Глава IIIФилософия любви

Ч

ерез надразумные подвиги веры, молитвы, смирения человек освобождает себя, выносит все содержание своего существа из стального шара времени и пространства и помещает его в Вечность и беспространственность.

«Любовь выше молитвы» , выше всех остальных добродетелей — настолько выше, насколько Бог выше всех добродетелей, потому что Бог есть любовь3.

Любовь есть сущность Бога, сущность Троиче- ского Божества, сущность христианства. Эта любовь есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: Возлюби ближнего твоего как самого себя . На этих двух заповедях основываются весь закон и пророки, все, кто истинно знают Бога и человека. На этих двух заповедях основываются и все жизни и учения всех православных Святых; на этих двух заповедях основываются и все жизни и учения всех христоликих героев Достоевского, основывается вся жизнь и учение также самого Достоевского.

Эти две заповеди едины по сущности. Первая — всегда первая и всегда наибольшая; вторая — всегда вторая. Вторая есть лишь зримое проявление первой, объективация лично обретенной Божественной любви. Любовь к людям онтологически обусловлена любовью к Богу; без первой вторая невозможна.

заповедь. «Вторая же подобная ей», т.е. возлюби ближнего твоего любовью = сущностью; любовью, которая соединяет твою сущность с сущностью ближнего твоего, которая делает из вас почти еди- носущностное существо. Возлюби ближнего твоего как самого себя. Как самого себя? А если я ненавижу самого себя из христианского смирения? Тогда «любить ближнего своего как самого себя» означало бы «ненавидеть ближнего своего как самого себя»! — Да, действительно означало бы это, если бы вторая заповедь не была сущностной эманацией первой, единосущной частью ее. Между тем, «как самого себя» означает: как твое «себя», как твое «я», которое пережило первую и наибольшую заповедь, которое всем сердцем сво-им, всей душой своей, всем умом своим, всей крепостью своей погружалось в глубины Божии и там обожилось. «Возлюби ближнего твоего как самого себя» означает: люби ближнего своего так, как любишь свое очищенное, обоженное «я»; люби ближнего своего в Боге, Богом и через Бога. — Только так становится понятной единосущность первой и второй заповедей, и загадочная вторая заповедь получает свою настоящую, вечную зна- чимосгь. «Иными словами: любить невидимого Бога і означает: покорно открывать пред Ним свое серд- ; це и ждать Его активного откровения, ждать, когда в сердце низойдет энергия Божественной любви. Причина любви к Богу есть Бог — causa diligendi ; Deum Deus est . Наоборот же, любить видимую тварь означает: позволять принятой энергии, чтобы она проявлялась через принимающего, проявлялась

вокруг него и вовне его так, как она действует в Троическом Божестве; означает: позволять ей, чтобы она переходила на другого, на брата.

Вне Бога любовь невозможна; вне любви познание Бога невозможно. ...Любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь . Человек, чтобы мог любить людей, человечество, тварь, должен всем сердцем своим, всей душой своей, всем умом своим, всей крепо- стию своей родиться от Бога = Любви. Тот, кто от Любви, — не может не любить. Тот, кто соединился с Богом, — не может не быть соединенным с людьми, сущностно соединенным. Кто удален от Бога, тот удален от людей. Чем некто ближе Богу, тем ближе он к людям. Это новозаветная истина, засвидетельствованная многовековым православ-ным опытом. «Представьте себе круг, — говорит великий благодатный философ, святой авва Доро- фей, — в средине которого центр и радиусы — лучи, которые исходят из центра. Представьте теперь, что круг — это мир, центр круга — Бог, а прямые линии (радиусы), идущие из центра к пе-риферии либо из периферии к центру — это жизни людей, пути жизней человеческих. Насколько святые, желая приблизиться к Богу, входят внутрь круга, настолько они становятся ближе к Богу и друг к другу. И насколько приближаются к Богу, настолько приближаются друг к другу; и насколько приближаются друг к другу, настолько приближаются к Богу. Так же понимайте и удаление. Когда удаляются от Бога и поворачиваются к внешнему, к периферии круга, ясно, что насколько удаляются от Бога, настолько удаляются и друг от друга; и насколько удаляются друг от друга, настолько удаляются от Бога. Такова природа любви: насколько мы находимся вовне и не любим Бога, настолько каждый из нас удален и от ближнего.

Эту богочеловеческую, опытную православную истину Достоевский неподражаемо обосновывает: христоликие герои его любят всех людей, любят всю тварь, ибо любят чудесного Бога-Христа; его христоборческие герои не любят людей, не любят мир, ибо не любят Бога, не любят Христа. Настоящая, истинная любовь — не только психический акт, зависящий от человека, но акт вечный, акт богочеловеческий, в котором непременно творчески участвует вечно живая Личность Христа. Чтобы человек мог любить людей любовью непреходящей, он должен прежде всего сделать

Христа душой своей души, сердцем своего сердца, умом своего ума, волей своей воли, жизнью своей жизни, любовью своей любви. Без Бога Любви невозможно по-Божьи любить. Христос несравненно выше, чудеснее всех остальных богов, потому что Он есть Бог-Любовь, и только потому. «Солнце любви горит в Его сердце, лучи Света, Просвещения и Силы текут из очей Его и, изливаясь на людей, сотрясают их сердца ответ- ною любовью» . Любовь — сущность Личности Христа и тем самым — сущность каждой человеческой личности вообще. Любовь Достоевского к человечеству и многострадальной твари есть только проекция и отсвет любви Достоевского ко Христу. Каждое ощущение любви, и мысль и слово, каждый подвиг любви в произведениях Достоевского имеет христоликий характер, доносит благовоние души Христовой. Достоевский знает тайну чудесной Личности Христа, знает тайну Божию: любовь есть определение Бога, выражение Бога; Богочеловек есть выражение человека. Любовь соединяет до единосущности Бога с человеком: человек весь рождается от Бога и Богом; любовь означает непрерывное рождение от Бога, непрерывное генетическое единство с Богом . Любовь есть Бог, потому она всесильна, безмерна и бесконечна. Если есть Бог-Любовь, то нет на этой планете причин для крайнего, самоубийственного от-чаяния, нет места страху за смысл жизни и смысл вселенной. Бог есть любовь. Поэтому старец Зосима учит: «Ничего не бойся, и никогда не бойся,

И не тоскуй. Только бы покаяние не оскудевало в тебе — и все Бог простит. Да и греха такого нет и не может быть на всей земле, какого бы не простил Господь воистину кающемуся. Д а и совершить не может совсем такого греха великого человек, который бы истощил бесконечную Божию любовь. Али может быть такой грех, чтобы превысил Божию любовь? О покаянии лишь заботься, непрестанном, а боязнь отгони вовсе. Веруй, что Бог тебя любит так, как ты и не помышляешь о том, хотя бы со грехом твоим и во грехе твоем... <...> Иди же и не бойся. На людей не огорчайся, за обиды не сердись. Покойнику в сердце все прости, чем тебя оскорбил, примирись с ним воистину. Коли каешься, так и любишь. А будешь любить, то ты уже Божий... Любовью все покупается, все спасается. <...> Любовь такое бесценное сокровище, что на нее весь мир купить можешь, и не только свои, но и чужие грехи еще выкупишь» . По природе своей любовь — вселенская, соборная и собирающая сила. Она — центростремительная сила, которая всю душу вселенной притягивает к Богу, этому вечному центру великой тайны жизни. Всякая тварь есть воплощенный замысел Божий, поэтому всякая тварь богоустремленна, тоскует по Творцу своему и Отцу своему. Любовь имеет чудесную способность в каждом человеке и в каждой твари обнаруживать то, что есть Божие, что совершенно. Любовь... есть совокупность совершенства , совокупность всего того, что есть совершенно в человеке, в твари, в человечестве, во вселенной. Совершенно же в человеке и в твари то, что боголико и богоданно, что от Единого Совершенного. Любовь связывает, сливает, соединяет боголикие души, рассеянные по человеческим телам, и Божии замыслы, рассеянные по всем тварям. Будучи сущностью Бога, любовь является непременно и сущностью человека, так как Бог не был бы Богом любви, если бы любовь не сделал сущностью человека. Бог есть любовь — это пер-вая и наибольшая новость христианская; вторая же подобная ей: человек есть любовь. Без любви Бог не есть Бог; без любви человек не есть человек. Любовь делает Бога Богом и человека человеком. Без любви Бог — ничто; во всяком случае, ничто для измученных обитателей нашей планеты; без любви человек — ничто. В любви и любовью личность единственно возможна: любовь является сущностью, содержанием и выражением личности. Без любви «я» есть ничто; а если нечто, то это нечто — хаотичная масса бессмысленных сенсаций и ненужных болей. Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я НИЧТО22. Даже если я всезнающий, даже если добыл все знания, даже если постиг все тайны, я — ничто, коль не имею христоликой любви. Через подвиг богочеловеческой любви христоустремлен- ная личность воскресает из гроба безличного ничто, из гроба небытия в жизнь Всебытия, в жизнь

Вечной Любви. Категория небытия и смерти побеждена: личность вступает в жизнь благой и кроткой Вечности — этой единственной категории любви, спасается от ужасного метафизического ничто и этернизирует, увековечивает себя. Без любви нет личности. В подвиге веры человек более всего чувствует себя как такового, свою безличность; в подвиге любви христоликой он более всего чувствует Бога и Его Личность, ибо любовь — единственная сила, которая открывает Лице Бо- жие, которая показывает и доказывает Бога личностного, которая делает человека способным на личное общение с Богом, на общение лицем к лицу , на постоянное единство с Богом. Человек, который любит богочеловеческой любовью, никогда не перестает, не умирает, ибо христоликая лю-бовь никогда не перестает, никогда не разочаровывает , Эта любовь бессмертит человека, вводит его в то, что есть совершенное , что никогда не умирает, что делает личность вечной. Бог через любовь стал человеком, чтобы человек через любовь стал Богом, но Богом не по природе, а по благодати. Обретая богочеловеческую любовь, чело-век через нее обретает все богочеловеческие добродетели, все богочеловеческие чувства и помышления. Бог любовью мыслит; человек, который любит христоликой любовью, тоже любовью мыслит; Бог любовью чувствует; человек, который }¦ любит, тоже любовью чувствует; Бог любовью живет и любовью познает; человек, который любит, тоже любовью живет и любовью познает. Любовью мыслить, чувствовать, жить, познавать — это Божий, богочеловеческий, православный образ жизни. Христос Свою богочеловеческую любовь сделал не атрибутом, а сущностью человеческой личности — в этом главное Его деяние. До Него любовь была касательной на круге человеческой жизни; после Него она становится центром жизни, центром личности и общества. Он сделал любовь сущностью и способом существования личности и общества, сущностью и способом богопо- знания и человекопознания. Любовь — не только чувство, но и сущность духа, души и воли; она — главная творческая сила, которой личность новозаветная составляет себя. В любви заключается тайна новозаветной гносеологии, тайна чудесной Личности Христа. Богочеловеческая любовь явля-ется новым путем познания: люби, чтобы познал; будь любим, чтобы был познан. Истинное знание зачинается в любви, возрастает любовью, достигает своего совершенства любовью. На всех ступенях своего развития знание полностью зависит от любви. «Я люблю» означает «я знаю». Знание есть эманация любви. Вся сущность и все наитон-чайшие нюансы философии познания содержатся в философии любви. Если любишь христоли- кой любовью, ты — истинный философ, и знаешь тайну, и постигнешь тайну мироздания. Любовь есть Божия философия; Бог любовью «философствует»; Бог любовью божествует-владычествует, поэтому в христианстве любовь является единственной силой, которая создает истинных философов, которая полностью решает вечные проблемы.

Христоустремленный Достоевский личным опытом своей бурной великомученической души познал, что христоликая любовь является единственным средством, с помощью которого могут разрешиться вечные проблемы, «проклятые проблемы» существования Бога и существования души. «Личное бессмертие и Бог — это одна и та же идея» , — пишет он. Разумом, дискурсивно и диалектически эту идею невозможно доказать. Перед страшной тайной ее все человеческие пророчества, все человеческие языки, все человеческие знания обесцениваются, исчезают, перестают быть действенными — лишь любовь не перестает быть действенной, лишь христианская любовь не разочаровывает, а решает то, что никто решить не может — решает проблему веры в Бога и в бессмертие души. Но решает ее не путем логических доказательств, а путем непосредственной личной внутренней убежденности, которая обретается опытом активной любви, переживанием христоликой любви как сущности и способа существования своей личности.

Невозможно доказать существование Бога, бессмертия души и будущей жизни, — учит христо- ликий философ Зосима. — «„.Убедиться же возможно.

Как? Чем?

Опытом деятельной любви. Постарайтесь любить ваших ближних деятельно и неустанно. По мере того как будете преуспевать в любви, будете убеждаться и в бытии Бога, и в бессмертии души вашей. Если же дойдете до полного самоотвержения в любви к ближнему, тогда уж несомненно уверуете и никакое сомнение даже и не возможет зайти в вашу душу. Это испытано, это точно»27.

Это испытано и доказано многовековым опытом православных подвижников и исповедников. Опытом христоликой любви человек обретает истинное, опытное познание, что Бог = Любовь и что его душа христолика и бессмертна. Когда человек сделает богочеловеческую любовь сущностью своей личности, тогда он чувствует Богом, мыслит Богом, живет Богом, познает Богом; тогда он чувствует, что каждую его мысль, каждое его чувство Бог продолжает до бессмертия, до вечности; тогда он чувствует и осознает себя через Бога, чувствует и осознает, что его самоощущение — богоощу- щение, что его самосознание — богосознание. Христоликие герои Достоевского являются неопровержимым доказательством этого. Они христоликой любовью живут; они через нее познают себя и Бога; каждое чувство их, каждая мысль, желание и деяние излучают эту любовь, которая и в душах других людей порождает чувство Бога и бессмертия. Любовь, Бог, бессмертие души для них неразделимы и являются синонимами — причем не только как понятия, но как живое чувство, как живая и абсолютная реальность.

Через христоликую любовь личность человеческая возрастает к незаменимо чудесному идеалу человечества — к Богочеловеку, возрастает за счет возрастания любви, пока не вырастет в человека совершенного, в меру полного возраста

37 Братья Карамазовы. С. 68 — 69.

Христова2®. К полноте н окончательной реализации своей личности человек приходит в том случае, когда возрастает возрастом Божиим , а не человеческим. Через богочеловеческие добродетели человек возрастает до наивысшего синтеза личности — до богочеловеческой любви, ибо она есть наивысший синтез личности, она последним и окончательным соединением соединяет человека со Христом. Без этой любви человек всегда остается полу-человеком, недо-человеком и не-человеком. И не только: без нее человек — «без сущности, ничто» , человек без сущности личности. «Любовь — это "да", которое "Я" говорит себе; а ненависть — это "нет" себе. Непереводимо, но ёмко Р. Хамер- линг выражает эту идею в формуле: любовь есть "das lebhafte Sich — selbst — bejahen des Seins" / "живое себе самому "да" существа"» .

Существо Божие, существо человеческое, существо всякое обусловлено любовью. Любить — значит существовать. Бог есть вечное Существо, потому что Любовь — Его сущность, потому что Он в каждый момент Свой — абсолютная Любовь. Это откровение принес миру Христос. Любить христоликой любовью — значит еще здесь, на земле, жить вечной жизнью, победить смерть и быть бессмертным. Любить — значит воскреснуть из мертвых в жизнь бессмертную; не любить — значит быть мертвым и остаться в смерти. Мы знаем, что мы перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев; не любящий брата пребывает в смерти .

Христоустремленная душа Достоевского вся восхищенно проникнута чувством и убеждением, что любить — значит существовать. Жизнь человеческой личности сущностно обусловлена любовью. Достоевский отождествляет «я есть» с «я люблю». Если люблю, то я есть; если не люблю, то меня нет. Но наш христоустремленный славянский апостол на крыльях своей христолюбивой души возносится в херувимские высоты апостола Любви и открывает нам великую истину, бого- человеческую истину, что ад — невозможность любить.

«Отцы и учители, — говорит Достоевский устами своего христоликого Зосимы, — мыслю: "Что есть ад?" Рассуждаю так: "Страдание о том, что нельзя уже более любить". Раз в бесконечном бытии, неизмеримом ни временем, ни пространством, дана была некоему духовному существу, появлением его на земле, способность сказать себе: "Я еемь и я люблю". Раз, только раз, дано было ему мгновение любви деятельной, живой , а для того дана была земная жизнь, а с нею времена и сроки, и что же: отвергло сие счастливое существо дар бесценный, не оценило его, не возлюбило, взглянуло насмешливо и осталось бесчувственным. Таковой, уже отошедший с земли, видит и лоно Ав- раамово, и беседует с Авраамом, как в притче о богатом и Лазаре нам указано, и рай созерцает, и ко Господу восходить может, но именно тем-то и мучается, что ко Господу взойдет он не любивший, соприкоснется с любившими, любовью их пренебрегший. Ибо зрит ясно и говорит уже сам: "Ныне уже знание имею и хоть возжаждал любить, но уже подвига не будет в любви моей, не будет и жертвы, ибо кончена жизнь земная и не придет Авраам хоть каплею воды живой (то есть вновь даром земной жизни, прежней и деятельной) прохладить пламень жажды любви духовной, которою пламенею теперь, на земле ее пренебрегши; нет уже жизни, и времени более не будет! Хоть бы и жизнь свою рад был отдать за других, но уже нельзя, ибо прошла та жизнь, которую возможно было в жертву принесть, и теперь бездна между тою жизнию и сим бытием» .

