Материалистические идеи в творчестве просветителей

Наряду с распространением идей французских и английских материалистов в Россию в начале XIX в. начинают проникать идеалистические взгляды Канта, Фихте, Шеллинга, а также таких реакционных философов-мистиков, как Штиллинг, Эккартсгаузен.

Из философских произведений, появившихся в России в конце XVIII в., большой интерес представляет анонимный трактат «О мире, начале его и древности», опубликованный в 1784—1785 гг. в журнале Новикова «Покоящийся трудолюбец» . Этот трактат написан в духе философов-материалистов второй половины XVIII в. Правда, автор спешит застраховать себя от возможных преследований со стороны церкви, заявляя, что не имеет «другого намерения, кроме того, чтобы исторически только показать, что думали до нас о сотворении мира и происхождении рода человеческого» (II, 414). Но, излагая воззрения древних мыслителей, автор вольно или невольно высказывает свое отношение к ним.

Особенно примечательно, что автор высоко оценивает космогонические воззрения древнегреческих мате-риалистов Фалеса, Аиаксимена и Анакоимандра, Герак-лита и Анаксагора, а также взгляды античных атомистов Левкиппа, Демокрита, Эпикура, Лукреция и др. Автор с сочувствием останавливается на тех местах в учении древнегреческих материалистов, где они говорят, что мир никем не создан и существует вечно, что он беспределен в пространстве, а миров в космосе бесчисленное множество.

Автор трактата умело использовал страницы «Покоящегося трудолюбца» для пропаганды материалистического учения древних философов о неуничтожимое™ материи и материального мира в целом и о возможности гибели лишь отдельных миров. В этом и заключается огромное значение трактата.

Когда на Западе и в России стали распространяться субъективно-идеалистические кантианские идеи, то в числе первых, кто выступил с критикой их слева, были Лубкин и Осиповский. В этом отношении заслуживают внимания «Письма о критической -философии» (1805) и «Начертание логики» (1807) Лубкина, «О пространстве и времени» (1807), «Рассуждение о динамической системе Канта» (1813) Ооиповского.

В «Письмах» Лубкин доказывает, что кантовский априоризм страдает произвольностью и бездоказательностью и ведет к «философическому самоотречению».

Лубкин решительно возражает против кантовского деления объективно существующих предметов на «вещи в себе», которые будто бы недоступны человеческому познанию, и на явления, с которыми человек только и имеет якобы дело (см.

По мнению Лубкина, если согласиться с Кантом, что понятия времени и пространства существуют только в нашем представлении, что они «основаны в нашей душе» и не являются отвлечением от реальных предметов, то «мы о предметах не более будем иметь познания, как сколько они ограничивают (modificieren) сии души нашей понятия о времени и пространстве; иначе говоря, мы чувствуем и познаем не вещи, а изменения находящихся в нас понятий о времени и пространстве» (II, 8).

Время и пространство наряду с материей Лубкин и Осиповский считали объективно существующими, доказывая, что их нельзя рассматривать в отрыве от ма- териальных предметов, ибо они не формы созерцания, а «необходимые принадлежности бытия вещей».

«Что ж касается 'до времени и пространства,— писал Лубкин, — столь тесно соединенных с представлением каждой вещи, то оные не суть ли паче необходимые принадлежности бытия вещей, нежели свойство или образ наших о вещах представлений?.. И в чем будет состоять бытие вещи, когда она сама в себе будет нигде, никогда?» (II, 12).

Не менее решительны возражения и Осиповского против кантианского учения о времени и пространстве.

Приведя убедительные примеры, опровергающие кантовский априоризм относительно времени и прост-ранства, Лубкин и Осиповский резюмируют свои выводы, настаивая на том, что бытие вещей немыслимо вне пространства и времени, что предметный мир может существовать только во времени и пространстве, что время и пространство есть «образ» (форма) бытия.

В связи с проблемой времени и пространства Лубкин ставит вопрос: откуда человек черпает понятия о конечном и бесконечном в природе? По мнению Канта, «конечные вещи не могут нам дать понятия о бесконечной величине, о бесконечной делимости. Но понятие пространства заключает в себе понятие бесконечного протяжения, бесконечной делимости. Следовательно, понятие о пространстве получено не от конечных вещей, каковы суть все чувствуемые предметы, но основано в самой душе» (II, 13).

