ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Кончается XX век. Что он дал России? Он, по меньшей мере, дважды в

корне менял ее образ. Россия сельского пейзажа, Россия "ситцевая",

"околичная", вызывающая сострадательную любовь, ушла уже в 30-х годах,

с нею было покончено.

выдержало бремени пассивно-сострадательного чувства. Ему захотелось

крутых перемен, захотелось сменить женский образ России на

активно-волевой, мужественный, победительный. Судьба России была

решена в контексте главного мифа XX века - мифа машины. Все то, что не

соответствовало этому "железному образу" в культуре и традиции, в

национальной психологии, подлежало безжалостному выкорчевыванию.

Неслыханное опустошение, произведенное в природе, культуре и

человеческой душе неистовыми большевистскими модернизаторами России,

породило трагический парадокс, сегодня нам явленный: модернизация в

определенных отношениях ознаменовалась несомненной архаизацией,

перемещением России из Европы в Азию, моральной и культурной

деградацией.

И вот теперь, в конце XX века, перед нами снова встала необходимость

тотальной модернизации. Однако вкусившее горьких плодов радикального

большевистского модерн изаторства общество должно мобилизовать

рефлексию - особого рода социокультурную реакцию самозащиты, дабы

результаты второй модернизации не оказались столь же опустошительными.

Эта рефлексия может обретать разные формы: либеральную, эстетическую,

культурологическую. Однако всем им не хватает одного необходимого

качества: способности переводить свои предостережения и альтернативы

на язык решений. В этом плане выгодно отличается политологическая

рефлексия, которой свойственно с самого начала соотносить идеи с их

потенциальными воплотителями - политическими субъектами, достаточно

организованными и влиятельными для того, чтобы обеспечить претворение

этих идей в практику.

Проблемы современной модернизации формулируются и решаются в следующих

основных аспектах.

Во-первых, насколько совпадает модернизация с вестернизацией - с

"возвращением" России в "европейский дом" и уподоблением ее Западу.

Имеют ли право незападные общества (российское в том числе) на

творческую интерпретацию вызовов времени, на формирование собственных

моделей, учитывающих "универсалии прогресса", но вместе с тем

своеобразных, соотносимых с собственным наследием, или исто-

419

рическое творчество народов сегодня надо расценивать как опасное

своеволие, как дорогостоящий путь "проб и ошибок"?

Во-вторых, насколько вписываются амбиции новой модернизации в общий

климат постиндустриальной эпохи с ее экологическими и социокультурными

самоограничениями, с предчувствиями новой аскезы?

В-третьих, наконец, насколько процесс модернизации совпадает с нормами

демократии участия и национальным консенсусом по поводу базовых

ценностей? До сих пор модернизации предполагали разделение обществ по

двум критериям;

властно-политическому (на "ведущих" и "ведомых", "авангард" и "массу")

и социокультурному (на "прогрессистов" и "почвенников", западников и

славянофилов).

Не наблюдаем ли мы и сегодня нового раскола общества:

противостояния "демократов" и "национал-патриотов", западнического

"авангарда" и ностальгического консерватизма? При этом демократический

авангард снова грешит высокомерием по отношению к "туземному

большинству", не ведающему новых истин века. Он снова склоняется к

авторитарной педагогике "перевоспитания" большинства вместо

демократической презумпции, заставляющей безусловно уважать волю этого

большинства, выраженную на выборах, Философия политики не может

отвернуться от этих вопросов, предпочитая легкий путь эпигонства и

отсылки к апробированным на Западе образцам.

Если в современной политической культуре в самом деле основополагающим

является принцип консенсуса, то философия политики должна

ориентировать на достижение консенсуса различных частей нации,

разделенной сегодня уже не только по критериям группового интереса, но

и по культурно-цивилизационным критериям. На мой взгляд, философии

политики предстоит осмыслить новую постиндустриальную эпоху с точки

зрения возможностей преодоления непримиримого раскола на прогрессистов

и традиционалистов, раскола, терзающего все общества в фазе

модернизации. Ей предстоит установить те основания консенсуса, которые

открывает цивилизация в стадии информационного общества, Главным

парадоксом этого общества являются, по моему мнению, тенденции

ценностной и функциональной реабилитации тех сторон национального

наследия, культуры и психологии, которые вплоть до последнего времени

так раздражали нетерпеливых модернизаторов. В каких-то существенных

чертах постиндустриальное общество воспроизводит облик

доиндустриального. Эти черты - культуроцентризм (взамен техно- и

экономикоцентризма индустриальной эпохи), экологизм, органицизм

(императив целостности).