Любовь — это жизнь и истина, вечная жизнь и вечная истина, потому что Бог — это Любовь. Все, что вне любви, оно и вне бытия, его бытие в небытии. Любовь — это рай, а нелюбовь — ад. Достоев-ский говорит: «Главное — люби других как себя, вот что главное, и это всё, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь как устроиться» . Если бы все люди всю душу свою вложили в подвиг любви, всё бы за один день, за один час могло устроиться. — Это для Достоевского не философская, а живая жизненная истина, определенная и ясная истина, которая имеет свой облик. Любовь есть вечная Истина; ее видел Достоевский, в нее верует страстно и безоглядно. «Как это не верить? — восклицает он. —

Я видел истину, — не ТО ЧТО изобрел умом, а видел, видел, и живой образ ее наполнил душу мою навеки. Я видел ее в такой восполненной целости, что не могу поверить, чтоб ее не могло быть у людей, <...> живой образ того, что я видел, будет всегда со мной и всегда меня поправит и направит. О, я бодр, я свеж, я иду, иду, и хотя бы на тысячу лет <...> я пойду и всё буду говорить, неустанно... буду проповедовать...» .

Что проповедовать? — Как устроить рай, как из адской планеты нашей устроить рай. Средство одно, только одно — любовь . Но любовь христо- ликая, любовь богочеловеческая. Есть много видов любви, но лишь один абсолютен и вечен — это любовь богочеловеческая; остальные относительны, условны, смертны, конечны. Много есть видов любви, но одна проверка для них — Христос Богочеловек. Все европейские гуманизмы, альтруизмы, солидаризмы проповедуют любовь по человеку, т.е. любовь, основанную на слабом ев-ропейском человеке как на фундаменте. И эту любовь называют бесконечной. Но как возможна бесконечная любовь, если конечен человек, производящий эту любовь? Как может преходящий, смертный человек породить любовь непреходящую, бессмертную и вечную? В европейском понимании, любить — значит мысленно, чувственно соприкоснуться с любимым. В православном понимании, любить — значит воплотиться в любимого, выйти душой из себя и соединиться с любимым, стать единосущным с любимым.

Тысячеокой душой своей Достоевский разглядел трагическую преходящесть и бессмысленность любви европейского типа, поэтому по-апостольски решительно и пламенно проповедует любовь бо- гочеловеческую, любовь православную. «Полюбить кого-нибудь, — говорит Достоевский, — это значит принять его душу в свою душу, полюбить его самого, его природу, его лик, преобразиться в нем до конца» . Цель любви заключается в том, чтобы двое одним стали, одним по сущности. Богочело- веческая христоликая любовь всегда является новой заповедью Христовой и единственным ново-заветным признаком, по которому различаются христиане от нехристиан . Универсальное осуществление этой любви и есть последнее желание и последнее завещание Христа .

Вечное очарование христоликой любви очаровывает тем, что никогда не разочаровывает, что никогда не престает. Очарованный Христом до вечной влюбленности в Него, Достоевский восхищенно и восторженно проповедует христоли- кую любовь. «И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь — венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно?» Бессмысленный трагизм жизни обретает свой смысл, свое объяснение в христоликой любви. Достоев-ский полностью отождествляет эту любовь со спасением. Любовью исчерпывается формула спасения. Бог через откровение объявил одну-единствен- ную формулу спасения: возлюби ближнего как самого себя*4. Человек спасается любовью, ибо «человек не может спастись иначе как через ближнего» . Или, как бы сказал Достоевский, человек может спастись, если подвигом христоликой любви воплотится в своего ближнего, в его сущность, в его лик. Но такая любовь к ближнему абсолютно невозможна без Христа и Его Богочеловеческого Тела, потому что единственное истинное и настоящее воплощение начинается и завершается Им. Воплощение — это материализация любви, видимое тело невидимой сущности. Любовь — единственная причина воплощения Христова . Христос страшен величием Своим пред нами, ужасен высо-тою Своею, но бесконечно милостив, так как из любви стал человеком, уподобился нам . Непостижимым действием Своей божественной любви «Он стал от нашей сущности» . «Он стал человеком, чтобы мы обожились» . Через воплощение Христово «Бог стал человеком и человек Богом» . Воплощение Бога неизбежно вызывает обожение человека, ибо в Личности Богочеловека Христа Бог и человек так прочно соединены, что обожение человека становится неизбежным следствием этого. Свою безграничную любовь к людям Христос доказывает Своим воплощением. Всё, что есть Его, воплотимо и обладает неисчерпаемой способностью к воплощению. Христоликая любовь, если станет сущностью личности, делает ее способной наиближайше соединиться с предметом своей любви, воплотиться в любимого. Христоли- кие герои Достоевского эту любовь сделали душой своей души, сердцем своего сердца, волей своей воли. Для них любить человека — значит воплотиться в него, преобразиться в него полностью, стать им: чувствовать его чувствами, мыслить его мыслями, смотреть его глазами, болеть его болями, печалиться его печалью, страдать его страданиями, радоваться его радостью, быть счастливым его счастьем.

Христоликая любовь, действенная любовь — это труд и выдержка, а для многих — и целая наука . «...Любовь — учительница, но нужно уметь ее приобрести, ибо она трудно приобретается, дорого покупается, долгою работой и через долгий срок, ибо не на мгновение лишь случайное надо любить, а на весь срок. А случайно-то и всяк полюбить может, и злодей полюбит» . Эту любовь человек обретает тогда, когда обретет чудесный Лик Христов в качестве учителя и вождя по ужасному хаосу жизни. Через христоустремленный подвиг веры, послуша-ния, поста, молитвы и смирения человек постепенно принимает Христа и делает Его содержанием своей жизни53. Но старец Зосима поучает: «Не пугайтесь никогда собственного вашего малодушия в достижении любви, даже дурных при этом поступков ваших не пугайтесь очень. <...> Любовь деятельная сравнительно с любовью мечтательною есть дело жестокое и устрашающее. Любовь мечтательная жаждет подвига скорого, быстро удов- летворимого и чтобы все на него глядели. Тут действительно доходит до того, что даже и жизнь отдают, только бы не продлилось долго, а поскорей совершилось, как бы на сцене, и чтобы все гляде-ли и хвалили. Любовь же деятельная — это работа и выдержка... Но предрекаю, что в ту даже самую минуту, когда вы будете с ужасом смотреть на то, что несмотря на все ваши усилия вы не только не подвинулись к цели, но даже как бы от нее удалились, — в ту самую минуту, предрекаю вам это, вы вдруг и достигнете цели и узрите ясно над собою чудодейственную силу Господа, вас все вре-мя любившего и все время таинственно руково-дившего» .

Для человеческого эвклидовского ума, который не преображен и не возрожден подвигом веры, молитвы и смирения, эта христоликая любовь к людям — невозможное на земле чудо . Иван утверждает, что на всей земле нет ничего такого, что бы вынуждало людей любить своих ближних; он утверждает, «что такого закона природы: чтобы человек любил человечество — не существует вовсе» . «Любить своего ближнего и не презирать его — невозможно. <...> Человек создан с физическою невозможностью любить своего ближнего. <..> Любить людей так, как они есть, невозможно» . — Но что невозможно для человека, возможно для Богочеловека; что невозможно для людей, возможно для боголюдей; что невозможно для ума христо- борческого, возможно для ума христоликого. Чтобы человек понял возможность и реальность христианской любви на земле, он должен прежде всего с помощью христоустремленных подвигов победить эгоцентризм эвклидовского ума своего, должен ум свой сделать христоцентрическим, должен всю личность свою вложить в Христа, должен иметь ум Христов53, сердце Христово, душу Христову, волю Христову—должен Христом чувствовать, Христом мыслить, Христом желать и жить. Кто этого достигает, того Христос исполняет чувством и убеж-дением, что его личность бессмертна, что каждая человеческая личность бессмертна и что христоликая любовь не только возможна, но и незаменимо необходима для нашей расслабленной планеты.

«Я объявляю, — пишет Достоевский, — ЧТО любовь к человечеству даже совсем немыслима, непонятна и совсем невозможна без совместной веры в бессмертие души человеческой59. Те же, которые, отняв у человека веру в его бессмертие, хотят заменить эту веру, в смысле высшей цели жизни, "любовью к человечеству", те, говорю я, подымают руки на самих же себя; ибо вместо любви к человечеству насаждают в сердце потерявшего веру лишь зародыш ненависти к человечеству... Я даже утверждаю и осмеливаюсь выска-зать, что любовь к человечеству вообще есть, как идея№, одна из самых непостижимых идей для человеческого ума. Именно как идея. Ее может оправдать лишь одно чувство. Но чувство-то возможно именно лишь при совместном убеждении в бессмертии души человеческой» .

Бессмертие души своей особенно ясно и неопровержимо человек чувствует и осознает, когда душу свою вложит в Христа-Богочеловека, открывающего Любовь и Любовью в каждом существе человеческом боголикую душу, которая бессмертна и которой каждый человек коренится в Боге, увековечивается в Боге. Если все смертно, любовь бессмертна, потому что Любовь — Бог, и «я вас из могилки любить буду... ибо и по смерти — любовь» .

Любовь — исцелитель и очиститель человеческой личности. Будучи сущностью человека, любовь изгоняет из него все преходящее, смертное, несущественное, грешное и грехолюбное, ибо грех по природе своей есть не-сущность, поскольку он вне Сущности — вне Бога Любви. Своей Божественной силой Любовь очищает всю личность че-ловека: очищает огреховленную совесть и огре- ховленный ум, очищает огреховленную сущность сердца и воли; очищенные же сердце и волю соединяет до единосущности с Богом, придает идеальную целостность личности и делает ее христоликой. Любовь — это синтез человеческой личности, ее составитель и завершитель. Она является наиглавнейшим признаком, по которому можно узнать истинную христианскую личность . Подвигом любви человек совершенствует себя до невиданного совершенства, находит сущность свою в себе — боголикую душу, которая была покрыта грехом, изгоняет всякий грех, обезгрешивает свою личность, ибо «ничто не противно любви так, как грех» . Любовь исключает грех. Любовь — это сила притя-жения, соединяющая частицы личности; грех же — то, что ведет к разложению личности. Чем больше любви, тем меньше греха; чем меньше греха, тем больше красоты. Абсолютная безгрешность — это абсолютная красота существа. Абсолютная безгрешность олицетворена единственно во Христе, поэтому единственно в Нем олицетворена и абсолютная Красота.

«Красота — это идеал — говорит Достоевский. — А идеалы давно поколеблены у нас и в цивилизованной Европе. Б мире существует только одно- единственное явление абсолютной красоты —

Христос. ЭТО бесконечно дивное явление, бесконечное чудо. Все Евангелие от Иоанна исполнено этой мыслью. Иоанн зрит чудо Воплощения, яв-ленную красоту» .

«Красота спасет мир», — утверждает князь Мышкин , имея в виду красоту дивной Личности Христа, Которая открывается и познается любовью. Христос — не только Абсолютная Красота сама в себе, но и по отношению к твари. Он является Украсителем всей твари — от Херувима до червя . В Нем каждая тварь и каждый человек находит свою собственную боголикую красоту, не помраченную грехом; в Нем каждый человек об-ретает убеждение, что Бог создал человека для бессмертия и вечности, что создал быть образом Своего Бытия .

; Через христоустремленные подвиги человек обретает христоликую красоту. В действительности, спастись — значит украсить личность свою Абсолютной Красотой Христовой. Оттого, по словам Достоевского, святые — «положительные характеры несказанной красоты и силы» . Оттого они являются обладателями и хранителями той Красоты, которая спасет мир. Это они «Образ Христов хранят пока в уединении своем благолепно й неискаженно, в чистоте правды Божией, от древнейших отцов, апостолов и мучеников, и когда надо будет, явят Его поколебавшейся правде мира» . Они сияют несказанной христоликой кра-сотой; вся личность их во Христовой Личности; в Ней достигают они полноты, совершенства, свободы и целостности своей личности.

Христос — незаменимый идеал человеческой личности, ее альфа и омега. Стать христоликим — цель человеческой личности. Истинно совершенная и благородная человеческая личность создает-ся христоликими подвигами веры, любви, молитвы, смирения, всемилосердности. Такие благородные личности Достоевский представил в образах Зосимы и Алеши, Макара и князя Мышкина. Они сияют христоликой красотой и добродетелями. В письме Достоевского, где говорится о Христе как Абсолютной Красоте и Идеале, сказано также, что основная идея его романа «Идиот» — изобразить, описать истинно совершенного и благородного человека , человека христоликого. Удивительные лич-ности христоликих героев Достоевского неустанно показывают и доказывают, несут и проповедуют единственную Абсолютную Истину и Диво — дивный Христос есть Любовь; Любовь есть Красота; Красота спасет мир! Глава IV

Наивысший синтез жизни

Д

уша европейского человека атомизирова- на, раздроблена; отражающийся в ней мир предстает как хаотическое столкновение обезумевших стихий, которые не могут слиться в гармоничную симфонию любви. Душа христоликого человека интегральна, целостна, потому что она богочеловеческими подвигами исцелила себя от безнадежной раздробленности и атомизированно- сти; видимый, отражающийся в ней мир предстает как рой христоустремленных монад, которые высвобождаются и устремляются к своему блаженному синтезу, к своему дивному Господу — Христу. Через наивысший синтез личности лежит путь к наивысшему синтезу жизни. С решением проблемы личности решается и проблема жизни, поэтому проблема личности вечна, бесконечна, а не релятивна, конечна. Достоевский знает безграничную ценность человеческой личности, поэтому посредством всех своих отрицательных и положительных героев исступленно бьется над разгадкой этой загадки. Он через своих антигероев испробовал все небогочеловеческие пути и не смог решить «проклятую проблему» человеческой лич-ности. Путь к этому — личное подвижничество

через христоликие добродетели. Свое мученическое бдение над этой страшной проблемой Достоевский более всего и откровеннее всего отразил в романе «Братья Карамазовы», в шестой книге, которая имеет название «Русский инок». Старец Зосима — живой образ христоустремленных идей Достоевского. На пути православного подвижничества Достоевский смог найти облечение для своей бурной и мятежной души, и потому этот путь он проповедует и оправдывает чудесно. Он знает, что этот путь высмеивают люди, которые проблему личности и жизни решают иными путями, решают и никак не могут ее решить; но это нисколько не смущает его: он лично и опытно знает, что проблему личности можно решить окончательно лишь путем православного, богочеловеческого по-движничества.

«Отцы и учители, что есть инок? — спрашивает старец Зосима. — В просвещенном мире слово сие произносится в наши дни у иных уже с насмешкой, а у некоторых и как бранное. И чем дальше, тем больше. Правда, ох правда, много и в монашестве тунеядцев, плотоугодников, сластолюбцев и наглых бродяг. На сие указывают образованные светские люди: "Вы, дескать, лентяи и бесполезные члены общества, живете чужим трудом, ' бесстыдные нищие". А между тем, сколь много в ; монашестве смиренных и кротких, жаждущих уединения и пламенной в тишине молитвы. На сих меньше указывают, и даже обходят молчанием вовсе, и сколь подивились бы, если скажу, что от ? сих кротких и жаждущих уединенной молитвы выйдет, может быть, еще раз спасение земли Рус- ¦ ской! Ибо воистину приготовлены в тишине "на

день и час, и месяц, и год". Образ Христов хранят пока в уединении своем благолепно и неискаженно, в чистоте правды Божией, от древнейших отцов, апостолов и мучеников, и, когда надо будет, явят его поколебавшейся правде мира. Сия мысль великая. От востока звезда сия воссияет» .

Жизненный путь христоустремленных подвижников весь в формировании образа своего по Образу Христа, Который восстанавливает, обновляет и очищает богообразное содержание души человеческой. Мирские идут противоположным путем — тем, который обезображивает богообраз- ную душу человеческую. «Посмотрите у мирских и во всем превозносящемся над народом Божиим мире, не исказился ли в нем Лик Божий и правда Его? У них наука, а в науке лишь то, что подвер-жено чувствам. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с неким торжеством, даже с ненавистью» . Наука не знает человека, не знает границ человеческой личности, поэтому не в состоянии не только решить проблему личности, но и определить: что есть личность? «Помни, юный, — так прямо и безо всякого предисловия начал отец Паисий, — что мирская наука, соединившись в великую силу, разобрала, в последний век особенно, все, что завещано в книгах святых нам небесного и после жес-токого анализа у ученых мира сего не осталось изо всей прежней святыни решительно ничего. Но разбирали они по частям, а целое просмотрели, и даже удивления достойно, до какой слепоты. Тогда как целое стоит перед их же глазами незыблемо, как и прежде, и врата адовы не одолевают его. Разве не жило оно девятнадцать веков, разве не живет и теперь в движениях единичных душ и в движениях народных масс? Даже в движениях душ тех же самых, все разрушивших, атеистов живет оно, как прежде, незыблемо! Ибо и отрекшиеся от христианства и бунтующие против него, в существе своем сами того же самого Христова облика суть, таковыми же и остались, ибо до сих пор ни мудрость их, ни жар сердца их не в силах были создать ино-го высшего образа человеку и достоинству его, как образ, указанный древле Христом» .

