2 СЛОВОУПОТРЕБЛЕНИЕ И СИЛЛОГИЗМ ОСВОБОЖДЕНИЯ

73

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

его рода верификации равенства. Известно, что со­циальная наука фундаментальным образом зани­малась одним: верификацией неравенства. И фак­тически она всегда доказывала его необходимость. В связи с этой наукой социальной критики, кото­рая непрерывно переоткрывает неравенство, мне ка­жется интересным вновь обратиться к рассмотрению практик, преследующих прямо противоположные цели. Исходя из этого, мы сможем спросить себя — если угодно, — кто наивнее: те, кто способствует ве­рификации равенства, или те, кто способствует ве­рификации неравенства — и уместно ли здесь само понятие наивности?

Сразу же после французской революции 1830 года публикации, брошюры и рабочие газеты в изобилии муссируют единственный вопрос: равны ли фран­цузы или нет? Эти тексты, зачастую сопровождаю­щие забастовочные движения и политические кон­фликты, представляют себя в большей или меньшей степени как доказательство нижеследующего сил­логизма.

Большая посылка силлогизма проста. Хартия, только что провозглашенная в 1830 году, утвержда­ет в преамбуле, что все французы равны перед зако­ном. Это равенство задает большую посылку силло­гизма. А вот малая посылка силлогизма почерпнута из непосредственного опыта. Например, в 1833 году парижские рабочие-портные устроили забастовку, потому что портные-хозяева отказались удовлетво­рять их требованиям, касающимся тарифов, рабоче­го времени и некоторых условий труда. Стало быть, малая посылка силлогизма развертывается прибли­зительно так: вот г-н Шварц, возглавляющий коали­цию портных-хозяев, отказывается выслушивать на-

74

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

ши доводы.

Другая форма того же силлогизма: тот же г-н Шварц объединяется с коллегами и договаривает­ся с ними противодействовать требованиям рабочих. Стало быть, он организует коалицию между хозяева­ми. А ведь закон говорит, что коалиции хозяев под­лежат порицанию на том же основании, что и коали­ции рабочих. И все-таки правосудие преследует толь­ко рабочих. Это опять-таки противоречит равенству. Другой пример того же времени: закон утверждает, что французы равны, но вот г-н Персиль, королев­ский прокурор, только что сказал в обвинительной речи против глашатая: «Все, что Правосудие сдела­ло в отношении прессы и политических ассоциаций, было бы потеряно, если бы мы могли ежедневно жи­вописать рабочим их положение, сравнивая его с по­ложением людей более высокого класса в обществе и повторяя рабочим, что они такие же люди, как и вы­шестоящие, и что они вправе пользоваться тем же». Итак, вот новая малая посылка силлогизма: предста­витель закона, говорящий, что рабочие — не такие же люди, как прочие.

Следовательно, силлогизм прост: в большой по­сылке присутствует то, что говорит закон; в малой посылке — то, что говорится или делается в других местах, факт или фраза, противоречащие основопо­лагающему юридическо-политическому утвержде­нию равенства. Но существуют два способа мыслить противоречие между большой и малой посылками.

75

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

Первый способ — тот, к которому мы привыкли. Он состоит просто в заключении, что юридическо-поли-тическая фраза является иллюзией, что утверждае­мое равенство — видимость, нужная всего лишь для того, чтобы замаскировать реальность неравенства.

Так рассуждает здравый смысл демистификации. Но не этот путь избран в рассуждениях рабочих. Обычно берется следующий вывод: необходимо со­гласовать большую и малую посылки, а для этого — изменить одну или другую.

Как мы можем верифицировать фразу? В сущно­сти, действиями, которые мы производим сами. Эти

76

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

действия надо организовать как доказательство, си­стему доводов. В избранном нами примере это при­водит к определяющей трансформации забастовоч­ной практики. Последняя принимает новую форму демонстрации (доказательства)9. Прежде отказ ра­ботать воспринимался в логике силовых отношений, находивших кульминацию в том, что участники дви­жения называли проклятьем: когда они были недо­вольны работодателями из какого-либо города, они подвергали город проклятью, т. е. покидали его с оружием и багажом и мешали другим заменять себя. Но вот этой логике алиби противопоставляется но­вая практика забастовки, когда производится попыт­ка трансформировать силовые отношения в отноше­ния разума. Это означает не замену действий слова­ми, но превращение силовых отношений в практику демонстраций.

