Вопросы логики и теории познания

В 1807 г. Лубмии выпустил в свет «Начертание логики». Предметом логики он считал «изыскание истины». Логика, говорил мыслитель, является «наукою здраво и основательно судить о вещах, а не искусством ученого тонкоумия, к чему очень немногие имеют время» (If, 26).

Лубкин утверждал, что познание совершается трояким образом: историческим, математическим и философским. Под историческим он имел в виду познание, получаемое от окружающих предметов посредством воздействия их на чувства. Этот вид познания он считал «первым и нижайшим», которое предшествует другим видам познания. Математическое познание является более сложным и потому более высоким по сравнению с историческим. Здесь уже познается количество, про-тяженность, состав предметов, а также их «двигательные силы». Философское познание — высший вид познания. Именно с его помощью познаются «причины какой-либо вещи», а также связь, союз и отношения вещей. Решающее место у Лубкина отводится разуму, который опирается на данные чувства как исходные положения.

«Итак, философствование состоит в объяснении бытия, состояния и качеств вещей или в сравнении между собою уже приобретенных общих сведений о вещах, дабы посредством оного можно было вывести новую какую-либо истину, которая была дотоле нам еще неизвестна или недовольно известна и томна» (ТІ, 31).

На вопрос, кого же можно считать философом, Лубкин отвечал, что только того, кто дает объяснения «причинам множайших», а не одним единичным вещам, кто «приобрел навык и легкость судить о представляющихся нам вещах правильно и достаточно и который удобно может усматривать, что в какой вещи может быть почтено за истинное, и таковые свои рассуждения твердо доказывать» (II, 32).

Однако такое определение философии все же Лубкина не удовлетворяло.

«...Судя но нынешнему состоянию и содержанию философических наук, — писал Лубкин, — можем мы назвать философию системою тех сведений, которые человеку яко человеку знать нужно для снискания благополучия» (II, 32). При этом он ссылается на древнегреческих философов, которые считали философию любовью к мудрости, а сама мудрость трактовалась ими как «умение достигать благополучия». Но чтобы достигнуть благополучия, человеку необходимо хорошо знать «свою природу» и природу тех вещей, которые его окружают.

Перед философией Лубкин ставит задачу выяснить, понять и объяснить, что представляют собой человек и окружающие его вещи, откуда они произошли, каково их назначение. Поэтому философию Лубкин делит на теоретическую, или умозрительную, которая учит о свойствах вещей, и практическую, или деятельную, которая дает нравственные правила и наставления для повседневного поведения, для жизни в обществе.

Лубкин отдавал себе отчет в том, что и богословие ставит в своем учении «почти» те же вопросы, что и философия, но к их решению оно подходите диаметрально противоположных позиций, с позиций откровения, воспринимаемого на веру, а не человеческого разума и опыта о «естестве вещей». Чтобы не вызвать нападок со стороны церковников, Лубкин в весьма осторожной форме проводит отличие философии от богословия.

В споре между материалистами и идеалистами о взаимоотношении души и тела Лубкин склоняется к материализму. Он считал, что душа есть порождение материального субстрата и находится в прямой зависимости от последнего. «Самих себя мы ощущаем чрез самих же себя, а вещи внешние — посредством чувственных органов нашего тела. А посему не можем не допустить некоторого весьма тесного союза между душою и телом, по силе коего душа наша некоторым образом зависит от тела» (II, 38).

Однако Лубкин не сводил духовную деятельность к пассивному восприятию действительности или к пассивному ее отражению.

Одним из признаков активности души Лубкин считал внимание, которое есть не что иное, как «склонность и расположение души познавать какую-либо вещь преимущественно перед прочими». Внимание, как таковое, не беспричинно и не произвольно. Разбирая вопрос о человеческих способностях, о воображении и памяти, Лубкин полагал, что они основываются на ассоциации идей, или их сопряжении.

Проявление умственных способностей немыслимо без определенных идей или понятий, которые хотя и возникают в голове, но сами в итоге определяются внешними предметами.

«Под словом идея вообще,— утверждал Лубкин,— разуметь надлежит всякое в душе сознание или ощущение того, что от души отлично. Но поелику предметы, о которых в душе бывает сознание, суть многоразличны, то оттуда 'происходят и разные виды идей» (II, 45).