Неразрешимая проблема свободы человеческой личности, неразрешимая вне Христа, в сфере эвклидовского, земного ума, находит свое решение в надразумных, христоликих подвигах веры, молитвы, смирения, любви, поста, милосердия, которые создают в человеке чувство и сознание, что совершенная свобода — освободиться от себя, от своего загрязненного, подчиненного греху «я» через тесное единство с безгрешной Личностью Христовой. Над монашеским путем — «послушанием, постом и молитвой даже смеются, а между тем лишь в них заключается путь к настоящей, истинной уже свободе: отсекаю от себя потребности лишние и ненужные, самолюбивую и гордую волю мою смиряю и бичую послушанием, и достигаю тем, с помощью Божией, свободы духа, а с нею и веселья духовного» . Настоящая свобода, утверждает Достоевский, состоит единственно в победе над самим собой и над своей волей, в победе, которая делает человека способным в конце концов достичь такого нравственного состояния, что всегда, в любой момент, может быть самому себе настоящим хозяином . Через непрестанные подвиги поста, молитвы, послушания монах освобождает себя от тиранства вещей и привычек , побеждает материю и устраняет все преграды между собой и Христом. Поэтому кроткий Макар так ревностно защищает «пустыню». «Сначала, — говорит он, — жалко себя, конечно (то есть когда поселишься в пустыне), — ну а потом каждый день все больше радуешься, а потом уже и Бога узришь» .

В последний год своей жизни Достоевский пишет: «Не от омерзения (к миру) удалялись святые от мира, а для нравственного совершенствования» . В пустыне человек молитвой собирает дух свой, рассеянный по вещам, выселяет из вещей душу свою и непрестанными подвигами очищает свои ум, сердце и волю. Раздробленную, легионизиро- ванную личность свою он постепенно исцеляет от общечеловеческой болезни — разделенности личности. Исцеляет ее, срастаясь органически со Христом, в Котором постепенно осуществляется примирение между человеческими волей и разумом, а также разумом и чувствами. И когда человек полностью соединится со Христом, когда уже его «жизнь... сокрыта со Христом в Боге» , тогда, лишь тогда, он достигает совершенной свободы и полноты личности, тогда он обретает убеждение, что его воля, разум и сердце единосущны, что в объятиях Троического Божества человек становится единосущным целым, что противоборство между разумом и сердцем, между сердцем и волей прекращается, и человек наслаждается «миром, который превыше всякого ума» .

«Инока корят его уединением: "Уединился ты, чтоб себя спасти в монастырских стенах, а братское служение человечеству забыл". Но посмотрим еще, кто более братолюбию поусердствует? Ибо уединение не у нас, а у них, но не видят сего. А от нас и издревле деятели народные выходили, отчего же не может их быть и теперь? Те же смиренные и кроткие постники и молчальники восстанут и пойдут на великое дело. От народа спасение Руси. Русский же монастырь искони был с народом. Если же народ в уединении, то и мы в уединении» .

Уединение монаха происходит не ради себя, а ради Христа: чтобы наедине и беспрепятственно быть постоянно со Христом. А кто со Христом, то разве он уединен? Не со всеми ли он — не чувствует ли боли всех болящих как свои? Не чувствует ли души всех людей как свою? И души всех тварей как свою? Не участвует ли в вечной жизни? Не переживает ли страдание всего мира как свое? Быть со Христом — значит быть со Трисол- нечным Божеством, Которым живет, движется и существует всё. Оставить мир ради Христа — значит принять его вновь, но улучшенным и очищенным Христом. «Поди и раздай твое богатство и стань всем слуга. И станешь богат паче прежнего в бессчетно раз; ибо не пищею только, не платьями ценными, не гордостью и не завистью счастлив будешь, а умножившеюся бессчетно любовью. Уж не малое богатство, не сто тысяч, не миллион, а целый мир приобретешь! Ныне без сытости собираем и с безумием расточаем, а тогда не будет ни сирот, ни нищих, ибо все мои, все родные, всех приобрел, всех до единого купил! Ныне не в редкость, что и самый богатый и знатный к числу дней своих равнодушен, и сам уж не знает, какую забаву выдумать; тогда же дни и часы твои умножатся как бы в тысячу раз, ибо ни единой минутки потерять не захочешь, а каждую в веселии сердца ощутишь. Тогда и премудрость приобретешь не из единых книг токмо, а будешь с Самим Богом лицом к лицу; и воссияет земля паче солнца, и не будет ни печали, ни воздыхания, а лишь единый бесценный рай»13.

Таков православный путь к наивысшему синтезу жизни. Есть два пути: путь православный — подвижнический, и путь неправославный — мирской, На православном пути человек отрекается от себя и мира вокруг себя, уединяется ради Христа, чтобы его Христос через соединение с Собою соединил со всеми людьми и всей тварью; на не-православном пути человек эгоистически уединяется ради себя, остается всегда герметически закрытым от людей, остается всегда сам, всегда один, постепенно задыхается, пока наконец не умрет. В первом случае результат — духовная радость и мир, спокойствие; во втором — беспокойство и духовное самоубийство.

На мирском пути люди оказываются заложниками вещей; они становятся собственностью вещей, а не вещи — их собственностью. «Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: "Имеешь потребности, а потому и насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай", — вот нынешнее учение мира. В этом и видят свободу. И что же выходит из сего права на приумножение потребностей? У богатых уединение14 и духовное самоубийство, а у бедных — зависть и убийство, ибо права-то дали, а средств насытить потребности еще не указали. Уверяют, что мир чем далее, тем более единится, слагается в братское общение тем, что сокращает расстояние, передает по воздуху мысли. Увы, не верьте такому единению людей. Понимая свободу как приумножение и скорое утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. <...> И не дивно, что вместо свободы впали в рабство, а вместо служения братолюбию и человеческому единению впали, напротив, в отъединение'5 и уединение... А потому в мире все более и более угасает мысль о служении человечеству, о братстве и целостности людей...» . Постепенно совершается период человеческого уединения в современном человечестве; и скоро он должен совершиться. Ибо сейчас каждый стремится как можно больше отделить свою личность, хочет испытать на себе самом полноту жизни, а между тем из всех его усилий выходит вместо полноты жизни только полное самоубийство. В наш век все разделились на единицы, каждый уединяется в свою нору, каждый отдаляется от другого, прячется и то, что имеет, прячет и кончает тем, что сам от людей отталкивается и сам людей от себя отталкивает. Копит уединенно богатство и думает: «Как силен я теперь и как обеспечен!» — а не знает безумный, что чем больше копит, тем больше погружает себя в самоубийственное бессилие. Ибо он привык лишь на себя надеяться и от целого отделился единицей, приучил свою душу не верить в людскую помощь, в людей и в человечество, и только трепещет оттого, что пропадут его деньги и его права. Сейчас повсеместно ум человеческий начинает насмешливо не понимать, что истинное обеспечение личности состоит не в ее личном уединенном усилии, а в людской общей целостности. Но непременно будет так, что придет конец и этому страшному индивидуализму, и поймут все разом, как неестественно друг от друга отделились. Таким уже будет дух времени, и удивятся тому, что так долго сидели во тьме, а света не видели. Тогда и явится знамение Сына Человеческого на небе... Но до тех пор надо все-таки знамя беречь, и человек, хоть единично, должен пример показать и вывести душу из уединения на подвиг братолюбивого общения, хотя бы даже и в чине юродивого. Это нужно, чтобы не умирала великая мысль .

Единение людей невозможно без братства, а братство невозможно без общего Отца. По словам князя Мышкина, вся сущность христианства за-ключается в идее, что Бог — наш Отец, а люди — Его родные дети . «Лишь в человеческом духовном достоинстве равенство... Были бы братья, будет и равенство...» .

Духовное достоинство человека заключается в святости и неприкосновенности его личности, то есть в богоподобной сущности его души, в этом божественном центре. Его все люди имеют, но человек может в каждом конкретном случае найти этот центр, если имеет «Пресветлый Лик Христов» в качестве путеводителя по мрачным безднам человеческого существа. Имея этот необычайный Лик в качестве путеводителя и критерия, Достоевский научился находить человека в человеке, отделять богоподобную сущность души от мерзких грехов, любить человека в греховности его и ненавидеть грех без ненависти к грешнику. Б этом заключается тайна достохвального реализма Достоевского. Ведомый Христом, он в человеке открывает то, что бессмертно, реально, то есть бого- ликую душу его. Было бы оскорблением сказать о Достоевском, что он психолог, в европейском значении этого слова. Он психолог, но в православном значении этого слова. Он реалист, причем православный реалист. «Меня зовут психологом, — пишет он в конце своей жизни, — неправда; я лишь реалист в высшем смысле, то есть я изображаю все глубины души человеческой» .

Такими же реалистами являются его христоликие герои; они и в самом грешном человеке находят безгрешное. Они любят человека во грехе его. Они — дивное воплощение учения старца Зосимы: «Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его, ибо сие уж подобие Божеской любви и есть верх любви на земле» . Любя грешника, они не любят греха его. Они вовсе не отождествляют грешника с грехом. Это воистину единственный признак Божественной, христоликой любви. Сам Христос никогда не отождествляет грешника с грехом . Будучи Светом истинным, Который просвещает всякого человека , Он освещает все глубины человеческого существа и показывает, что реально и что нереально, что существенно и что несущественно, что есть добро и что зло, что богоподобно и что нет — и тогда отделяет реальное от нереального, добро от зла.

Страшная тайна добра и зла для сознания че-ловечества предстает как одна из наибольших загадок. В себе, в своей эмпирической данности, человек не обладает абсолютным мерилом добра и зла, греха и добродетели. «Трудно человеку знать про всякий грех, что грешно, а что нет: тайна тут, превосходящая ум человеческий» , ум эвклидов- ский, необогочеловеченный ум человеческий.

Что уму человеческому абсолютно невозможно решить проблему добра и зла, Достоевский многосторонне и неподражаемо показал на своих отрицательных типах. Для них разум является мерилом всего видимого и невидимого, мерилом добра и зла, поэтому они отождествляют человека со злом, грешника с грехом его, поэтому и убивают грешника из-за греха. На них Достоевский неопровержимо доказал абсолютность православной истины: что разум не способен быть мерилом добра и зла, что рационалистическое определение добра и зла несостоятельно, что тайна добра и зла непостижима для категорий человеческого разума. А вот в своих христоликих героях он неопровержимо показал, что Лик Христов является единственным мерилом добра и зла. Явлением Своего вечно живого Лика Христос показывает, что есть добро, а что есть зло. Он не оставил свода законов с реестром всех проявлений добра и всех проявлений зла. Он явил чудесный Лик Свой, чтобы быть единственным путеводителем по ужасному смешению добра и зла в человеческой жизни. Вместо понятного и твердого древнего закона человек, от явления Христа, должен свободным сердцем решать сам, что добро и что зло, имея для руковод-ства лишь Образ Христа перед собой .

Чтобы в своих чувствах и мыслях, делах и желаниях мог различать, что есть добро и что зло, человек должен непрестанно оглядываться на Образ Христа и спрашивать себя: какое впечатление на кроткий и благий Образ Христа производит эта моя мысль, это мое чувство, это мое действие, это мое желание? Если хочет научиться различать добро и зло, человек должен непрестанно жить в присутствии Христа. Он должен и самую малую свою мысль и самое большое свое дело выверять Христом. «Все свои убеждения он должен проверять Им, ибо для убеждений существует одна проверка — Христос» . «Если не имеем авторитета в вере и во Христе, то во всем заблудимся» . Когда человек пройдет тяжкий подвиг самоусовершенствования по Образу Христову, когда душу свою вложит во Христа, когда все чувства свои созидает Христом, когда глазами Христа смотрит на тайну жизни — тогда, только тогда обретает чувства навыком приучены к различению добра и зла . Такой человек никогда не смешивает грех с грешником; такой человек неустанно бдит над душой сво-ей христоустремленной и смиренно учит: «На всяк день и час, на всякую минуту ходи около себя и смотри за собой, чтобы образ твой был благолепен. Вот ты прошел мимо малого ребенка, прошел злобный, со скверным словом, со гневливою душой; ты и не приметил, может, ребенка-то, а он видел тебя, и образ твой, неприглядный и нечестивый, может, в его сердечке остался. Ты и не знал сего, а, может быть, ты уже тем в него семя бросил дурное, и возрастет оно, пожалуй, а все потому, что ты не уберегся перед дитятей, потому что любви осмотрительной, деятельной не воспитал в себе» .

Христоликая личность имеет вечный оптимизм — Христа, Бога любви; и Он ее непрестанно вдохновляет Своей Богочеловеческой любовью, которая никогда не прекращается, никогда не ослабевает, никогда не разочаровывает, И эта любовь становится средством, с помощью которого она решает самые запутанные социальные проблемы. «Перед иною мыслью станешь в недоумении, особенно видя грех людей, и спросишь себя: "Взять ли силой али смиренною любовью?" Всегда решай: "Возьму смиренною любовью". Решишься так раз навсегда — и весь мир покорить возможешь. Смирение, любовь — страшная сила, изо всех сильнейшая, подобной которой и нет ничего» . Нет греха, который может уничтожить оптимизм хри- стоносного человека; нет страха ни физического, ни метафизического, который может изгнать Христа из души его и сердца его. Он благоухает и сияет любовью, смело и неустрашимо живет Христом, потому что в любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страхі — всякий страх, изгоняет и страх от греха человеческого, поэтому: «Будьте веселы как дети, как птички небесные. И да не смущает вас грех людей в вашем делании, не бойтесь, что затрет он дело ваше и не даст ему совершиться, ие говорите: "Силен грех, сильно нечестие, сильна среда скверная, а мы одиноки и бессильны, затрет нас скверная среда и не даст совершиться благому деланию". Бегите, дети, сего уныния! Одно тут спасение себе: возьми себя и сделай себя же ответчиком за весь грех людской. Друг, да ведь это и вправду так, ибо чуть только сделаешь себя за всё и за всех ответчиком искренно, то тотчас же увидишь, что оно так и есть в самом деле и что ты-то и есть за всех и за вся виноват» .

Исполненный христоликой любви, которая углубляет чувство личной всегрешности и всеот-ветственности и требует непрестанной деятельности, Зосима учит; «Делай неустанно. Если вспомнишь в нощи, отходя ко сну: "Я не исполнил, что надо было", то немедленно восстань и исполни. Если кругом тебя люди злобные и бесчувственные и не захотят тебя слушать, то пади пред ними и у них прощения проси, ибо воистину и ты в том виноват, что не хотят тебя слушать. А если уже не можешь говорить с озлобленными, то служи им молча и в унижении, никогда не теряя надежды . Если же все оставят тебя и уже изгонят тебя силой, то, оставшись один, пади на землю и целуй ее, омочи ее слезами твоими, и даст плод от слез твоих земля, хотя бы и не видал и не слыхал тебя никто в уединении твоем. Верь до конца, хотя бы даже и случилось так, что все бы на земле совратилось, а ты лишь единый верен остался; принеси и тогда жертву и восхвали Бога ты, единый оставшийся. А если вас таких двое сойдутся — то вот уж и весь мир, мир живой любви, обнимите друг друга в умилении и восхвалите Господа: ибо хотя и в вас двоих, но восполнилась правда Его» . Любовь расширяет человека до богочеловечес- кой безмерности, и он живет душами всех людей, болями и страданиями всех людей; он присутствует во всем, что есть человеческое, и ничто человеческое ему не остается чужим. Когда же утратит любовь, утратит и душу свою, утратит силу, которая соединяла его со всеми людьми; тогда он уединяется в самоубийственном одиночестве и засыхает в этой оторванности от остальных людей. Поэтому утрата любви равна самоубийству, она страшнее всего. «Если же злодейство людей возмутит тебя негодованием и скорбью уже необоримою, даже до желания отмщения злодеям, то бо-лее всего страшись сего чувства; тотчас же иди и ищи себе мук так, как бы сам был виновен в сем злодействе людей. Прими сии муки и вытерпи, и утолится сердце твое и поймешь, что и сам виновен, ибо мог светить злодеям даже как единый безгрешный — и не светил. Если бы светил, то светом своим озарил бы и другим путь, и тот, который совершил злодейство, может быть, не совершил бы его при свете твоем. И даже если ты и светил, но увидишь, что не спасаются люди даже и при свете твоем, то пребудь тверд и не усомнись в силе света небесного; верь тому, что если теперь не спаслись, то потом спасутся. А если не спасутся и потом, то сыны их спасутся, ибо не умрет свет ТВОЙ, ХОТЯ бы И ТЫ уже умер. Праведник ОТХОДИТ, а свет его остается. Спасаются же и всегда по смерти спасающего. Не принимает род людской пророков своих и избивает их, но любят люди мучеников своих и чтят тех, коих замучили. Ты же для целого работаешь, для грядущего делаешь. Награды же никогда не ищи, ибо и без того уже велика тебе награда на земле: духовная радость твоя, которую лишь праведный обретает. Не бойся ни знатных, ни сильных, но будь премудр и всегда благолепен. Знай меру, знай сроки, научись сему. В уединении же оставаясь, молись»35.

