессиональную репутацию — людей, которых уважают, чтят, произведения которых знают и изучают в философском сообществе нашего отечества и других стран.

В заключение еще раз скажу, что к своей работе над книгой, которую читатель держит в руках, я относилась серьезно, ответственно, увлеченно. К этому меня обязывала прежде всего память — о тех близких, друзьях, коллегах, которых уже нет с нами и которые стали главными героями всего повествования, а также обязывала благодарная признательность тем, с кем и сегодня я остаюсь связанной узами профессионального сообщества.

Поскольку же это были и есть люди, щедро наделенные чувством юмора, я закончу книгу ироническими и теплыми словами Булата Окуджавы (он их посвятил поэтам, но они вполне могут быть отнесены к ушедшим от нас философам):

.В трагическом их государстве Случалось и празднествам быть,

И все же бунтарство с мытарством Попробуй от них отделить.

.Я вовсе их не прославляю.

Я радуюсь, что они есть.

О, как им смешны, представляю, Посмертные тосты в их честь!

Выражаю благодарность Всем дорогим коллегам, любезно представившим фотографии для опубликования в этой книге. Отбор фотографий, разумеется, не мог быть сколько-нибудь полным и систематическим. Буду благодарна, если для возможных последующих изданий этой книги будут предоставлены относящиеся к нашей теме фотоматериалы.

И.А. Лаврентьевой — за подготовку рукописи книги к набору;

М. Новицкому — за работу с фотографиями;

Издательству «Академический Проект» — за издание книги.