Приведя это субъективно-идеалистическое положение Канта, Лубкин возражает против него, противопоставляя кантовскому априоризму материалистическую трактовку:

«Очень справедливо, что конечные вещи сами по себе и непосредственно не могут дать нам понятия о бесконечном.

Уже в самой постановке вопроса о противоречивости (антиномичности) конечного и бесконечного у Луб- кина чувствовалась живая диалектическая мысль, которая была свойственна философии Канта в учении об антиномиях. При этом Лубкин апеллировал к так называемому закону воображения.

«По закону воображения, — писал он, — всегда противоположенные между собою понятия одно другое возбуждают. Почему непосредственно понятие конечности возбуждает или рождает понятие о бесконечности. Но сей закон воображения откуда получил свое начало, как не от ощущения многоразличия и противоположности в предметах?» (II, 13—14).

Однако, критикуя Канта, Лубкин не мог по достоинству оценить диалектическую природу кантовских антиномий, не понял их глубоко прогрессивного значения в истории философии.

Лубкин и Осиповский возражали против того, чтобы рассматривать движение, покой, форму (фигуру), все части прикладной математики только как нечто мысленное, не имеющее отношения к предметам. Они считали, что движение, покой, форма существуют в самих предметах, что математические понятия являются отвлечением от окружающей действительности.

В «Рассуждении о динамической системе Канта» Осиповский выступает в защиту опытного естествознания, против априоризма в науке, он высказывается за то, чтобы не навязывать a priori законы природе, а выводить их из нее самой на основе всестороннего и глубокого изучения действительности.

С помощью математического метода, по Осиповско- му, проверяется, насколько достоверно или недостоверно понимают люди законы природы.

Осиповский был сторонником атомистической теории строения материи. Однако он считал, что атомы (стихийные вещества), из которых состоят все тела, не являются пределом делимости материи. Он не исключал того, что по мере развития химии, возможно, удастся обнаружить делимость самих атомов (сім. 11,163—164).

Отношение к «динамической системе» Канта носило у Осиповского односторонний характер, мыслитель обходил молчанием вопрос о вечности материи и ряд диалектических идей, высказанных Кантом при разра-ботке им динамической теории.

Другой просветитель, Пнин, по существу рассматривал время по-пыотоновски, как нечто существующее независимо от природы и мировых тел. Время изображалось мыслителем как своего рода «непостижимая пучина веков», которой подвластны окружающая нас природа и все мировые тела, растительные и животные царства, а также человек. Пнин указывал, что отдельные миры возникают, развиваются и гибнут, тогда как время остается неуничтоженным, оно не имеет ни начала, ни конца, оно существует даже тогда, «когда еще ничто рожденья не имело».

Жизнь отдельных планет, народов и царств и тем более отдельного человека по сравнению с вечностью времени представляет, по Пнину, только «единой жизни миг». Время объективно, «неискоренимо», его нельзя ни на мгновенье замедлить или ускорить. Что касается мирового пространства, то оно, по Пшшу, заполнено тончайшей материей, так называемым эфиром, в котором вращается «эфирных множество миров».

В философской оде «Солнце неподвижно между планетами» Пнин в художественной форме пропагандирует гелиоцентрическую теорию неба, бесконечность вселен-ной, бесчисленность миров.

Природа, доказывал Пнин, являет собой «бытий всех зримых обща мать» (I, 232), т.

Материалистические воззрения Осиповского, Пнина. Лубкина и других просветителей не были свободны от деистических непоследовательностей. Это особенно заметно у Лубкина в «Рассуждении о том, возможно ли нравоучению дать твердое основание независимо от религии» (1815) и в «Начертаниях метафизики» (1818— 1819), у Пнина в его философских элегиях.

Однако бога Пнин рисует не с позиций ортодоксального христианина, а с позиций вольнодумца. Он не трепещет перед богом, не испытывает перед ним покорности и смирения, а ставит ядовитые вопросы о том, почему же бог допускает угнетение человека человеком, почему в обществе господствуют бедствия и страдания, проливаются слезы и кровь невинных. При этом поэт- философ говорит, что не может ни увидеть, ни постигнуть существа бога, а только воспринять его на веру. Чтобы постигнуть существо бога, человек сам должен стать богом, а пока этого нет, «народы ропщут на творца».