Кто любит, тот всегда молитвенно настроен по отношению ко всем людям. Молитва развивает любовь до невероятных размеров, расширяет и углубляет ее. Любовь всегда молится; молитва всегда любит. Кто любит — молитвой любит всех и вся, кто молится — любовью молится за всех и вся. Молитва есть душа любви; любовь есть тело молитвы. «...На каждый день, и когда лишь мо-жешь, тверди про себя: "Господи, помилуй всех днесь пред Тобою представших". Ибо в каждый час и каждое мгновение тысячи людей покидают жизнь свою на сей земле, и души их становятся пред Господом, — и сколь многие из них расстались с землею отъединенно, никому не ведомо, в грусти и тоске, что никто-то не пожалеет о них, и даже не знает о них вовсе: жили ль они или нет. И вот, может быть, с другого конца земли вознесется ко Господу за упокой его и твоя молитва, хотя бы ты и не знал его вовсе, а он тебя. Сколь умиленно душе его, ставшей в страхе пред Господом, почувствовать в тот миг, что есть и за него мо-лельщик, что осталось на земле человеческое существо и его любящее. Да и Бог милостивее воззрит на обоих вас, ибо если ты столь пожалел его, то коль паче пожалеет Он, бесконечно более милосердый и любезный, чем ты. И простит его тебя ради» .

«Мера любви — не останавливаться нигде» , мера молитвы — в мере любви. Границы любви и молитвы совпадают; их граница — в безграничности. «...Горе самоубийцам! — Мыслю, что уже несчастнее сих и не может быть никого. Грех, рекут нам, о сих Бога молить, и Церковь наружно их как бы и отвергает, но мыслю в тайне души моей, что можно бы и за сих помолиться. За любовь не осердится ведь Христос. О таковых я внутренно во всю жизнь молился, исповедуюсь вам в том, отцы и учители, да и ныне на всяк день молюсь»30.

Молитва возрастает любовью, но и любовь возрастает молитвой до безграничности и неизмеримости. Умягченное молитвенной любовью сердце человеческое говорит тихо и кротко: «Не гордитесь пред малыми, не гордитесь и пред великими. Не ненавидьте и отвергающих вас, позорящих вас, поносящих вас и на вас клевещущих. Не ненавидьте атеистов, злоучителей, материалистов, даже злых из них, не токмо добрых, ибо и из них много добрых, наипаче в наше время. Поминайте их на молитве тако: спаси всех, Господи, за кого некому помолиться, спаси и тех, кто не хочет Тебе молиться. И прибавьте тут же: не по гордости моей молю о сем, Господи, ибо и сам мерзок есмь паче всех и вся...» .

Чудесное воплощение учения старца Зосимы — «херувим» Алеша, любовь которого всегда деятельна, который к пассивной любви не способен, которого через дикую бурю жизни ведет Пресветлый Образ Христа. Любящий всех и любимый всеми, он — херувим — погружается в херувимскую молитву, молится за все дикие и бурные души: «Господи, помилуй их всех, давешних, сохрани их несчастных и бурных, и направь. У Тебя пути: имиже веси путями спаси их. Ты любовь, Ты всем пошлешь и радость!» .

Обратив душу свою к твари, христоликая личность всколыхивается жалостью и молитвой, и жалостью любит всю тварь, жалостью и молитвой. Она воздыхает воздыханием и рыдает рыданием Богом созданной твари, которая от человеческого греха расслабилась, разболелась и разрыдалась. Она, вопия покаянно, молит о милости и прощении для оскорбленной твари. Поэтому и принимает всю тварь не непосредственно, собою, а опосредованно — Христом. Пречистым оком Христовым она смотрит на всю тварь, а ее взгляд проникает сквозь кору греха до безгрешной сущности творения. Она видит Логос мироздания и каждую тварь принимает из рук Творца. Отраженная в зеркале ее христоликой души, расслабленная и больная тварь является в своей богоданной безгрешности, чистоте и красоте. Ей открывается тайна творения, ибо она любит каждую тварь; а любимый всегда открывает тайну свою тому, кто его любит. Христоликая личность смотрит на природу не как на что-то, что нужно покорить, а как на больного, которого нужно обихаживать, жалеть и любить; не как на бездушную материю, которую надо бездушно объяснять и использовать, а как на воплощенную тайну Божию, которую надо молитвой и любовью познавать. Кротко и тихо, на голубиных ножках молитвенной любви подходит она к каждой твари, милуя и любя ее. И постигает тайну каждой твари. «Любите все создание Божие, и целое, и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь, и тайну Божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать все далее и более, на всяк день. И полюбишь, наконец, весь мир уже всецелою, всемирною любовью» . Кротким оком своей молитвенной любви христоликая личность видит истину каждой Божией твари и ее оправдание. Воистину, всякое творение Божие хорошо и ничто не предосудительно, если принимается молитвенной любовью, ибо всякое создание Божие освящается молитвой и любовью . Для чистых все чисто; а для оскверненных и неверных нет ничего чистого, но осквернены и ум их, и совесть . Для эвклидовского неверующего ума Ивана все представляется как дикий, проклятый, дьявольский хаос, а для ума старца Зосимы и остальных христоликих героев Достоевского всё — дивная тайна Божия, только замутненная грехом, то есть в сущности своей всё хорошо и великолепно.

«Истинно, — говорит старец Зосима, — все хорошо и великолепно, потому что все истина. Посмотри... на коня, животное великое, близ человека стоящее, али на вола, его питающего и работающего ему, понурого и задумчивого, посмотри на лики их: какая кротость, какая привязанность к человеку, часто бьющему его безжалостно, какая незлобивость, какая доверчивость и какая красота в его лике. Трогательно даже это и знать, что на нем нет никакого греха, ибо все совершенно, все, кроме человека, безгрешно, и с ними Христос еще раньше нашего». — «Да неужто... и у них Христос?» — «Как же может быть иначе, ...ибо для всех Слово, все создание и вся тварь, каждый ли-стик устремляется к Слову, Богу славу поет, Христу плачет, себе неведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие» .

В сущности своей каждая тварь христоустрем- ленна, ибо во Христе каждая тварь находит смысл свой, Логос свой, оправдание свое. Вне Его всякая тварь а-логосна и бессмысленна. В Нем, в Вечном Слове Божием, каждая тварь находит свое слово, которым выражает себя, таинственную сущность своего бытия. Без Божиего Слова вся вселенная — немое чудовище, а наша планета со всем, что есть на ней, — дикое безумие. Только в Богочеловеке каждая тварь обретает свою абсолютную ценность, ибо все Им и для Него создано . В Нем каждая тварь открывает свою первозданную красоту, святость и безгрешность. В Нем — все красота и все любовь; Его Красота спасет мир. Очищенная тварь сияет этой Красотой. Эту христо- ликую Красоту твари созерцают христоликие души святых, которые Христом принимают всякую тварь в ее первозданной безгрешности и красоте. «Цель устремлений подвижника — воспринимать всю тварь в ее первозданной красоте. Дух Святой открывает Себя в способности видеть красоту твари» .

Чистое и нежное сердце Зосимы чувствует, видит и говорит «о красе мира сего Божиего и о великой тайне его» . «...Посмотрите кругом на дары Божии: небо ясное, воздух чистый, травка нежная, птички, природа прекрасная и безгрешная, а мы, только мы одни, безбожные и глупые и не понимаем, что жизнь есть рай, ибо стоит только нам захотеть понять, и тотчас же он настанет во всей красе своей, обнимемся мы и заплачем» . «Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчела золотая — все то до изумления знают путь свой, не имея ума, тайну Божию свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами...» .

Таинственная красота творения открывает себя чистому и «почти безгрешному сердцу» Макара. «Все есть тайна, — кротко говорит он, — во всем тайна Божия. В каждом дереве, в каждой былинке эта самая тайна заключена. Птичка ли малая поет, али звезды все сонмом на небе блещут в ночи — все одна эта тайна, одинаковая... Красота везде неизреченная! ...Травка растет — расти, травка Божия, птичка поет — пой, птичка Божия, ребеночек у женщины на руках пискнул — Господь с тобой, маленький человечек, расти на счастье, младенчик!.. Хорошо на свете, милый! ...А что тайна, то оно тем даже и лучше; страшно оно сердцу и дивно; и страх сей к веселию сердца: "Все в Тебе, Господи, и я сам в Тебе, и приими меня!" Не ропщи, вьюнош: тем еще прекрасней оно, что тайна»5'.

Во Христе не прекращается тайна мира: она только из горькой становится сладостной, из безобразной становится прекрасной. Через Него человек врастает в эту бессмертную тайну: живет жизнью всей твари, страдает ее страданиями, воздыхает ее воздыханиями, чувствует ее чувствами, мыслит ее мыслями. «На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного Христова Образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред потопом. Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему и говорят философы, что сущности вещей нельзя постичь на земле. Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад Свой, и взошло все, что могло взойти, но взращенное живет и живо лишь чувством соприкосновения своего с таинственным миром иным; если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращенное в тебе. Тогда станешь в жизни равнодушен и даже возненавидишь ее» .

Кто обретет христоликую любовь, тот не делает различия между праведником и грешником, а любит всех людей и всю тварь. Он кротко смиряет себя перед каждой тварью как перед великой тайной и чудесным символом Божиим. Такой человек кротко поучает: «Животных любите: им Бог дал начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же ее, не мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь мысли Божией. Человек, не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней и след свой гнойный оставляешь после себя, — увы, почти всяк из нас!» .

Но как возможно человеку любить зверей, как можно быть в мире с ними, как возможно примирение?. — Человеку как человеку это невозможно, зато возможно христоликому человеку, имеющему только Христа как посредника между собой и всей остальной тварью. Кротостью Христовой дышит такой человек — и укрощает диких зверей. Старец Зосима рассказывает одному юноше, как однажды медведь приходил к великому святому, который спасался в лесу, в малой келийке, и как умилился святой над ним, без страха вышел к нему и подал кусок хлеба, сказав: «Ступай... Христос с тобой», и отошел свирепый зверь послушно и кротко, вреда не причинив .

«Жил со зверями» — эти несколько слов, часто встречающихся в житиях святых подвижников, выражают всю суть новой, примиренной, восстановленной жизни со всей тварью .

Милостивое и сочувственное сердце человека Христова быстро вживается в душу каждого иного человека, каждой твари. Соучастием движется жизнь его, и он весь мир принимает через безграничное соучастие. «Соучастие — самый главный и, может быть, единственный закон жизни всего человечества» . Как пишет Достоевский в своем «Дневнике», это соучастие, эта жалость — драгоценность наша, и искоренять ее из общества страшно. Когда общество перестанет жалеть слабых и угнетенных, тогда ему же самому станет плохо: оно очерствеет и засохнет, станет развратно и бесплодно .

И сердце, умягченное молитвой, льет слезы над болью всей твари, любит ее безгранично и с умилением говорит: «В уединении же оставаясь, молись. Люби повергаться на землю и лобызать ее. Землю целуй и неустанно, ненасытно люби, всех люби, ищи восторга и исступления сего. Омочи землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои. Исступления же сего не стыдись, дорожи им, ибо есть дар Божий, великий, да и не многим дается, а избранным» .

Под мерзкой корой греха кроется безгрешная сущность твари, богозданная и райская. Грех — отвратительное наслоение, которым человечество заглушило эту сущность. Поэтому христоликая личность смиряется ниже всякой твари, чувствует себя ответственной за трагизм твари, поэтому и молит тварь о прощении: «Птички Божии, птички радостные, простите и вы меня, потому что и пред вами я согрешил»59. В богозданной сущности своей жизнь есть рай. Почувствовать это — значит пережить и познать все счастье, всю радость. Чтобы испытать это, человеку не нужны многие месяцы! «Да чего годы, чего месяцы! ...Что тут дни-то считать, и одного дня довольно человеку, чтобы все счастье узнать. Милые мои, чего мы ссоримся, друг перед другом хвалимся, один на другом обиды помним: прямо в сад пойдем и станем гулять и резвиться, друг друга любить и восхвалять, и целовать, и жизнь нашу благословлять» . Жизнь — то, что нужно благословлять, ибо каждая тварь имеет бутон, в котором находится капля небесного счастья. Эти бутоны раскрываются над солнечной душой христоликого человека и капают счастье в его жаждущее сердце. Дивной душе князя Мышкина вся тварь открывает небесную сторону своего существа, и он, очарованный этим, спрашивает: «Неужели в самом деле можно быть несчастным? О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его! О, я только не умею высказать... а сколько вещей на каждом шагу таких прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на Божию зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят...»61.

Когда человек христоликими добродетелями возрастит свою душу, тогда он всю тварь чувствует как органическую часть своего существа: в его душу сходятся души всех тварей, в его сердце вплетаются нервы всех тварей, и его личность расширяется до бесконечности и живет многоразличной жизнью всех тварей. «Юноша, брат мой, — рассказывает старец Зосима, — у птичек прощения просил: оно как бы и бессмысленно, а ведь правда, ибо все как океан, все течет и соприкасается: в одном месте тронешь — в другом конце мира отдается. Пусть безумие у птичек прощения просить, но ведь и птичкам было бы легче, и ребенку, и всякому животному около тебя, если бы ты сам был благолепнее, чем ты есть теперь, хоть на одну каплю да было бы. Все как океан, говорю вам. Тогда и птичкам стал бы молиться, всецелою любовию мучимый, как бы в восторге каком, и молить, чтоб и он грех твой отпустил тебе. Восторгом же СИМ дорожи, как бы ни казался он людям бессмыслен-ным» .

Алеша свято хранит этот завет. Он не только любит, но и опьянен любовью ко всем людям и ко всей твари. Чудесная красота его христоликой все- любви трогательно описана в главе, получившей название «Кана Галилейская». В то время как отец Паисий читает Евангелие над гробом, в котором лежит тело почившего старца Зосимы, Алеша тихо молится. «Обрывки мыслей мелькали в душе его, загорались, как звездочки, и тут же гасли, сменяясь другими, но зато царило в душе что-то целое, твердое, утоляющее, и он сознавал это сам. Иногда он пламенно начинал молитву, ему так хотелось благодарить и любить... Но, начав молитву, переходил вдруг на что-нибудь другое, задумывался, забывал и молитву, и то, чем прерывал ее. Стал было слушать, что читал отец Паисий, но, утомленный очень, мало-помалу начал дремать...

И в третий день брак бысть в Кане Галилей- стей, — читал отец Паисий...» <...>

И в уме Алеши проносится, как вихрь: «Ах, да... я это место люблю. Это Кана Галилейская, первое чудо... Ах, это чудо, ах, это милое чудо. Не горе, а радость людскую посетил Христос, в первый раз сотворяя чудо, радости людской помог... "Кто любит людей, тот и радость их любит..." Это повторял покойник [т.е. старец Зосима] поминутно, это одна из главнейших мыслей его была... <...> Все, что истинно и прекрасно, всегда полно всепрощения, — это опять-таки он говорил...»

Среди гостей на брачном пиру Алеша видит и старца Зосиму: «Как... И он здесь? Да ведь он во гробе... Но он и здесь... Встал, увидал меня, идет сюда... Господи!..

Да, к нему подошел он, сухенький старичок, с мелкими морщинками на лице, радостный и тихо смеющийся. Гроба уже нет, и он в той же одежде, как и вчера... Лицо все открытое, глаза сияют. Как же это, он, стало быть, тоже на пире, тоже званный на брак в Кане Галилейской...

Тоже, милый, тоже зван, зван и призван, — раздается над ним тихий голос. — Зачем сюда схоронился, что не видать тебя... пойдем и ты к нам.

Голос его, голос старца Зосимы... <...>

Веселимся, — продолжает сухенький старичок, — пьем вино новое, вино радости новой, великой; видишь, сколько гостей? <-> А видишь ли Солнце наше, видишь ли Его?

Боюсь... не смею глядеть... — прошептал Алеша.

Не бойся Его. Страшен величием пред нами, ужасен высотою Своею, но милостив бесконечно; нам из любви уподобился и веселится с нами, воду в вино превращает, чтобы не пресекалась радость гостей, новых гостей ждет, новых беспрерывно зовет и уже на веки веков... Вон и вино несут новое, видишь, сосуды несут...

Что-то горело в сердце Алеши, что-то наполнило его вдруг до боли, слезы восторга рвались из души его... Он простер руки, вскрикнул и проснулся...» .

Здесь тайна жизни человеческой развивается в радость, в великую, вечно новую радость. Хри- стоустремленная душа человеческая завершает свой подвиг — небесным браком. И через нее вся богозданная тварь. Вот, в своей чудесной красоте вся тварь — непрерывное первое чудо в Кане Галилейской. Тронет Христос Своей чудотворной рукой многострадальную тварь — вся она становится новой, и радостной, и сладостной. Горькую жизнь твари Он усладил Собою; от Него жизнь всегда нова, всегда полна вина нового, вина радости великой, ибо Он всегда здесь; Он превращает пресную воду жизни в вино вечно новой радости, чтобы измученные обитатели нашей планеты не потеряли драгоценного чувства, что этот мир всегда — первое чудо, никогда не бывшее, а всегда новое и сладостное; Он непрестанно зовет всех людей быть Его гостями, пить Его вино новое, ве-селиться с Ним, быть всегда с Ним, вечно жить в присутствии Его, в свете чудесной и чудотворной красоты Пресветлого Лика Его.

