Конструктор восьмого дня

Носемь дней в Италии рядом с Евгением Михайловичам liih'iiгом на пограничье московской весны и апеннин- , н п.чі і era 1980 года остаются днями ежемгновенных 1/1 ііш і гний И не только потому, что это Италия, до того ис шнкінная мною, но и потому, что комментатор моих первых впечатлений, не ставших еще частью моего созна-нии, он.

иг Н>ЗЯ...

И здесь же, в Милане, в трапезной монастыря Санта- Wирич делле Грацие, происходит встреча иного рода — общественного Леонардо (XV век) с огнем рукотворным, ирчнувшим с безоблачного неба века нынешнего. Бомба чинившей войны бесцеремонно вторгается в столь же рукотворную «¦Тайную вечерю» и тяжело ранит ее участников.

Искусство и жизнь (в данном случае антижизнь) не тлько рядом, а в неистребимой взаимоотраженности, и странно необходимом со-бытии.

Вечерняя тайна культуры...

Реальность, которую творит Евгений Богат ,— особая реальность. Да и материал, в котором живет и работает он, тоже особенный. Если писатель в привычном смысле этого слова вносит порядок в мировой хаос, то писатель Евгений Богат имеет дело с уже созданной гармонией. Это, с одной стороны, состоявшаяся человеческая мысль (прежде всего мысль художественная), с другой — документ-судьба, свидетельство конкретной жизни с невымышленной фамилией, именем, отчеством. Почти бесплотная от несчетных обозреваний улыбка Джоконды и плот-ное судебное дело Вячеслава Станиславовича Залецило\ который хотел, истово и тщетно, лишь одного: привнести в блеклые будни города Зарайска светлый лад любительского духового оркестра — наперекор темной воле наж- дачно-немузыкального районного начальства. Не выдержал и сорвался... И вот — суд над устроителем праздника, над его духовой — духовной! — музыкой.

Тайна зарайская, ночная...

И это.

Гармония высшего порядка...

Гармонический, универсальный человек писатель Евгений Богат. Бытийно-литературный герой грядущей жизни в грядущей культуре. Открытый всем временам и всем сторонам, духовно незавершимый — таким он остается в памяти.

1 Богат. Евг. Мастер праздника.— В кн.: Урок. М., Сов. писа-тель. 1982.

в

"// Польше всего боится, если про него скажут, что ч/.и п. для него наслаждение, а не труд». Напрасно 1ч 41 и .» Перечь культуру, участвовать в восьмом дне тво-рении*. просит нас Евгений Михайлович по праву че- пчігмі. делающего это человеческое, принципиально не (пи*пшенное дело.

(hi участвует в восьмом, не библейском дне...

Книги «Мир Леонардо» сейчас перед вами.

.tru произведение — для медленного, пристального чгения. При чтении поспешном, поверхностном можно имичить событие, но упустить прекрасные мгновения і/іиінерсального опыта ума и сердца в их невозможной армонии. А остановить эти мгновения, запечатлеть их к пі крытом сознании и чуткой душе — первое дело каждого, KID возьмет книгу.

Прочитав то, что написалось, я понял: все глаголы, ти іивленные мною в прошедшем времени, следует немедленно перевести в настоящее. И перевел: потому что ніким вызывающе живым я продолжаю видеть Евгения Михайловича, со-беседовать глаза в глаза и со-чувство- іііііь с ним душа в душу.

Прошлое обретает новизну и свежесть настоящего.

И тут я вспоминаю вот что.

Приблизительно за месяц до его внезапного ухода я тонн) к Богату, чтобы прочитать ему свое новое стихо- пюрение «Последний глагол». Оно ему близко, потому чю о нем.

быть, именно потому многократно оживающему в своих творениях, которые теперь уже навсегда в настоящем... Простите: воспроизведу стихотворение целиком:

От первого лица во времени прошедшем Непредетаиим глагол — единственный причем. «Я умер» —

Так сказать дано лишь сумасшедшим.

Что любят прихвастнуть намного раньше, чем

Свершить глаголом сим означенное дело.

А тут иное все.

Вкруг пальца смерть обвел.

Отпело. Отжило. Отбыло. Отболело.

Отпеть. Отжить. Отбыть.

Но не сказать глагол.

А вот покуда жил, то пребывал я между

Деянием и тем. что им я называл.

Любил и целовал.

Но к строкам писем нежных

Целую и люблю

Всегда я прибавлял.

Я умер, не назвав того, что сам исполнил. Как птица, как душа, как выдох или вдох, Как песенка, как рог. что до краев наполнен Мнджари золотым. Или как дай вам бог.

Но прежде чем уйти в чистейшее деянье. Все имена дела в реестр последний свел. И перецеловал все вещи мирозданья. И лишь тогда отбыл в несказанный глагол.

Переназвал, перечувствовал, переосмыслил... Пережил мирозданье, как впервые увиденное.

Так начинается ренессансный человек. Не так ли начинался великий Леонардо — конструктор неосуществленных, хотя вполне сбыточных проектов, богатых бессчетными возможностями, но бедных единичными воплощениями; художник единственной на целый мир улыбки

К

w чип этой женщины, но бесконечно значимой и потому .mm тонной? Но улыбка эта для каждого, кто смотрит. . <чшч она предназначена в каждый данный миг только ми Гак устанавливается согласие с чужой — дальней и ні чкнутой— душой, на мгновение открывшейся, чтобы і і. и щгь и услышать. Это и есть мир совпадающих душ н несовпадающих умов, какими, впрочем, и надлежит •/,1 ih умам и душам.

•хНы — Джиоконда, которую надо украсть!» — скажет шрик Маяковский своей Марии, сверив ее с общезначим/,їм образцом...

Свершились времена, сошлись судьбы, спутались ipnr/ы влюбленных: Владимир — Джоконда — Мария — Леонардо — Евгений.

Замечу в скобках: Джоконда, как свидетельствует очередная сенсация в леонардоведении. оказалась некоей Изабеллой Гуаланди. Но что с того, если про- •и гния картины длятся именно в сфере духа, безразличного к позирующей «натуре»!

Мир Леонардо — мир со-существующих в одном времени и в одном пространстве разных культур, автоном- ні'і v сознаний, суверенных личностей. В нашем времени и в нашем пространстве. Но столь же реально — и на и ми' Италии XV века. И каждая личность при этом универсальна и уникальна одновременно.

Мы всматриваемся в Джоконду, но и она рассматривает нас. Писатель изучает Леонардо да Винчи, но и он ні меняет своего воссоздателя. В эту взаимопреобразую- щую работу мысли может включиться каждый из вас, кто начнет эту книгу читать. На границе миров: Леонардо ч нашего, в котором продолжает жить в слове писатель Евгений Михайлович Богат и все его нынешние и буду-щие читатели — его ровесники по удивлению и любви. Еео соавторы по его непрекращающейся жизни: в вас, во мне, в герое этой книги, в защищенных им человеческих достоинствах. Потому что, если последовать за Гёте, «жизнь — прекраснейшее изобретение природы, а смерть — искусственное средство, чтобы иметь много жизней».

«И очертанья Фауста вдали».

Одна из таких новых жизней писателя — этс? книга. Она из долгожданных жизней Леонардо — универсальное и удивительное дело-слово, сказанное и сделанное нашим замечательным современником, конструктором и работником Восьмого дня.

Вадим Рабинович Моей дочери Ирине посвящаю