В свою очередь идеи Лубкин делил на чувственные и разумные, простые и сложные, особые и отвлеченные. Поскольку дуіпа не может помнить все однажды возникшие идеи, то она соединяет идеи, имеющие сходные черты или «общие приметы», распределяет их на известные классы или разряды. Общие понятия образуются путем отвлечения от конкретного.

По отношению же к мыслящему субъекту идеи, говорил он, бывают истинные и ложные, ясные и темные, раздельные и слитные, достаточные (полные) и недо-статочные (неполные), соразмеренные и несоразмерен- ные, поверхностные и подробные, отрицательные и утвердительные.

Совершенство, или «доброта», идей определяется тем, насколько они являются яспыми и полными или достаточными и подробными. Для приобретения ясного и достаточного понятия о вещах необходимо иметь «искреннюю наклонность души к познанию» и достаточное внимание, а также «совершенство чувств» (если дело идет о чувственных предметах) или довольно образованный и подготовленный разум (если познанию подлежит то, что недоступно чувствам).

В специальном разделе своей книги Лубкин доказывал, что идеи обозначаются определенными словами, или терминами.

Лубкин подробно останавливается на характеристике суждений, предложений, силлогизмов, говорит о их свойствах и особенностях. Он убежден в том, что отрицательные суждения дают нам неполные и недостаточные понятия о вещах, поэтому «любителю истины долж- но более стараться о приобретении суждений утвердительных, нежели отрицательных» (II, 59).

Понятие об истине и действительности чего-либо, по Лубкину, мы основываем: «1) посредством внутреннего нашего чувства, или сознания; 2) посредством чувств внешних; 3) посредством раздробления идей и соображения оных; 4) посредством очевидной нелепости противного положения и, наконец, 5) посредством свидетельства других людей, которым мы должны верить» (II, 76).

•Под «внутренним чувством» Лубкин имел в виду наш разум, или «собственное сознание души», которое удовлетворяет нас как в собственном бытии, так и в том, что в нас и с нами происходит.

Он полагал, что это «внутреннее чувство» является надежнейшим источником всего того, что с человеком и в самом человеке совершается. Но человек подвержен разным страстям, болезням, которые ведут к неправильным, искаженным представлениям. Поэтому нельзя слепо полагаться на «внутреннее чувство», а необходимо сверять его со свидетельством других людей, не проявлять торопливость и пристрастие. Лубкин стоял на позициях материалистического сенсуализма, заявляя, что .если «внутреннее чувство», т. е. разум, удостоверяет нас в том, что с нами и в нас происходит, то «чувства внешние удостоверяют о бытии вещей, вне нас находящихся, и показывают нам качества оных. Чувства внешние находятся в известных органах нашего тела, перемены в коих, происходящие от действия внешних предметов и ощущаемые чувством внутренним, доставляют нам об сих предметах сведение» (II, 78).

Лубкин подвергает принципиальной критике точку зрения скептиков (или, по его терминологии, «сцепти- ков»), которые сомневаются в существовании внешнего мира и «утверждают, что наши внешние чувствования не імогут нас уверять о бытин внешних предметов, а еще менее об их подлинных качествах» (II, 79).

Лубкин полагал, что чувства, если они находятся в нормальном состоянии, дают нам верное изображение внешних предметов, так как «чувства наши назначены для того, дабы посредством оных могли мы получать о внешних вещах сведение» (II, 80).

Лубкин решительно возражал тем, кто подобно Лок- ку доказывал, что вторичные качества — «тоны, вкус, запах, степень мягкости или твердости тел и проч.

«Из сего, однако ж, никак еще заключать неможно, что оные в рассуждении вещей суть ничто или что вещи вовсе по имеют тех качеств, с каковыми представляются. Искусственное превращение цветов, напр[имер] из голубого в зеленый, в красный пли желтый, доказывает, что и вещи нечто в себе имеют, почему производят в нас о себе такое, а не другое чувствование» (II, 10).