Пораженный удивительным видением первого

Христова чуда, Алеша выходит из келии.

«Полная восторгом душа его жаждала свободы, места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звезд. С зенита до горизонта двоился еще неясный Млечный Путь. Свежая и тихая до неподвижности ночь облегла землю. <...> Тишина зем-

ная как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною... Алеша стоял, смотрел,

ї и вдруг, как подкошенный, повергся на землю. Ї Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал ^ себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся любить ее, любить во веки веков. "Облей землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои..." — прозвенело в душе его. О чем плакал он? О, он плакал в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны и "не стыдился исступления сего". Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров Божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, "соприкасаясь мирам иным". Простить хотелось ему всех и за всё, и просить прощения — о! не себе, — а за всех, за всё и за вся, а "за меня и другие просят"— прозвенело опять в душе его. Но с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его — и уже на всю жизнь и на веки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом, и сознал, и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. "Кто-то посетил мою душу в тот час", — говорил он потом с твердою верой в слова свои...»64. — А этот Кто-то был Христос, о Котором вздыхала христо- устремленная душа Алеши.

Через восхищенную молитвенную любовь ко всем людям и всей твари христоликая душа наконец достигает наивысшего синтеза жизни. Ей вся тварь открывается в своей райской красоте и гармонии. Она принимает мир через посредника Христа. Для нее мир — благовествование Божие. В святилище своем она переживает наивысший оптимизм и наивысшую радость: Жизнь есть рай. За шумной дисгармонией, которая проламывает кору жизни, таится несказанная гармония жизни. К ней приходят посредством исступления вселюбви христоли- кой, ибо только она может найти, почувствовать и услышать гармонию жизни. Совершенная и абсолютная гармония возможна лишь в совершенной и абсолютной Любви, то есть в Боге. Чувствование и видение этой гармонии имеет человек, сердце которого постоянно пульсирует, бьется бесконечной восторженной любовью «за всех и вся». Достоевский был таким человеком. Он имел такое видение. В «Сон смешного человека» он внес это видение и описал его.

Ему снилось, что он оказался в какой-то другой стране, где всё было точно так же, как у нас, только с той разницей, что там всё всюду сияло чем-то праздничным, великим, святым и торжественным.

«Ласковое изумрудное море тихо плескало о берега и лобызало их с любовью, явной, видимой, почти сознательной. Высокие, прекрасные деревья стояли во всей роскоши своего цвета, а бесчисленные листочки их, я убежден в том, приветствовали меня тихим, ласковым своим шумом и как бы выговаривали какие-то слова любви. Мурава горела яркими ароматными цветами. Птички стаями перелетали в воздухе и, не боясь меня, садились мне на плечи и на руки и радостно били меня своими милыми, трепетными крылышками. И наконец, я увидел и узнал людей счастливой земли этой. Они пришли ко мне сами, они окружили меня, целовали меня. Дети солнца, дети своего солнца, — о, как они были прекрасны! Никогда я не видывал на нашей земле такой красоты в человеке... Глаза этих счастливых людей сверкали ясным блеском. Лица их сияли разумом и каким-то восполнившимся уже до спокойствия сознанием, но лица эти были веселы; в словах и голосах этих людей звучала детская радость. О, я тотчас же, при первом взгляде на их лица, понял всё, всё! Это была земля, не оскверненная грехопадением, на ней жили люди не согрешившие, жили в таком же раю, в каком жили, по преданиям всего человечества, и наши согрешившие прародители, с тою только разницею, что вся земля здесь была повсюду одним и тем же раем...»

«Пусть это был только сон! — продолжает Достоевский. — Но ощущение любви этих невинных и прекрасных людей осталось во мне навеки, и я чувствую, что их любовь изливается на меня и теперь оттуда. Я видел их сам, их познал и убедился, я любил их,,, <..,> Они, зная столь много, не имеют нашей науки. Но я скоро понял, что знание их восполнялось и питалось иными проникновениями, чем у нас на земле, и что стремления их были тоже совсем иные. Они не желали ничего и были спо-койны, они не стремились к познанию жизни так, как мы стремимся познать ее, потому что жизнь их была восполнена. Но знание их было глубже и высшее, чем у нашей науки; ибо наука наша ищет объяснить, что такое жизнь, сама стремится сознать ее, чтоб научить других жить; они же и без науки знали, как им жить, и это я понял, но я не мог понять их знания. Они указывали мне на деревья свои, и я не мог понять той степени любви, с которою они смотрели на них: точно они говорили с себе подобными существами. И знаете, может быть, я не ошибусь, если скажу, что они говорили с ними! Да, они нашли их язык, и убежден, что те понимали их. Так смотрели они и на всю природу — на животных, которые жили с ними мирно, не нападали на них и любили их, побежденные их же любовью. Они указывали мне на звезды и говорили о них со мною о чем-то, чего я не мог понять, но я убежден, что они как бы чем-то соприкасались с небесными звездами, не мыслию только, а каким- то живым путем. <...> Они были резвы и веселы как дети. Они блуждали по своим прекрасным рощам и лесам, они пели свои прекрасные песни, они питались легкою пищею, плодами своих деревьев, медом лесов своих и молоком их любивших животных. Для пищи и для одежды своей они трудились лишь немного и слегка. У них была любовь и рождались дети, но никогда я не замечал в них порывов того жестокого сладострастия, которое постигает почти всех на нашей земле, всех и всякого, и служит единственным источником почти всех грехов нашего человечества. Они радовались являвшимся у них детям как новым участникам в их блаженстве. Между ними не было ссор и не было ревности, и они не понимали даже, что это значит. Их дети были детьми всех, потому что все составляли одну семью. У них почти совсем не было болезней, хоть и была смерть; но старики их умирали тихо, как бы засыпая, окруженные прощавшимися с ними людьми, благословляя их, улыбаясь им и сами на-путствуемые их светлыми улыбками. Скорби, слез при этом я не видал, а была лишь умножившаяся как бы до восторга любовь, но до восторга спокойного, восполнившегося, созерцательного. Подумать можно было, что они соприкасались еще с умершими своими даже и после их смерти и что земное единение между ними не прерывалось смертию. Они почти не понимали меня, когда я спрашивал их про вечную жизнь, но, видимо, были в ней до того убеждены безотчетно, что это не составляло для них вопроса. У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное единение с целой вселенной <...> Они славили природу, землю, море, леса <...> всю жизнь свою они проводили лишь в том, что любовались друг другом. Это была какая-то влюбленность друг в друга, всецелая, всеобщая <...> Да, когда они глядели на меня своим милым, проникнутым любовью взглядом, когда я чувствовал, что при них и мое сердце становилось столь же невинным и правдивым, как и их сердца, то и я не жалел, что не понимаю их. От ощущения полноты жизни мне захватывало дух, и я молча молился на них» .

Проснувшись, Достоевский почувствовал, что все его существо наполнено бескрайней вселюбовью и вечной истиной. «О, теперь жизни и жизни! — восклицает он. — Я поднял руки и воззвал к вечной истине; не воззвал, а заплакал; восторг, неизмеримый восторг поднимал всё существо мое. Да, жизнь, и — проповедь! О проповеди я порешил в ту же минуту и, уж конечно, на всю жизнь! Я иду проповедовать, я хочу проповедовать, — что? Истину, ибо я видел ее, видел своими глазами, видел всю ее славу! <...> Я и сбиться-то очень не могу. Потому что я видел истину, я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей <...> Я видел истину, — не то что изобрел умом, а видел, видел, и живой образ ее наполнил душу мою навеки» .

Достоевский, самый отчаянный бунтовщик и богоборец, принял мир, достиг наивысшего синтеза жизни. Все возбуждения, все дикие сомнения, все самоубийственно-отчаянные настроения прошли, перешли в некое высшее спокойствие, полное ясной, гармоничной радости и надежды. Прежде ужасно отчаивавшийся, теперь он бурную душу свою напитал наивысшей гармонией, невиданной красотой, неслыханным и нечаемым чувством полноты, меры, примирения, восхищения и в христо- устремленном восторге слился с наивысшим синтезом жизни, где всё — «красота и молитва» .

Через молитвенное слияние с наивысшим синтезом жизни — Христом — «проклятая проблема» страдания, которая для человеческого эвклидовского ума является наиболее значимой причиной для неприятия мира и Бога, получает свое окончательное решение. Во Христе страдание теряет свою горечь, обретает сладость и освящается, получает свое оправдание, становится необходимым средством спасения и совершенствования человека, становится очистилищем и наивысшей школой христианства . От таинственного и чудотворного прикосновения руки Христа горькая тайна становится сладкой, прежняя боль и страдание постепенно переходят в тихую и умилительную радость. Погружаясь в молитвенный восторг, человек чувствует, как земная жизнь его соприкасается с новой — бесконечной, неведомой, но уже скоро грядущей жизнью, от предчувствия которой восторгом трепещет душа, сияет ум и радостно плачет сердце; он интенсивно чувствует, что над всеми страданиями и тайнами жизни возносится всепрощающая правда Божия, которая все осмысляет, примиряет, убла-жает . Христос делает человека способным не только переносить страдания, но и быть в страдании блаженным, счастливым. Христоликий Зосима, посылая Алешу в мир, говорит ему: «Благословляю тебя на великое послушание в миру. <...> С тобою Христос. Сохрани Его, и Он сохранит тебя. Горе узришь великое и в горе сем счастлив будешь. Вот тебе завет: в горе счастья ищи. Работай, неустанно работай»; «Много будешь иметь противников, но и самые враги твои будут любить тебя. Много несчастий принесет тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь и жизнь благословишь, и других благословить заставишь, — что важнее всего» .

Ко блаженному и наивысшему синтезу жизни — Богочеловеку Христу — путь лежит через христо- уподобляющие добродетели. Достоевский это как исповедник показал и как великомученик доказал. Когда христоустремленная личность все эти добродетели делает содержанием своей души и жизнью своей жизни, тогда исцеляет себя от греховной раздробленности и измельченности, тогда и входит в царство наивысшего синтеза жизни, во преблаженное царство чудесной Личности Богочеловека Христа. Глава V

Тайна Европы и России

В

кротком Лике Христа Достоевский нашел мир мятежной душе своей и успокоение не знавшему покоя сердцу своему — мир и успокоение, которые даются тому, кто мучается над страшной тайной жизни и, перегруженный тяжкими проблемами, оступается, падает, но все же по-великомученически упорно несет бремя жизни, Приняв иго Христово на себя, Достоевский познал от Него, что лишь в Его кротком и смиренном сердце человек может найти мир душе своей и почувствовать, что с Ним иго жизни благо и бремя существования легко . В дивном Лике Христовом Достоевский нашел единственно убедительное оправдание жизни, единственно истинную и приемлемую теодицею и антроподицею. Через православного Христа он принял Бога и мир, примирился и с Богом, и с миром. Поэтому он неустрашимо и смело исповедует Православие, в котором сохранился Лик Христа неоскверненным и неис-каженным. «Православие — это все, — по-испо- веднически смело заявляет он в конце своей жизни и излагает такие формулы: "Весь русский народ в Православии и в его идее. В нем и с ним — нет ничего больше. На самом деле ничего иного и не нужно, ибо Православие — все. Православие — это Церковь, а Церковь — венец здания навсегда"» .

Кто может решить «проклятую проблему» человеческой личности, тот может решить и «проклятую проблему» человеческого общества, проблему человечества — это основное убеждение До-стоевского. На протяжении тысячелетий человек ее решал и не решил; решил ее только Богочеловек. Не человек, а Богочеловек, не человечество, а богочеловечество. То, что Европа столетиями пытается решить через человека, Православие решило и решает через Богочеловека. Страдальческий дух Достоевского долго погружался в костоломный хаос европейского человечества, долго бился над страшной загадкой его, пока не открыл причины этого хаоса и тайны этой загадки. Причина — католицизм; тайна — католицизм.

Почему, почему католицизм? — вознегодуют многие. — Разве католицизм не проповедует Христа?

Да, проповедует, — отвечает Достоевский. — Но проповедует Христа искаженного, Христа оче-ловеченного, Христа, созданного по подобию европейского человека. Европейский человек из гордости не пожелал уподобиться Богочеловеку, а Богочеловека уподобил себе — человеку. За счет Богочеловека европеец долго оценивал человека завышенно, пока не пришел к окончательному бе-зумию — к горделивому догмату о непогрешимости человека, синтезирующего в себе дух Европы.

Человек оттеснил и почти заменил собой Богочеловека. Человек обоготворял себя и посредством философии, и посредством науки, и посредством религии (папизма), и посредством цивилизации, и посредством культуры. Но один дух действовал через все эти виды деятельности — дух католи-цизма. Все, что происходит в Европе, происходит под знаком католицизма. Сделав человека мерилом всего, обоготворив человека, возведя в догмат непогрешимость человека, католицизм вольно и невольно, непосредственно и опосредованно стал причиной и поводом атеизма, социализма, анархизма, науки, культуры и цивилизации по человеку. Европейский человеко-бог оттеснил Богочело-века; католицизм санкционировал человеко-божие; Европа взяла на себя обязанность это человеко- божие социализировать — и отсюда весь ужас и все мучение Европы.

Проблема Европы есть проблема католицизма — таков вывод, к которому пришел Достоевский, изучая Европу. Во многих своих произведениях он рассматривает эту проблему. Но чтобы дать как можно более полную картину этого, мы будем излагать его идеи, насколько возможно, в хронологическом порядке. Впервые к этой проблеме Достоевский основательно обращается в своем ро-мане «Идиот» (1868). И в качестве носителя своей идеи берет любимого князя Мышкина.

«Католичество все равно что вера нехристианская, — говорит он. — ...Нехристианская вера, во- первых! Это во-первых, а во-вторых, католичество римское даже хуже самого атеизма... Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идет даль-ше: он искаженного Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует, клянусь вам, уверяю вас! Это мое личное и давнишнее убеждение, и оно меня самого измучило... Римский католицизм верует, что без всемирной государственной власти Церковь не устоит на земле, и кричит: "Non possumus!" По-моему, римский католицизм даже и не вера, а решительное продолжение Западной Римской империи, и в нем всё подчинено этой мысли, начиная с веры. Папа захватил землю, земной престол и взял меч: с тех пор всё так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, всё, всё, променяли за деньги, за низкую земную власть. И это не учение антихристово?! Как же было не выйти от них атеизму? Атеизм от них вышел, из самого римского католичества! Атеизм прежде всего с них самих начался: могли ли они веровать себе сами? Он укрепился из отвращения к ним; он порождение их лжи и бессилия духовного! Атеизм! У нас не веруют еще только сословия исключительные <...>, корень потерявшие; а там, в Европе, уже страшные массы самого народа начинают не веровать, — прежде от тьмы и от лжи, а теперь уж из фанатизма, из ненависти к Церкви и ко христианству! <...>

Вы очень пре-у-вели-чиваете, — протянул Иван Петрович <...>, — в тамошней Церкви тоже есть представители, достойные всякого уважения и до-бро-детельные...

Я никогда и не говорил об отдельных представителях Церкви. Я о римском католичестве в его сущности говорил, я о Риме говорю. Разве может Церковь совершенно исчезнуть? Я никогда этого не говорил!

Согласен, но все это известно и даже — не нужно и... принадлежит богословию...

О нет, о нет! Не одному богословию, уверяю вас, что нет! Это гораздо ближе касается нас, чем вы думаете. В этом-то вся и ошибка наша, что мы не можем еще видеть, что это дело не исключительно одно только богословское! Ведь и социализм — порождение католичества и католической сущности! Он тоже, как и брат его атеизм, вышел из отчаяния, в противоположность католичеству в смысле нравственном, чтобы заменить собой потерянную нравственную власть религии, чтоб утолить жажду духовную возжаждавшего человечества и спасти его не Христом, а тоже насилием! Это тоже свобода чрез насилие, это тоже объединение чрез меч и кровь! "Не смей веровать в Бога, не смей иметь собственности, не смей иметь личности, fraternite ou la mort, два миллиона голов!" По делам их вы узнаете их — это сказано!» .

С известными дополнениями Достоевский повторяет эту же идею в романе «Бесы» (1871), Он пишет: «...римский католицизм уже не есть христианство; <...> Рим провозгласил Христа, поддавшегося на третье дьяволово искушение, и <...> возвестив всему свету, что Христос без царства земного на земле устоять не может, католичество тем самым провозгласило антихриста и тем погубило весь западный мир» .