И продемонстрировать надо как раз равенство. Среди требований, которые отстаивали рабочие-портные в ходе этой забастовки, фигурирует стран­ная для нас формула: они требуют «отношений ра­венства» с хозяевами. Это требование может казать­ся нам наивным или причудливым, но смысл его ясен: имеются рабочие, имеются хозяева; но хозяе­ва не являются хозяевами своих рабочих. Иначе го­воря, следует принимать во внимание два типа от­ношений. С одной стороны, существуют отношения экономической зависимости, которая порождает из­вестное «социальное» — определенную дистрибу­цию ролей, отражающуюся на повседневном поряд­ке условий труда и личных отношений: это и есть «социальное» неравенства. С другой стороны, суще­ствуют юридическо-политические отношения, фик­сация равенства, фигурирующего в основополагаю-

77

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

щих текстах — в Декларации прав человека в пре­амбуле Хартии. Эти другие отношения обладают способностью порождать другое «социальное», со­циального равенства: в данном случае это означа­ет внедрение переговоров в политический обиход, а также определенные правила вежливости для хозяев или право для рабочих читать газеты в мастерской. Такое социальное равенство не является ни простым юридическо-политическим равенством, ни экономи­ческой уравниловкой. Это потенциальное равенство в юридическо-политической записи, переведенной на язык повседневной жизни, перемещенной в по­вседневную жизнь и максимизированной в ней. По­добное социальное равенство — еще не все равен­ство; это способ проживать отношения равенства и неравенства, переживать их и в то же время произ­водить в них позитивные сдвиги.

Тем самым определяется работа равенства, кото­рое никогда не может быть попросту требованием к другому или оказываемым на него давлением, но в то же время должно быть еще и доказательством, предъявляемым человеком самому себе. Вот что озна­чает эмансипация. Эмансипация — это выход из по­ложения меньшинства. Но из социального меньшин­ства можно выйти лишь по собственной воле.

78

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

доводу и строить свое действие как доказательство (демонстрацию). Поэтому и сама забастовка оформ­ляется как система доводов: доказательство пра­вильности предлагаемых тарифов, комментарий на тексты противников с целью доказать их неразумие, экономическая организация забастовки в процессе создания мастерской, управляемой самими трудящи­мися, — не столько как зародыш «рабочей власти» в будущем, сколько как распространение республи­канского принципа на область, которая оставалась ему чуждой, на мастерскую. Может быть, трудящим­ся на самом деле нет необходимости для того, чтобы быть равными, владеть своим заводом и руководить его работой. Может быть, достаточно, чтобы они от случая к случаю демонстрировали, что могут это де­лать. Речь идет не столько о том, чтобы основывать некую контрвласть, которая творила бы законы для грядущего общества; речь идет о демонстрации спо­собности, о демонстрации возможности сообщества. Эмансипироваться означает не отпасть, а утвердить себя в качестве сопричастных к общему миру, пред­полагать — даже если внешне ситуация выглядит не так, — что эмансипирующийся может играть в ту же игру, что и его противник. Отсюда изобилие — в литературе об эмансипации рабочих, а также о жен­ской эмансипации — аргументов, стремящихся дока­зать, что те, кто требуют равенства, действительно имеют на него право; что они сопричастны общему миру, где могут доказывать свою правоту и необхо­димость для других признать ее.

Естественно, факт доказанности чьей-либо пра­воты никогда не обязывал другого признать свою неправоту.

79

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

право черпает силу самоутверждения из собствен­ного насильственного закрепления. Разумную аргу­ментацию забастовщиков в 1833 году услышали, а их демонстрацию — увидели постольку, поскольку революционные события 1830 года, напомнив о ре­волюционных событиях 1789 года, извлекли заба­стовщиков из инфрамира смутных шумов, возник­ших при случайном вторжении забастовщиков в мир смысла и видимости. Повторение эгалитарной фра­зы представляет собой повторение этого вторже­ния. Вот почему открываемое им пространство об­щего смысла не является пространством консенсуса. Демократия есть сообщество разделения в двойном смысле этого термина: принадлежность к одному и тому же миру, которая может выразиться только в полемике; сплоченность, которая может сложить­ся только в бою. Постулат общего (здравого) смыс­ла10 всегда трансгрессивен. Он предполагает симво­лическое насилие как по отношению к другому, так и по отношению к себе. Субъект права, для обосно­вания какового ни один текст не является достаточ­ным, только и существует, что в акте этого двойно­го насилия. Доказать другому, что существует один-единственный мир и что мы можем дать отчет за свои действия, означает, прежде всего, доказать это самому себе. Ханна Арендт полагает в качестве пер­вого права право иметь права. Мы можем сюда доба­вить, что права имеет тот, кто может навязать дру­гому рациональную обязанность признавать их. То, что другой чаще всего отказывается выполнять эту обязанность, ничего не меняет в сути проблемы. Кто из принципа говорит, что другой ничего не поймет, что у них нет общего языка, — утрачивает основа­ние признавать права за самим собой. Зато кто при-

80

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

знает, что другой всегда способен понять его дис­курс, увеличивает свои возможности — и не только в плане дискурса.