420

Презумпции постиндустриального сознания в чем-то существенном прямо

противоположны прежним авангардистскомодернистским презумпциям,

унаследованным от века Просвещения. Оно полагает, что в культуре, как

и в природе, нет ничего "лишнего", подлежащего немедленным

хирургическим удалениям. ? рогрессистской рассудочности, всюду ищущей

немедленной отдачи и полезности и готовой вооружаться скальпелем,

постиндустриальный разум должен противопоставить свой принцип

долгосрочных целей. Сегодня прогрессистская рассудочность адептов

"чикагской школы" готова кромсать не только традицию, но и такие

отрасли современного духовного производства, как наука и образование,

если они не отвечают критериям рыночной рентабельносги. Но войдет ли

наша страна в постиндустриальное общество в случае демонтажа этих

отраслей?

Все великие мировые культуры многозначны и парадоксальны; высветить и

объяснить их тайны с позиций однобокого функционализма - дело

безнадежное.

многие другие, и оттого она столь часто выступает в роли непонятой

жертвы запальчивых модернизаторов. Один из этих парадоксов состоит в

том, что, будучи по сугубо экономическим и технологическим критериям

(уровень производительности труда, национального дохода на душу

населения, технической оснащенности и т.п.) недостаточно развитой, а в

некоторых областях даже и слаборазвитой страной, она является страной

высокоразвитой как раз по тем показателям, которые оказываются

высокочтимыми в постиндустриальной перспективе. Это -- культура, наука

(в первую очередь, фундаментальная), образование населения,

постэкономический характер массовых ориентации.

Сегодня возникла нешуточная угроза того, что наши радикалы-рыночники

устранят этот многозначительный парадокс. Демонтировав

"нерентабельные" структуры, относящиеся к наиболее наукоемким отраслям

и обеспечивающие их социокультурные и образовательные инфраструктуры,

они получат "непротиворечивый" "образ слаборазвитой по всем

показателям страны. Проблема, следовательно, заключается в том, как

защитить многообещающие парадоксы культуры от адептов однобоколинейной

перспективы, привыкших все оценивать в сугубо количественных

показателях ("больше-меньше", "вышениже"). Для того чтобы перевести

эту задачу в плоскость политического дискурса, надо определить, как

меняются, в каком духе эволюционируют современные субъекты политики и

политически активные группы, с одной стороны, как преобразуется

социальный заказ, адресованный политическому классу от различных групп

гражданского общества - с другой. Общая

421

цивилизационная перспектива указывает нам на постэкономического

человека - личность, в системе приоритетов которой на первое место

выходят ценности культуры, духа, творческой самореализации, качества

жизни. Симптомы присутствия этого постэкономического человека в России

ощущались уже давно и, возможно, значительно сильнее, чем на Западе.

Нынешний экономический развал в сочетании с духовной дезориентацией

вызвал неожиданный рецидив грубого экономикоцентризма, зачастую не

ведающего о социокультурных, духовных и нравственных предпосылках

материального богатства. Под влиянием разгула потребительских страстей

"новых русских", с одной стороны, обеднения государства и обнищания

населения - с другой, неожиданно ушли в тень проблемы, озабоченность

которыми свидетельствовала о несомненном присутствии в России личности

"постиндустриального образца", Так, отступила экологическая тема, не

только напряженно обсуждаемая общественностью, но частично переводимая

на язык решений. Сегодня откровенный экологический нигилизм многих

оставляет равнодушными - соответствующая впечатлительность

противопоказана экономически обездоленным, Отступили и многие

важнейшие темы, связанные с досугом - значимым ракурсом

постиндустриального общества. Люди, вынужденные искать дополнительные

заработки, чтобы прокормить семью, отмахиваются от проблем досуга как

от претензий несвоевременной рафинированности.

Аналогичная инволюция ощущается и в целом ряде других областей. Перед

лицом этой угрозы новой варваризации общества высшая задача

национальной элиты, политической в том числе, - подтвердить и отстоять

постиндустриальную перспективу России, ее присутствие в числе держав

Севера, а не Юга. Философия политики призвана сообщить политике часто

недостающий ей горизонт - видение долгосрочных перспектив, Ее

презумпция противоположна однобокому прагматизму:

она полагает, что все богатства культуры - а речь здесь идет, в первую

очередь, о наследии великой русской культуры, - даже оказываясь

временно незатребованными практикой и не удовлетворяющими критериям

пользы, вовсе не являются избыточной декоративностью или непонятно как

уцелевшим "пережитком". Они, напротив, составляют главное достоинство,

главный потенциал нации. Проблема в том, чтобы актуализировать и

мобилизовать этот потенциал, преобразовав его в энергию

целенаправленного политического движения. Философия политики должна

соединить полюса Культуры и Политики, преодолевая,с одной стороны,

политическое бессилие культуры (духовности), с другой - культурную

нищету политики.

422