Для Достоевского в догмате о папской непогрешимости сходятся, как в фокусе, все христо- борческие разрушительные элементы римского ка-толицизма и сами становятся догматами. В 1873 году в своем «Дневнике» он пишет: «Римская Церковь в том виде, в каком она состоит теперь, существовать не может. Она заявила об этом громко сама, заявив тем самым, что царство ее от мира сего и что Христос ея "без царства земного удер-жаться на свете не может". Идею римского светского владычества католическая Церковь вознесла выше правды и Бога; с той же целью провозгласила и непогрешимость вождя своего, и провозгласила именно тогда, когда уже в Риме стучалась и входила светская власть; совпадение замечательное и свидетельствующее о "конце концов". До самого падения Наполеона III Церковь Римская могла еще надеяться на покровительство царей, которыми держалась (а именно Франциею) вот уже столько веков. Чуть только оставила ее Франция — пала и светская власть Церкви. Между тем Церковь католическая этой власти своей ни за что, никогда и никому не уступит и лучше согласится, чтоб погибло христианство совсем, чем погибнуть светскому государству Церкви. Мы знаем, что многие из мудрых мира сего встретят нашу идею с улыбкою и с покиванием главы; но мы твердо отстаиваем ее и провозглашаем еще раз, что нет теперь в Европе вопроса, который бы труднее было разрешить, как вопрос католический; и что нет и не будет отныне в будущем Европы такого политического и социального затруднения, к которому бы не примазался и с которым не соединился бы католический римский вопрос. Одним словом, для

Европы нет ничего труднее, как разрешение этого вопроса в будущем, хотя 99/100 европейцев в данную минуту, может быть, и не думают даже об этом» .

Тайна европейского духа полностью влилась в догмат о папской непогрешимости: через него она явно открылась миру; через него она сформулировала страшную сущность свою и предопределила всю будущность Европы. Остро чувствующий Достоевский с болью и ужасом чувствует это и в 1876 году пишет: «...римское католичество... продало Христа за земное владение. Провозгласивши как догмат, "что христианство на земле удержаться не может без земного владения папы", оно тем самым провозгласило Христа нового, на прежнего не похожего, прельстившегося на третье дьяволово искушение, на царства земные: "Всё сие отдам Тебе, поклонися мне!" О, я слышал горячие возражения на эту мысль; мне возражали, что вера и образ Христов и поныне продолжают еще жить в сердцах множества католиков во всей прежней истине и во всей чистоте. Это несомненно так, но главный источник замутился и отравлен безвозвратно. К тому же Рим слишком еще недавно провозгласил свое согласие на третье дьяволово искушение в виде твердого догмата, а потому всех прямых последствий этого огромного решения нам еще заметить нельзя было. Замечательно, что провозглашение этого догмата, это открытие "всего секрета", произошло именно в то самое мгновение, когда объединенная Италия стучалась уже в ворота Рима. У нас многие тогда над этим смеялись: "Сердит, да не силен..." Только навряд ли не силен. Нет, такие люди, способные на такие решения и повороты, не могут умереть без боя. Возразят, что это и всегда так было в католичестве <...> и что, стало быть, вовсе не было никакого переворота. Да, но всегда был секрет: папа много веков делал вид, что доволен крошечным владень- ицем своим, Папскою областью, но всё это лишь единственно для аллегории; главное же в том, что в этой аллегории неизменно таилось зерно главной мысли, с несомненной и всегдашней надеждой папства, что зерно это разовьется в будущем в пышное древо и осенит им всю землю. И вот, в самое последнее мгновение, когда отнимали от него последнюю десятину его земного владения, владыка католичества, видя смерть свою, вдруг восстает и изрекает всю правду о себе всему миру: "Это вы думали, что я только титулом государя Папской области удовольствуюсь? Знайте же, что я всегда считал себя владыкой всего мира и всех царей земных, и не духовным только, а земным, настоящим их господином, властителем и императором. Это я — царь над царями и господин над господствующими, и мне одному принадлежат на земле судьбы, времена и сроки; и вот я всемирно объявляю это теперь в догмате моей непогрешимости" . Нет, тут сила; это величаво, а не смешно; это — воскрешение древней римской идеи всемирного владычества и единения, которая никогда и не умирала в римском католичестве; это Рим Юлиана Отступника, но не побежденного, а как бы победившего Христа в новой и последней битве. Таким образом, продажа истинного Христа за царства земные совершилась» .

В римском католицизме продажа Христа совершится и закончится на деле так же. Достоевский это предчувствует. Ужасная черная армия не может не видеть, где теперь настоящая сила, на которую она могла бы опереться. «Потеряв союзников царей, католичество несомненно бросится к демосу. У него десятки тысяч соблазнителей, премудрых, ловких, сердцеведов и психологов, диалектиков и исповедников, а народ всегда и везде был прямодушен и добр. <...> Все эти сердцеведы и психологи бросятся в народ и понесут ему Христа нового, уже на всё согласившегося, Христа, объявленного на последнем римском нечестивом соборе. "Да, друзья и братья наши, — скажут они, — всё, об чем вы хлопочете, — всё это есть у нас для вас в этой книге [т.е. в Евангелии — прим. о. Иустина] давно уже, и ваши предводители всё это украли у нас. Если же до сих пор мы говорили вам немного не так, то это потому лишь, что до сих пор вы были еще как малые дети и вам рано было узнавать истину, но теперь пришло время и вашей правды. Знайте же, что у папы есть ключи святого Петра и что вера в Бога есть лишь вера в папу8, который на земле Самим Богом поставлен вам вместо Бога. Он непогрешим, и дана ему власть Божеская, и он владыка времен и сроков; он решил теперь, что настал и ваш срок. Прежде главная сила веры состояла в смирении, но теперь пришел срок смирению, и папа имеет власть отменить его, ибо ему дана всякая власть. Да, вы все братья, и Сам Христос повелел быть всем братьями; если же старшие братья ваши не хотят вас принять к себе как братьев, то возьмите палки и сами войдите в их дом и заставьте их быть вашими братьями силой. Христос долго ждал, что развратные старшие братья ваши покаются, а теперь Он Сам разрешает вам провозгласить: "Fratemite ou la mort" {Будь мне братом или голову долой)! Если брат твой не хочет разделить с тобой пополам свое имение, то возьми у него всё, ибо Христос долго ждал его покаяния, а теперь пришел срок гнева и мщения. Знайте тоже, что вы безвинны во всех бывших и будущих грехах ваших, ибо все грехи ваши происходили лишь от вашей бедности <...> А папа вас не продаст, потому что над ним нет сильнейшего, и сам он первый из первых, только веруйте, да и не в Бога, а только в папу и в то, что лишь он один есть царь земной, а прочие должны исчезнуть, ибо и им срок пришел. Радуйтесь же теперь и веселитесь, ибо теперь наступил рай земной, все вы станете богаты,

верить в папу... Мы не можем верить в Церковь ни в коем случае, если не верим в ее видимую главу» (J.H. Newman. A Letter addressed to His Grace the Duke of Norfolk on occasion of Mr. Gladstone's recent Expostulations. § 3) — В своем известном сочинении « L'eglise Latine et Protestantlsme» отличный православный знаток католицизма Хомяков пишет: «Для романизма Церковь действительно заключается только в личности папы» (Там же. С. 60).

а через богатство и праведны, потому что все ваши желания будут исполнены, и у вас будет отнята всякая причина ко злу» .

«..Я уверен, — завершает мысль Достоевский, — что всё это несомненно осуществится в Западной Европе, в той или другой форме, то есть католиче-ство бросится в демократию, в народ и оставит царей земных за то, что те сами его оставили» .

Говоря так, Достоевский говорит о римско-католической идее в целом, о судьбе народов, которые на протяжении веков формировались ею и которые до мозга костей проникнуты ею. В этом смысле Франция — наиболее полное воплощение католической идеи, еще от римлян унаследованной и в их духе. «Эта Франция, даже и потерявшая теперь, почти вся , всякую религию (иезуиты и атеисты тут всё равно, всё одно) <...> эта Франция, развившая из идей 89 года свой особенный французский социализм, то есть успокоение и устройство человеческого общества уже без Христа и вне Христа, как хотело да не сумело устроить его во Христе католичество, — эта самая Франция и в революционерах Конвента, и в атеистах своих, и в социалистах своих, и в теперешних коммунарах своих — всё еще в высшей степени есть и продолжает быть нацией католической вполне и всецело, вся зараженная католическим духом и буквой его, провозглашающая устами самых отъявленных атеистов своих: Liberte, Egalite, Fraternite — ou la mort, то есть точь-в-точь как бы провозгласил это сам папа, если бы только принужден был провозгласить и формулировать liberie, egalite, fraternite католическую — его слогом, его духом, настоящим слогом и духом папы средних веков. Самый теперешний социализм французский, — по-видимому, горячий и роковой протест против идеи католической всех измученных и задушенных ею людей и наций, желающих во что бы то ни стало жить и продолжать жить уже без католичества и без богов его, — самый этот протест, начавшийся фактически с конца прошлого столетия (но в сущности гораздо раньше), есть не что иное, как лишь вернейшее и неуклонное продолжение католической идеи, самое полное и окончательное завершение ее, роковое ее последствие, выработавшееся веками. Ибо социализм французский есть не что иное, как насильственное единение человечества — идея, еще от древнего Рима идущая и потом всецело в католичестве сохранившаяся. Таким образом, идея освобождения духа человеческого от католичества облеклась тут именно в самые тесные формы католические, заимствованные в самом сердце духа его, в букве его, в материализме его, в деспотизме его, в нравственности его» .

Древний Рим первый родил идею всемирного единения людей, первый считал и твердо верил, что практически осуществит ее в форме всемирной монархии. Но та формула пала перед христианством — формула, а не идея; потому что идея эта — идея европейского человечества, из которой составилась его цивилизация, ради нее одной лишь оно и живет. Пала лишь идея всемирной римской монархии и заменилась новым идеалом всемирного же единения во Христе. Этот новый идеал раздвоился на восточный, то есть идеал сугубо духовного единения людей, и на западноевропейский, римско-католический, папский, совершенно противополож-ный восточному. Это западное римско-католическое воплощение идеи и совершилось по-своему, но утратив свое христианское, духовное начало и поделившись им с древнеримским наследством. Римским папством было провозглашено, что христианство и идея его, без всемирного владения землями и народами, — не духовно, а государственно, — другими словами, без осуществления на земле новой всемирной римской монархии, во главе кото-рой будет уже не римский император, а папа, — осуществимо быть не может. И вот началась опять попытка всемирной монархии совершенно в духе древнеримского мира, но уже в другой форме. Таким образом, в восточном идеале — сначала духовное единение человечества во Христе, а потом уж, в силу этого духовного единения всех во Христе, и несомненно вытекающее из него правильное государственное и социальное единение, тогда как по римскому толкованию наоборот: сначала заручиться прочным государственным единением в виде всемирной монархии, а потом уж, пожалуй, и духовное единение под началом папы, как владыки мира сего . По убеждению Достоевского, католицизм, исказив чудесный Образ Богочеловека Христа, стал главной причиной всех неисчислимых бед и убожества современного европейского человечества. Продав Христа за земное владение, он отвратил от себя человечество и таким образом стал главнейшей причиной материализма и атеизма Ев-ропы. Тот же католицизм породил в Европе и социализм. Ибо социализм имеет задачей разрешение судеб человечества уже не по Христу, а вне Бога и вне Христа. И естественно, он должен был зародиться в Европе, взамен христианского начала, утраченного в ней и в Церкви католической15.

Исказив Образ Христа, этого единственно надежного и непогрешимого Проводника через пугающие мистерии человеческой жизни, эту единственную созидательную Силу, этого единственно совершенного и безгрешного Созидателя человеческой личности и человеческого общества, римский католицизм сосредоточился на одном желании — создать всемирное государство любой ценой. Все средства, которые опосредованно и непосредственно ведут к этой цели, позволены и санкционированы. Все позволено: позволены любые компромиссы; позволены любые отступления — лишь бы достичь цели. Цель оправдывает средства, любые средства, поэтому католицизм обратится к сильным мира сего. Он обратится к народу, обратится к предводителям самого оборотливого элемента в народе — к социалистам. «Народу он скажет, что всё, что проповедуют им социалисты, проповедовал и Христос. Он исказит и продаст им Христа еще раз, как продавало прежде столько раз за земное владение, отстаивая права инквизиции, мучившей людей за свободу совести во имя любящего Христа, — Христа, дорожащего лишь свободно пришедшим учеником, а не купленным или запуганным. Он продавал Христа, благословляя иезуитов и одобряя праведность «всякого средства для

Христова дела» . Всё Христово же дело он искони обратил лишь в заботу о земном владении своем и о будущем государственном обладании всем миром. Когда католическое человечество отвернулось от того чудовищного образа, в котором им представили наконец Христа, то после целого ряда веков протестов, реформаций и проч. явились наконец, с начала нынешнего столетия, попытки устроиться вне Бога и вне Христа. Не имея инстинкта пчелы или муравья, безошибочно и точно созидающих улей и муравейник, люди захотели создать нечто вроде человеческого безошибочного муравейника. Они отвергли происшедшую от Бога и откровением возвещенную человеку единственную формулу спасения его: «Возлюби ближнего как самого себя» — и заменили ее практическими выводами вроде: «Chacun pour soi et Dieu pour tous» (Каждый за себя, а Бог за всех) или научными аксиомами вроде «борьбы за существование». Не имея инстинкта животных, по которому те живут и устраивают жизнь свою безошибочно, люди гордо воз- надеялись на науку, забыв, что для такого дела, как создать общество, наука еще всё равно что в пеленках . Явились мечтания. Будущая Вавилонская башня стала идеалом и, с другой стороны, страхом всего человечества. Но за мечтателями явились вскоре уже другие учения, простые и понятные всем, вроде: «Ограбить богатых, залить мир кровью, а там как-нибудь само собою всё вновь устроится»ш. Наконец, пошли дальше и этих учителей, явилось учение анархии, за которою, если б она могла осуществиться, наверно бы начался вновь период антропофагии, и люди принуждены были бы начинать опять всё сначала, как тысяч за десять лет назад. Католичество понимает всё это отлично и сумеет соблазнить предводителей подземной войны. Оно скажет им: «У вас нет центра, порядка в ведении дела, вы раздробленная по всему миру сила, а теперь, с падением Франции, и придавленная. Я буду единением вашим и привлеку к вам и всех тех, кто в меня еще верует». Так или этак, а соединение произойдет. Католичество умирать не хочет, социальная же революция и новый, социальный период в Европе тоже несомненен: две силы, несомненно, должны согласиться, два течения слиться. Разумеется, католичеству даже выгодна будет резня, кровь, грабеж и хотя бы даже антропофагия. Тут-то оно и может надеяться поймать на крючок, в мутной воде, еще раз свою рыбу, предчувствуя момент, когда наконец измученное хаосом и бесправицей человечество бросится к нему в объятия, и оно очутится вновь, но уже всецело и наяву, нераздельно ни с кем и единолично, "земным владыкою и авторитетом мира сего" и тем окончательно уже достигнет цели своей»20.

Дух римского католицизма Достоевский неповторимо проанализировал и страшную тайну его открыл в «Великом Инквизиторе», устами великого инквизитора, когда тот говорил Христу: «Мы исправили подвиг Твой и основали его на чуде, тайне и авторитете . <...> Рассердись, я не хочу любви Твоей, потому что сам не люблю Тебя. И что мне скрывать от Тебя? Или я не знаю, с Кем говорю? То, что имею сказать Тебе, всё Тебе уже известно, я читаю это в глазах Твоих. И я ли скрою от Тебя тайну нашу? Может быть, Ты именно хочешь услышать ее из уст моих, слушай же: Мы не с Тобой, а с ним. , вот наша тайна! Мы давно уже не с Тобою, а с нши, уже восемь веков . Ровно восемь веков назад как мы взяли от него то, что Ты с негодованием отверг, тот последний дар, который он предлагал Тебе, показав Тебе все царства земные; мы взяли от него Рим и меч Кесаря и объявили лишь себя царями земными, царями едиными, хотя и доныне не успели еще привести наше дело к полному окончанию. <...> Долго еще ждать завершения его и еще много выстрадает земля, но мы достигнем и будем кесарями, и тогда уже помыслим о всемирном счастии людей» . «Мы и взяли меч Кесаря, а взяв его, конечно отвергли Тебя и пошли за ним» .

Тайну социализма инквизитор открывает Христу как часть тайны католицизма: «Знаешь ли Ты, что пройдут века, и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха , а есть лишь только голодные? «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!» — вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против Тебя и которым разрушится храм Твой. На месте храма Твоего воздвигнется новое здание, воздвигнется вновь страшная Вавилонская башня...'» . И инквизитор говорит Христу, что они не отвергнут «Башню», а объединятся с ее строителями, социалистами. «...Мы и достроим их башню, ибо достроит тот, кто накормит, а накормим лишь мы, во имя Твое, и солжем, что во имя Твое» . А чтобы навсегда покорить ИХ, «...МЫ дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ <...> мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас, как дети, за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего поз-воления <...> и мы всё разрешим...» .

Анализируя душу Европы до ее праоснов, Достоевский открыл, что тайна ее — дьявол. Одна и та же тайна таится в творцах человеко-бога и римо- католицизме. Это для Достоевского неоспоримая аксиома, неопровержимый пункт его «Верую», что побуждает его высказать свое окончательное страшное суждение о католицизме. И он делает это в своем «profession de foi», дает заключение. Христос замутнен на Западе тогда, «...когда сама Церковь западная исказила образ Христов, преобразившись из Церкви в Римское государство и воплотив его вновь в виде папства. Да, на Западе воистину уже нет Христианства и Церкви , хотя и много еще есть христиан, да и никогда не исчезнут. Католичество воистину уже не христианство и переходит в идолопоклонство, а протестантизм исполинскими шагами переходит в атеизм и в зыбкое, текущее, изменчивое {а не вековечное) нравоучение» .