Прп этом Лубкин добавлял, что, говоря о том или другом качестве вещи, мы не знаем точцо, в каком ко-личественном соотношении находятся между собой объективное содержание предмета с субъективным пред-ставлением его в нашем сознании. Но, несмотря на это, вторичные качества объективны, они присущи самим предметам, а не только нашим чувственным представ-лениям.

Лубкин ставит вопрос «о заблуждениях, предрассудках и обманчивостях», усматривая причины заблуждений в самом человеке или вне его.

К заблуждениям он относил «обманчивые доводы и паралогизмы», когда случайное берется за существенное, допускаются мнимые доводы, истинный средний термин в силлогизме подменяется мнимым и т. д.

Но в вопросе о критерии истины Лубкин целиком стоит еще на позициях метафизического материализма. Правда, он немало говорит о значении «опытного познания», но подобно другим домарксовым материалистам по существу сводит его к чувственным восприятиям, экспериментам и наблюдениям.

Однако человеческое познание, по Лубкину, не может удовлетвориться только чувственным познанием и наблюдением, не может остановиться на этом. Люди хотят знать не одну внешнюю сторону предметов, но и их сущность, их внутреннюю природу, а также взаимо- отношения между «наружным» и «внутренним», их причины. И здесь на помощь чувствам приходит разум, логическое мышление.

Лубкин высказывался за сочетание практических познаний и умозрений, на которых основаны, доказывал он, все достижения физических наук, их, так сказать, зрелость.

Лубкин призывал не бояться встречающихся затруднений в познании действительности и не останавливаться перед ними, «не ослеплять себя тщетным самолюбием, что мы уже достигли истины», а помнить о том, что наше знание безгранично, что мы постоянно приближаемся к истине.

Как сторонник материалистической теории познания и один из первых критиков гносеологического скептицизма и агностицизма, А.

теории логических учений.

* * *

Философские, социологические и общественно-политические идеи разобранных нами мыслителей были далеко не одинаковы. У каждого из них есть свои осо-бенности. Однако, как мы видели, у них есть и много общего. Прежде всего их объединяет искреннее сочувствие угнетенному народу, стремление путем распространения в стране просвещения и через внедрение высоких нравственных идеалов убедить правящие сословия отказаться от крепостного права и всех сословных привилегий, проявить заботу о благе народа. Социоло-гические концепции просветителей покоились на теории естественного права и общественного договора, из которой они делали антикрепостнические выводы. В области философии мыслители проповедовали в основе своей материалистические идеи, которые, однако, нередко страдали деистической ограниченностью и непоследо-вательностью.

Своим философским, социологическим и общественно-политическим учением просветители конца XVIII— начала XIX в. подготовляли идейную почву для декабристов.

Развитие философской и общественно-политической мысли в России в период после появления «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева и до работ декабристов мало изучено в нашей литературе и еще меньше известно широкому кругу читателей Настоящее издание до известной степени восполняет этот пробел и знакомит читателя с совокупностью произведений русских просветителей конца XVIII — па- чала XIX в.

Большинство включенных в этот двухтомник про-изведений не издавалось со времени их первой публи-кации и представляет библиографическую редкость. Впервые публикуются рукописи Ф. В. Кречетова «План юридический (том первый)» и В. В. Попугаева «О бла-гополучии народных тел»; впервые также увидит свет на русском языке диссертация А. С. Кайсарова «Об освобождении ¦крепостных в России». В издание пе вошел труд В. Ф. Малиновского «Рассуждение о войне и мире», поскольку он за последние годы публиковался дважды: в Избранных общественно-политических сочинениях В. Ф. Малиновского (М., 1958) и в сборнике «Трактаты о вечном мире» (М., 1963). Некоторые работы, хронологически относящиеся к предшествующему периоду, но оказавшие большое влияние на просветителей конца XVIII в. и никогда не издававшиеся или не перепечатывавшиеся, помещены в приложении ко второму тому. Пользуясь случаем, выражаем признательность со-трудникам сектора истории философии народов СССР Института философии АН СССР за ценные советы, сде-ланные при подготовке данного издания к печати.

Разумеется, настоящее издание не претендует на полноту, а лишь кладет начало систематической публи-кации произведений, относящихся к интересному и насыщенному сложной борьбой периоду в истории передовой философской и общественно-политической мысли в России.

И. Я. Щипаное