Исполненное таким страшным духом, заминированное такими взрывчатыми средствами, тело Европы может взорваться и рассыпаться в прах и пепел. Такой момент взрыва своей пророческой душой предчувствовал Достоевский и в 1880 году писал: «Да она накануне падения, ваша Европа, повсеместного, общего и ужасного. Муравейник, давно уже созидавшийся в ней без Церкви и без Христа (ибо Церковь, замутив идеал свой, давно уже и повсеместно перевоплотилась там в госу-дарство), с расшатанным до основания нравственным началом, утратившим всё, всё общее и всё абсолютное, — этот созидавшийся муравейник, говорю я, весь подкопан . Грядет четвертое сословие, стучится и ломится в дверь и, если ему не отворят, сломает дверь. Не хочет оно прежних идеалов, отвергает всяк доселе бывший закон. На компромисс, на уступочки не пойдет, подпорочками не спасете здания. Уступочки только разжигают, а оно хочет всего. Наступит нечто такое, чего никто и не мыслит. Все эти парламентаризмы, все исповедуемые теперь гражданские теории, все накопленные богатства, банки, науки, жиды — всё это рухнет в один миг и бесследно. <...> Всё это "близко, при дверях". Вы смеетесь? Блаженны смеющиеся. Дай Бог вам веку, сами увидите- Удивитесь тогда. Вы скажете мне, смеясь: "Хорошо же вы любите Европу, коли так ей пророчите". А я разве радуюсь? Я только предчувствую, что подведен итог. Окончательный же расчет, уплата по итогу может произойти даже гораздо скорее, чем самая сильная фантазия могла бы предполо-жить. Симптомы ужасны. Уж одно только стародавне-неестественное политическое положение европейских государств может послужить началом всему. Да и как бы оно могло быть естественным, когда неестественность заложена в основании их и накоплялась веками? Не может одна малая часть человечества владеть всем остальным человечеством как рабом, а ведь для этой единственно цели и слагались до сих пор все33 гражданские (уже давно не христианские) учреждения Европы, теперь совершенно языческой. Эта неестественность и эти "неразрешимые" политические вопросы (всем известные, впрочем) непременно должны привести к огромной, окончательной, разделочной политической войне, в которой все будут замешаны и которая разразится в нынешнем еще столетии, может, даже в наступающем десятилетии» . «И никогда еще Европа не была начинена такими элементами вражды, как в наше время. Точно всё подкопано и начинено порохом и ждет только первой искры...» . «Люди пишут и пишут, но упускают из вида то, что самое главное. На Западе Хри-ста потеряли {по вине католицизма), и оттого Запад падает, единственно оттого!» .

Дух Европы — наибольшая опасность для человечества и нашей планеты. Надо закрывать чувства, чтобы через них в тело наше не вошел дух Европы. Горделивому человеко-богу Европы нужно противопоставить православного Богочеловека Христа, Христа неискаженного. «Надо, чтобы воссиял в отпор Западу наш Христос, Которого мы сохранили и Которого они и не знали!» . «Утраченный [на Западе — примеч. о. Иустина] Образ Христа сохранился во всем свете чистоты своей в Православии» , поэтому ничто иное и не требуется, ибо Православие — это все . Православие хранит в себе все тайны: как людям можно достичь совершенства и братства, как можно решить все личные и социальные проблемы, не преткнувшись ни о человека, ни о Бога. Способ один: личное самосовершенствование по Христу и Христом . Настоящей, непреходящей драгоценностью русского народа, по убеждению Достоевского, является его Православие. Россия велика не сама по себе, а Православием. Она — обладатель Истины потому, «...что она православна, что несет внутри себя драгоценность, которой нет нигде больше, — Православие, что она — хранительница Христовой Истины, но уже Истинной истины, настоящего Христова Образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других народах»4'. «И может быть, главнейшее предызбранное назначение народа русского в судьбах всего человечества и состоит лишь в том, чтоб сохранить у себя этот Божественный Образ Христа во всей чистоте, а когда придет время, явить этот образ миру, потерявшему пути свои!» . Запад похваляется человеком; Достоевский похваляется Богочеловеком: «Христос... сила, наша русская теперь сила» . «...Вся Россия для того только и живет, чтобы служить Христу и оберегать от неверных всё вселенское Православие» . «Суть русского призвания заключается в открытии русского Христа миру, Христа, не известного миру, но сохраненного в нашей Православной Церкви. По моему мнению, в этом вся суть нашей мощной будущей цивилизации и воскресения из мертвых всей Европы; в этом вся суть нашей мощной жизни в будущем» . «Образ Христов храним, и воссияет как драгоценный алмаз всему миру...» . «Мы несем миру только то, что мы можем ему дать, и вместе с тем то, что ему необходимо —

Православие, истинное и сильное, вечное исповедание Христа и полное обновление моральное... От нас выйдут Илия и Енох на борьбу с антихристом, с духом Запада, воплотившемся на Западе» . «...Русский в огромном большинстве своем — православен и живет идеей Православия в полноте, хотя и не разумеет эту идею... В сущности**, в народе нашем кроме этой "идеи" и нет никакой, и всё из нее одной и исходит...» . «...Все народные начала у нас сплошь вышли из Православия...» . «Русская вера, русское Православие есть всё, что только русский народ считает за свою святыню; в ней его идеалы, вся правда и истина жизни» .

В Православии Богочеловеческий Образ Христов — единственная категория, в которой совершается все развитие личности и общества. Все, что совершается по человеку, не является православным; православно лишь то, что совершается по Богочеловеку. Богочеловек есть цель человека; бого- человечество есть цель человека; богочеловечество есть цель человечества. Через личное подвижническое восприятие и переживание богочеловечес- ких добродетелей лежит путь от человека к Богочеловеку, от человечества к богочеловечеству. Только молитва и любовное приближение ко Христу делает человека способным здесь, на земле, жить богочеловеческой жизнью, любить богоче- ловеческой любовью, страдать богочеловеческими страданиями. Путь Православия противоположен пути католическому, европейскому. Православие идет из центра в периферию, от духа к телу; католицизм идет из периферии в центр, от тела к духу. Православие проповедует Образ Христа, вечно живой богочеловеческий Образ как мерило человека и человечества, поэтому никогда не соблазняется ни о человека, ни о человечество, поэтому все, что православно, имеет в себе Образ Богочеловека, а не человека. Овладеть человечеством любыми средствами — цель католицизма; овладеть человечеством исключительно богочеловечес- КИМИ средствами — цель Православия. Достоевский знает эту тайну Православия, в ней видит единственный путь к решению горьких социальных проблем, поэтому ее исповедует неустрашимо, по-апостольски. Неправославный путь — в гордом овладении всеми, православный путь — в смиренном служении всем. Настоящую сущность Православия составляет «всеслужение человечеству, к чему оно и предназначено» . Все другие народы, в большей или меньшей степени, живут для себя и в себе. «...А мы начнем теперь, — говорит Достоевский, — когда пришло время, именно с того, что станем всем слугами, для всеобщего примирения. И это вовсе не позорно, напротив, в этом величие наше, потому что всё это ведет к окончательному единению человечества. Кто хочет быть выше всех в Царствии Божием — стань всем слугой. Вот как я понимаю русское предназначение в его идеале»52. «Станем слугами, чтобы быть старшинами» , — говорит князь Мышкин, который воистину как слуга смиренно служит всем и каждому Православный идеал — идеал «восточный, то есть идеал совершенно духовного единения людей»55, и к нему прийти можно путями чисто православными, богочеловеческими. Такое единение людей, единение духовное на принципах Христовых и есть «в действительности нечто особое и неслыханное», нечто новое для Европы, которая занята политическим единением «во имя лишь торгашества, личных выгод и вечных и всё тех же обоготворенных пороков», проталкиваемых «под видом официального христианства»56. Православие — хранитель Пресвет- лого Образа Христа и всех Его богочеловеческих способов решения всех проблем — и есть то «новое слово», которое Россия во главе православного Всеславянства имеет сказать миру. Это новое слово, когда выскажется, «...будет настоящее воздвижение Христовой истины, сохраняющейся на Востоке, настоящее новое воздвижение Креста Христова и окончательное слово Православия, во главе которого давно уже стоит Россия. Это будет именно соблазн для всех сильных мира сего и торжествовавших в мире доселе, всегда смотревших на все подобные "ожидания" с презрением и насмешкою и даже не понимающих, что можно серьезно верить в братство людей, во всеприми- рение народов, в союз, основанный на началах всеслужения человечеству, и, наконец, на самое обновление людей на истинных началах Христовых» .

Для Достоевского формула русской и славянской будущности вот какова: Православие и «православное дело». А что же это такое — Православие и что такое «православное дело»? «...Это вовсе не какая-нибудь лишь обрядная церковность, а с другой стороны, вовсе не какой-нибудь fanatisme religieux (как уже и начинают выражаться об этом всеобщем теперешнем движении русском в Европе), а что это именно есть прогресс человеческий и всеочеловечение человеческое, так именно понимаемое русским народом, ведущим всё от Христа, воплощающим всё будущее свое во Христе и во Христовой истине и не могущим и представить себя без Христа» . «Величайшее из величайших назначений, уже сознанных Русскими в своем будущем, есть назначение общечеловеческое, есть общеслужение человечеству, — не России только, не общеславянству только, но всече- ловечеству» .

Такую великую всечеловеческую роль Достоевский отводит русскому народу не потому, что это русский народ, а потому, что это православный народ, потому что он православный Образ Христа хранит свято и благолепно. Д ля него главное — не народ, а Церковь; если же народ, то лишь через Церковь и в Церкви. Церковь является душой и совестью, и красотой народа; она должна управлять душой и совестью народа с помощью «чудесного и чудотворного Образа Христова». Для Достоевского Православная Церковь является тем «общественным словом», которое русский народ должен сказать, потому она — последний, окончательный и незаме-нимый идеал. «Если мы захотим одним словом выразить социальный идеал Достоевского, то это не будет слово — народ, но будет — Церковь» , — справедливо отмечает близкий друг Достоевского, В.Соловьев, философ.

Достоевский никогда не закрывает глаза на ipe- хи, порочность и варварство русского народа. Он не преувеличивает положительные черты, затушевывая отрицательные, а как великий и прозорливый различатель духов точно выделяет их и отделяет одни от других. Он особенно подчеркивает, что русский человек из простонародья под корой наносного варварства сохранил красоту своего духовного образа, сохранил ее, имея в качестве идеала таких святых, как Сергий Радонежский, Феодосий Печерский, Тихон Задонский и другие, которые спасали его, которые пронзали и заполняли его душу непреходящим простодушием и добротой, искренностью и широтой, и все это в самом привлекательном гармоничном соединении . Кроме того, в народной душе глубоко укоренено и горячее чувство личной всегреховности, которое вырастает в непрерывный подвиг покаяния и в христоустрем- ленное созидание себя по образу Христа . Все, о чем народ страстно воздыхает, — всю истину, правду и спасение, — он находит в Православии, а потому ничего иного ему и не нужно .

Против таких идей Достоевского протестовала по-западнически сформированная и настроенная русская интеллигенция. Этот протест особенно сильно проявился у Градовского, подвергшего критике знаменитую «Пушкинскую речь» Достоевского. Достоевский ему ответил своим исповеданием веры, личным «profession de foi», в последней тетради своего «Дневника». Об этом он пишет в одном из своих писем: «Решил написать еще одну главу для «Дневника» в форме моего profession de foi для Градовского. Я всю душу свою вложил в эту статью; он разросся в два листа» .

Это исповедание веры Достоевского имеет определяющее значение для оценки его понимания Европы и России. Поэтому мы подробнее остановимся на нем. Во-первых, Градовский утверждает, что «...всякий русский человек, по-желавший сделаться просвещенным, непременно получит это просвещение из западноевропейского источника, за полнейшим отсутствием источников русских» . «Позвольте же спросить, — говорит Достоевский, — что вы под ним разумеете: науки Запада, полезные знания, ремесла или про-свещение духовное? Первое, то есть науки и ремесла, действительно не должны нас миновать, и уходить нам от них действительно некуда, да и незачем. Согласен тоже вполне, что неоткуда и получить их, кроме как из западноевропейских источников, за что хвала Европе и благодарность наша ей вечная. Но ведь под просвещением я разумею (думаю, что и никто не может разуметь иначе) — то, что буквально уже выражается в самом слове "просвещение", то есть свет духовный, озаряющий душу, просвещающий сердце, направляющий ум и указывающий ему дорогу жизни. Если так, то позвольте вам заметить, что такое просвещение нам нечего черпать из западно-европейских источников за полнейшим присутствием (а не отсутствием) источников русских» .

«Я утверждаю, — продолжает Достоевский, — что наш народ просветился уже давно, приняв в свою суть Христа и учение Его. Мне скажут: он учения Христова не знает, и проповедей ему не говорят, — но это возражение пустое: всё знает, всё то, что именно нужно знать, хотя и не выдержит экзамена из катехизиса . Научился же в храмах, где веками слышал молитвы и гимны, которые лучше проповедей. Повторял и сам пел эти молитвы еще в лесах, спасаясь от врагов своих . <...> Господи, Владьжо живота моего — а в этой молитве вся суть христианства6Э, весь его катехизис, а народ знает эту молитву наизусть. Знает тоже он наизусть многие из житий святых, пересказывает и слушает их с умилением. Главная же школа христианства, которую прошел он, это — века бесчисленных и бесконечных страданий, им вынесенных за всю историю, когда он, оставленный всеми, попранный всеми, работающий на всех и на вся, оставался лишь с одним Христом Утешителем, Которого и принял тогда в свою душу навеки и Который за то спас от отчаяния его душу! Впрочем, что же я вам это всё говорю? Неужто я вас убедить хочу? Слова мои покажутся вам, конечно, младенческими, почти неприличными. Но повторяю в третий раз: не для вас пишу. Да и тема эта важная, о ней надо особо и много еще сказать, и буду говорить, пока держу перо в руках, а теперь выражу мою мысль лишь в основном положении: если наш народ просвещен уже давно, приняв в свою суть Христа и Его учение, то вместе с Ним, с Христом, уж конечно, принял и истинное просвещение» .

Достоевский обоснованно утверждает, что знает народную душу и что христианство русского народа есть, « и должно остаться навсегда» , самою главною и жизненною основой просвещения его. «..Л видел народ наш, — говорит Достоевский, — и знаю его, жил с ним довольно лет, ел с ним, спал с ним и сам "к злодеям причтен выл" , работал с ним настоящей мозольной работой, в то время когда другие, "умывавшие руки к крови", либеральничая и подхихикивая над народом, решали на лекциях и в отде-лении журнальных фельетонов, что народ наш "ОБрАЗДЗВЄрИНйГО н печати его". Не говорите же мне, что я не знаю народа! Я его знаю: от него я принял вновь в мою душу Христа, Которого узнал в родительском доме еще ребенком и Которого утратил было, когда

преобразился в свою очередь в "европейского ли-берала"» .

Он признает, что есть в народе зверство и грех, но что в нем есть неоспоримо то, что он, в своем целом, «...никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду! Он согрешит, но всегда скажет, рано ли, поздно ли: "Я сделал неправду". Если согрешивший не скажет, то другой за него скажет, и правда будет восполнена. Грех есть смрад, и смрад пройдет, когда воссияет солнце вполне. Грех есть дело преходящее, а Хри-стос вечен. Народ грешит и пакостится ежедневно, но в лучшие минуты, во Христовы минуты, он никогда в правде не ошибется. То именно и важно, во что народ верит как в свою правду, в чем ее полагает, как ее представляет себе, что ставит своим лучшим желанием, что возлюбил, чего просит у Бога, о чем молитвенно плачет. А идеал народа — Христос. А с Христом, конечно, и просвещение, и в высшие, роковые минуты свои народ наш всегда решает и решал всякое общее, всенародное дело свое всегда по-христиански»75.

«...В народе есть и праведники. Есть положительные характеры невообразимой красоты и силы...» «А у вас-то у самих, господа русские просвещенные европейцы, много праведников? Укажите мне ваших праведников, которых вы вместо Христа ставите?»76 — спрашивает Достоевский. «Для меня это всё аксиомы, — продолжает он, — и, уж конечно, я не перестану их разъяснять и доказывать, пока только буду писать и говорить»77.

Далее в своем исповедании веры Достоевский развивает мысль о том, что общественные и гражданские идеи и идеалы могут, могли и в будущем смогут существовать настолько, насколько они

п Там же. С. 476. к Там же. " Там же. С. 477.

органически сопрягаются с нравственными идеями и идеалами. «Чем соедините вы людей для достижения ваших гражданских целей, если нет у вас основы в первоначальной великой идее нравственной? А нравственные идеи только одни: все основаны на идее личного абсолютного самосо-вершенствования впереди, в идеале, ибо оно несет в себе всё, все стремления, все жажды, а стало быть, из него же исходят и все ваши гражданские идеалы»78. Нравственная идея тем сильна и велика, тем и объединяет людей в крепчайший союз, что она не измеряется немедленной пользой, а устремляет людей к будущему, к целям вековечным, к радости абсолютной . «Общественные идеалы» Достоевский с убеждением и радостью душевной считает «непременно исходящими из Христа и личного самосовершенствования» .

А что же произойдет с Россией, которая трудными, подвижническими путями грядет к своей всечеловеческой цели? «...Россию спасет Господь, как спасал уже много раз. Из народа спасение выйдет, из веры и смирения его» . «Народ верит по-нашему, — говорит старец Зосима, — а неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, даже будь он искренен сердцем и умом гениален. Это помните. Народ встретит атеиста и поборет его, и станет единая Православная Русь. Берегите же народ <...> ибо сей народ — богоносец» .

Ну а если случится, что в огромное тело России войдет евангельский легион — что тогда? Тогда, твердо верит Достоевский, повторится великое чудо Христово, то чудо, описание которого Достоевский взял в качестве эпиграфа к своему роману «Бесы» и сделал его центром этого произ-ведения, цитируя его на странице 630: Тут же на горе паслось большое стадо свиней; и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро, и потонуло. Пастухи, увидя происшедшее, побежали и рассказали в городе и в селениях. И вышли видеть происшедшее; и пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисуса, одетого и в здравом уме; и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся (Лк. 8: 32-36).

«Друг мой, — восклицает Степан Трофимович, которому этот евангельский сюжет читают, — <...> видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! <...> Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности... и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже может быть! Это мы, мы и те, и Петруша... et les autres avec lui , и я может быть первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем... Но больной исцелится и сядет у ног Иису-совых... и будут все глядеть с изумлением...» .

Россия, исцеленная от «легиона», Россия, которая сидит у ног Иисусовых и молитвой приобщается к Его Пресветлому и чудотворному Образу,

Россия христоустремленная и христоносная — вот жизненный идеал Достоевского, идеал личный и общественный. Христос — русская сила, поэтому Достоевский отвергает европейскую цивилизацию без Христа. Идея современного человечества и цивилизации о добродетели без Христа не может иметь успех в России и должна быть отвергнута85. Русской интеллигенции, которая желает в Россию пересадить европейскую цивилизацию, Достоевский говорит: «Народ не с вами духовно и чужд вам», поскольку он живет идеей Православия86. «Вся глубокая ошибка их в том, что они не признают в русском народе Церкви. Я не про здания церковные теперь говорю <...> я про наш русский "социализм" теперь говорю (и это обратно противоположное Церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это стран-ным), цель и исход которого всенародная и вселенская Церковь, осуществленная на земле, поко- лику земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения, если не созижделась еще Церковь вполне, уже не в молитве одной, а на деле, то всё-таки инстинкт этой Церкви и неустанная жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствуют. Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово*1. Вот наш русский социализм!» . Присутствие в народе русском этой «высшей единительно-«церковной» идеи делает его способным к созиданию Церкви вселенской, в которой единственно возможно брат-ство всех народов. В этой идее — сущность русского народа, его ценность и его роль . «И тут прямо можно поставить формулу: кто не понимает в народе нашем его Православия и окончательных целей его, тот никогда не поймет и самого народа нашего. Мало того: тот не может и любить народа русского...» .

Достоевского много раз намеренно и ненамеренно укоряли за его всесердную апологию Пра-вославия, которая, по мнению многих неглубоких людей, была не чем иным, как апологией самодержавной формы русского государства. Но насколько Достоевскому это чуждо и насколько это ему приписывается, нетрудно увидеть, если целостно понимать его взгляд на Церковь и государство.

Достоевский считает, что Церковь и государство не нужно смешивать . Петр Первый подчинил Церковь, из-за него «Церковь в параличе» . «Компромисс между государством и Церковью в таких вопросах как, например, о суде, по моему, в совершенной и чистой сущности своей невозможен, <,„> Церковь должна заключать сама в себе всё государство, а не занимать в нем лишь некоторый угол...» . «Господь наш Иисус Христос именно приходил установить Церковь на земле. Царство Не-бесное разумеется не от мира сего, а в небе, но в него входят не иначе как чрез Церковь, которая основана и установлена на земле. А потому светские каламбуры в этом смысле невозможны и недостойны. Церковь же есть воистину царство, и определена царствовать и в конце своем должна явиться как Царство на всей земле несомненно, — на что имеем обетование...» .

В древние времена, в первые три века христианства, христианство на земле являлось лишь Церковью и было лишь Церковь. Не Церковь должна искать для себя определенного места в государстве как «всякий общественный союз» или как «союз людей для религиозных целей», а наоборот, всякое земное государство должно бы обратиться в Церковь полностью, чтобы стать лишь Церковью, отклонив все свои цели, не согласующиеся с целями Церкви. Все это ничуть не унижает государство, не отнимает ни чести, ни славы его как великого государства, ни славы властителей его, а лишь поставит его с ложной, еще языческой и ошибочной дороги на дорогу правильную и истинную, единственно ведущую к вечным целям .

«...По иным теориям, слишком выяснившимся в наш девятнадцатый век, Церковь должна перерождаться в государство, так как бы из низшего в высший вид, чтобы затем в нем исчезнуть, уступив науке, духу времени и цивилизации. Если же не хочет того и сопротивляется, ТО отводится ей В государстве за то как бы некоторый лишь угол, да и то под надзором, — и это повсеместно в наше время в современных европейских землях. По русскому же пониманию и упованию надо, чтобы не Церковь перерождалась в государство, как из низшего в высший тип, а напротив, государство должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь Церковью и ничем иным более» .

Чтобы эта точка зрения не воспринималась как ультрамонтанство, Достоевский дополняет ее следующим суждением: «...не Церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! А напротив, государство обращается в Церковь, восходит до Церкви и становится Церковью на всей земле, — что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь великое предназначение Православия на земле. От Востока звезда сия воссияет» .

Дух Православия невозможно вместить в тесную оболочку национализма; своим всечеловече-ским содержанием он тяготеет ко всечеловече- ству, ко всеобщему единению людей через Хри-ста и во Христе. Поэтому всё, что православно, наполняется самопожертвованием для достиже-ния этой цели. Поэтому для Достоевского и «славянская идея в высшем смысле ее» прежде всего «...есть жертва, потребность жертвы даже собою за братьев <...> чтоб <...> тем самым основать впредь великое всеславянское единение во имя Христовой истины, то есть на пользу, любовь и службу всему человечеству, на защиту всех слабых и угнетенных в мире» . Всякое дело, и мысль, и чувство, которым человек смиряет себя и становится слугою своему слуге, «...послужит основанием к будущему уже великолепному единению людей, когда не слуг будет искать себе человек и не в слуг пожелает обращать себе подобных людей, как ныне, а напротив, изо всех сил пожелает стать сам всем слугой, по Евангелию» . Таким образом, что невозможно для людей, которые всечеловеческое единение понимают меха-нически, материалистически, по-католически, то возможно для православного человека, христоли- кого и христоустремленного. «Я же мыслю, что мы со Христом это великое дело решим, — говорит старец Зосима. — И сколько же было идей на земле, в истории человеческой, которые даже за десять лет немыслимы были и которые вдруг появлялись, когда приходил для них таинственный срок их, и проносились по всей земле? Так и у нас будет, и воссияет миру народ наш и скажут все люди: Камень, который отвергли зиждущие, стал главою угла .

Правда, нынешнее христианское общество держится на малочисленных праведниках в ожидании своего полного преображения из общества, как союза почти еще языческого, в единую вселенскую и владычествующую Церковь. Это будет, хотя бы и в конце веков, ибо так предназначено. И нечего смущать себя временами и сроками, ибо тайна времен и сроков в мудрости Божией, в предвидении Его и в любви Его .

Всечеловечество, богочеловечество есть цель человечества; богочеловеческий всечеловек есть цель человека — так учит Православие, так учит Достоевский, Об этом всечеловеке и о всечеловече- стве Достоевский начал говорить и писать первым, а в конце концов по-пророчески и по-апостольски провозгласил это, проповедуя всечеловека и всечеловечество в своей вдохновенной «Пушкинской речи».

«Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком . <...> Для настоящего русского Европа и удел всего

великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому

не могли воплотить в себе с такой силой гений чужого, соседнего, может быть, с ними народа, дух его, всю затаенную глубину этого духа и всю тоску его призвания, как мог это проявлять Пушкин. Напротив, обращаясь к чужим народностям, европейские поэты чаще всего перевоплощали их в свою же национальность и понимали по-своему. Даже у Шекспира его итальянцы, например, почти сплошь те же англичане. Пушкин лишь один изо всех мировых поэтов обладает свойством перевоплощаться вполне в чужую национальность» (Дневник писателя. Т. XI. С. 466 — 467). «Нет, положительно скажу, не было поэта с такою всемирною отзывчивостью, как Пушкин, и не в одной только отзывчивости тут дело, а в изумляющей глубине ее, а в перевоплощении своего духа в дух чужих народов, перевоплощении почти совершенном, а потому и чудесном, потому что нигде ни в каком поэте целого мира такого явления не повторилось. Это только у Пушкина, и в этом смысле, повторяю, он явление невиданное и неслыханное, а по-нашему, и пророческое, ибо... ибо тут-то и выразилась наиболее его национальная русская сила, выразилась именно народность его поэзии, народность в дальнейшем своем развитии, народность нашего будущего, таящегося уже в настоящем, и выразилась пророчески. Ибо что такое сила духа русской народности как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечно- сти? Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы. Тут он угадчик, тут он пророк» (Там же. С. 468). Несколько ранее Достоевский писал; «„.всечеловеч- ность есть главнейшая личная черта и назначение русского» (Там же. Т. X. С. 204). «.„Общечеловечность есть идея национальная русская, — считает Достоевский и выражает убеждение, — <...> что настоящее социальное слово несет в себе не кто иной, как народ наш, что в идее его, в духе его заключается живая потребность всеединения человеческого, всеединения уже с полным уважением к национальным личностям и к сохранению их, к сохранению полной свободы людей и с указанием, в чем именно эта свобода и заключается, — единение любви, гарантированное уже делом, живым примером, потребностью на деле истинного братства, а не гильотиной, не миллионами отрубленных голов,.,» (Дневник писателя. Т. XI. С. 26). «Мы поняли в нем (Пушкине), что русский идеал — всецелостъ, всепримиримость, всечеловечность» (Там же. Т. IX. С. 42. Ср.: Там же. С. 81 -82).

что наш удел и есть всемирность, и не мечом при-обретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей. <...> О, народы Европы и не знают, как они нам дороги! И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести при-мирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!» .

Проблема Запада исчерпывается католицизмом; проблема Востока исчерпывается Православием — это Достоевский показал и доказал. Он отвергает западные способы решения проблемы личности и общества, отвергает католицизм и его порождения — социализм, атеизм, анархизм, науку, цивилизацию, культуру. Прежде всего католицизм механизировал личность почти до уничтожения, а затем его дело завершили его же сателлиты. Социализм не допускает личности, он требует полной безличности. «Натура не берется в расчет, натура изгоняется, натуры не полагается! <:..> Оттого так и не любят живого процесса жизни: не надо живой душит\ Живая душа жизни потребует, живая душа не послушается механики, живая душа подозрительна, живая душа ретроградна! <...> Да натура-то у вас для фаланстеры

мечтать о "новых словах" таким совершенным (будто бы) организмам, как народы Европы". Я именно напираю в моей речи, что и не пытаюсь равнять русский народ с народами западными в сферах их экономической славы или научной. Я просто только говорю, что русская душа, что гений народа русского, может быть, наиболее способны, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия. Это не экономическая черта и не какая другая, это лишь нравственная черта, и может ли кто отрицать и оспорить, что ее нет в народе русском? <„> Мы же утверждаем, что вмещать и носить в себе силу любящего и все- единящего духа можно и при теперешней экономической нищете нашей, да и не при такой еще нищете, как теперь. Ее можно сохранять и вмещать в себе даже и при такой нищете, какая была после нашествия Батыева или после погрома Смутного времени, когда единственно всеединящим духом народным была спасена Россия» (Там же. С. 448-449).

104 Курсив Достоевского.

еще не готова, жизни хочет, жизненного процесса еще не завершила, рано на кладбище!» .

Положительное общество создается из положительных личностей; братство создается из братьев. На Западе братство невозможно, ибо его нет в природе западной личности. В ней заключается «начало личное, начало особняка, усиленного самосохранения, самопромышления, самоопределения в своем собственном «Я», сопоставления этого «Я» всей природе и всем остальным людям, как самоправного отдельного начала» . Но так личность человеческая не совершенствуется, а разру-шается. Путь европейской личности противоположен тому пути, который ведет к полному совершенству ее. «Самовольное, совершенно сознательное и никем не принужденное самопожертвование всего себя в пользу всех есть, по-моему, признак высочайшего ее могущества, высочайшего самообладания, высочайшей свободы собственной воли. Добровольно положить свой живот за всех, пойти за всех на крест, на костер, можно только сделать при самом сильном развитии личности» .

Наука не в силах решить проблему личности. Она атомизирует личность, сводит ее до безличного; она неспособна быть созидательной силой личности. Она не в состоянии также решить общественные проблемы, ей недостает творческой сущности, динамиса. Поэтому в качестве созидательной силы не может выступать ни личная, ни общественная научная нравственность. Законы духа человеческого науке не известны; не известен ей и корень зла . Как тогда она может лечить от зла дух человеческий, если не знает ни структуры духа, ни диагноза болезни? Наука имеет свою самозваную нравственность, но не созидательную, а разрушительную. Самосохранение превыше всего — таков основной принцип этой нравственности. В переводе на более понятный язык это означает: все позволено; если дело касается самосо-хранения, то позволено и людоедство. «Наука говорит: ты не виноват, что природа тебя таким создала, и инстинкт самосохранения — прежде всего» . В соответствии с этим наука допускает, что ради самосохранения можно пожирать или сжигать новорожденных . «По моему мнению, чело-вечество вместе с наукой одичает и вымрет» .

Только христианство может спасти человечество от одичания и самоистребления. У него совершенно иная нравственность; основной принцип этой нравственности: самопожертвование превыше всего. Жертвуй собой ради других, но никогда не жертвуй другими ради себя. «Из-за этого христианство само в себе содержит живую воду, толь-ко христианство может привести людей к источникам живой воды и уберечь их от пропасти и уничтожения. Без христианства человечество бы распалось и уничтожилось» . Истинный христианин не будет принимать в жертву себе младенца новорожденного ради самосохранения, а собой пожертвует ради сохранения новорожденного. Христианин не может строить свое счастье на несчастье другого. «...Какое же может быть счастье, если оно основано на чужом несчастии? Позвольте, представьте, что вы сами возводите здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой. И вот, представьте себе тоже, что для этого необходимо и неминуемо надо замучить всего только лишь одно человеческое существо, мало того — пусть даже не столь достойное, смешное даже, на иной взгляд, существо, — не Шекспира какого-нибудь, а просто честного старика, мужа молодой жены, в любовь которой он верит слепо, хотя сердца ее не знает вовсе, уважает ее, гордится ею, счастлив ею и покоен. И вот только его надо опозорить, обесчестить и замучить и на слезах этого обесчещенного старика возвести ваше здание! Согласитесь ли вы быть архитектором такого здания на этом условии? <...> Нет; чистая русская душа решает вот как: «Пусть, пусть я одна лишусь счастия, пусть мое несчастье безмерно сильнее, чем несчастье этого старика, пусть, наконец, никто и никогда, а этот старик тоже, не узнают моей жертвы и не оценят ее, но не хочу быть счастливою, загубив другого!» .

Наука станет бессмысленной, если пожелает стать смыслом жизни человеческой, его этикой и верой. Последнее слово такой науки есть самоубийство , так как более-менее глубокий человек не может не совершить самоубийства, усвоив науку в качестве смысла и этики жизни.

Европейская цивилизация — то, что следует отвергнуть, поскольку она сама отвергла то единственное, что не должна была и не смела отвергать, — Богочеловека Христа. На вопрос, может ли европеец веровать православно в Христа Богочеловека, цивилизация отвечает: нет (Ренан) . Этой христо- борческой цивилизации, которая держится на человеке как на фундаменте, надо противопоставить цивилизацию православную, которая держится на Богочеловеке как фундаменте . Нужно везде и во всем человека заменить Богочеловеком, ибо в этом, только в этом спасение человека, всякого человека, особенно же человека европейского.

Обоготворение человека и человечества — самая страшная болезнь Европы; в ней социализирована идея человеко-бога. Здравие Православия — Богочеловек и богочеловечество. Европа челове- коцентрична; Православие — Христоцентрично. Тайна Европы — человек; тайна Православной Руси — Богочеловек. Достоевский открыл и пережил искренно, мученически обе эти тайны. Для него обе они свои; он идет от одной к другой; он плачет и рыдает над одной и над другой. Когда идет в Европу, то идет не как судья, а как паломник. «Я хочу в Европу съездить, Алеша, — объявляет Иван брату, — <„.> и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище, вот что! Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними, — в то же время убежденный вЬем сердцем моим, что всё это давно уже кладбище и никак не более. И не от отчаяния буду плакать, а лишь просто потому, что буду счастлив пролитыми слезами моими» .

Европа — кладбище. По этому обширному кладбищу тихо, на кротких голубиных ногах идет сострадающий апостол Пресветлого Образа Христова — Достоевский. Он плачет и рыдает и заклинает своего чудесного и чудотворящего Господа, чтобы воскресил мертвеца, чтобы посетил гроб его и воскресил душу его, ибо он знает, что Европа умерщвлена человеком, а воскреснуть может только Богочеловеком.