Существование субъекта права полагает, что юри­дическая фраза верифицируема в пространстве об­щего (здравого) смысла. Такое пространство вирту­ально, что не означает «иллюзорно». Кто принимает виртуальное за иллюзорное — разоружается, и со­вершенно так же разоружается принимающий сооб­щество разделения за сообщество консенсуса. Равен­ство никогда не реализуется иначе, нежели вычерчи­вая линии собственного пространства. Тесный путь эмансипации проходит между примирением разде­ленных миров и иллюзией консенсуса. Как раз это напряжение карикатурно изображается в рассужде­ниях, противопоставляющих формальное реальному, или в покаяниях, сменяющих одну позицию на про­тивоположную. Рассуждения вчерашнего дня, про­тивопоставляющие реальные свободу и равенство их формальной декларации; рассуждения завтрашнего дня, противопоставляющие хорошие и разумные ре­волюции свободы утопическим и смертоносным ре­волюциям равенства, одинаково забывают о следую­щем: равенство и свобода суть силы, порождающие сами себя и возрастающие благодаря самому своему действию. И это-то и предполагает идея эмансипа­ции, утверждая, что не бывает иллюзорной свободы и иллюзорного равенства; что и свобода, и равенство всегда суть потенции, воздействие которых полага­ется верифицировать.

Это означает еще, что не существует групповой потенции, независимой от потенции, благодаря ко­торой индивиды извлекают себя из инфрамира смут­ных шумов, самоутверждаются как сопричастные об-

81

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

щему миру. Итак, идея эмансипации прошла сквозь индивидуальный опыт множества индивидов. Об­разцовые для бессчетных разновидностей такого сингулярного опыта, архивы столяра Гони показы­вают нам способ, каким он разработал для самого се­бя целую этику и даже экономию эмансипации, це­лую систему расчета свободы — как политической контрэкономии, где речь идет о том, чтобы в каждом акте повседневной жизни рассчитывать максимум уже не благ, но свободы11. Отсюда изобретение стиля жизни, целью которого является постепенное умень­шение количества потребностей, их непрестанный обмен на свободу. Было бы интересным сравнить эту аскетическую экономию — экономию «киновий-ную»12, по словам самого Гони, — с современными теориями индивидуального актора и расчетом «за­трат». На этом примере можно увидеть, как экстре­мальность индивидуальной эмансипации сообща­ется со смыслом общего. Так, одним из важнейших пунктов бюджета Гони являлись расходы на обувь: эмансипированный человек — это тот, кто непре­станно ходит, вращается в различных кругах и бесе­дует, способствует круговороту смысла и движению эмансипации. С одной стороны, эмансипация рабо­чего осуществляется через изменение стиля жизни, через эстетизацию его жизни. С другой — точка сты­ка человека и гражданина, индивида, рассчитываю­щего свою жизнь, и члена сообщества состоит в том, что человек есть, в первую очередь, существо сло­ва: главным образом, в качестве говорящего суще­ства он находит себя равным всякому другому. К то­му же именно через философов языка слово «эман­сипация» обрело во Франции новый смысл, выйдя за рамки своего юридического определения навстре-

82

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

чу новому индивидуальному и коллективному опы­ту. Главный смысл этой новой идеи эмансипации заключается в том, чтобы постулировать равенство умов, как общее условие умопостигаемости и общно­сти, как предположение, которое каждый должен по­стараться верифицировать для себя13.

Тем самым демократический опыт представляет собой определенную эстетику политики. Демократи­ческий человек является существом слова, т. е. еще и поэтическим существом, способным установить дис­танцию между словами и вещами, каковая есть не обман или надувательство, но гуманность, способ­ная взять на себя ответственность за нереальность репрезентации. Подобная поэтическая добродетель есть добродетель доверия. Речь идет о том, чтобы ис­ходить из точки зрения равенства, утверждать его, работать, отправляясь от им предполагаемого, с це­лью увидеть все, что оно может произвести для мак­симизации возможностей свободы и равенства. На­оборот, кто исходит из недоверия, кто отправляется от неравенства и задается целью его уменьшить, тот иерархизирует неравенства, приоритеты и умы и до бесконечности воспроизводит неравенство.

3 ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ФОРМ

То же разделение интерпретаций присутствует в анализе другого существенного аспекта демократи­ческой жизни, а именно использования форм. Имен­но об этом свидетельствует анализ одной из суще­ственных форм опосредования между индивидами и политической системой в современных обществах, формы-школы. Школа есть привилегированное ме­сто, где осуществляется подозрение демократии на

83

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

неистинность, критика расхождения между формой и ее реальностью. Критическая рефлексия по поводу демократической школы связана с одной основопо­лагающей темой: с темой провала, той неудачи, ко­торую терпит в школе подавляющее большинство детей, являющихся выходцами из простонародной среды, — что доказывает несостоятельность шко­лы в решении задачи реализации равенства в обще­стве.

Демократическая школа тем самым мыслится как место постоянно обманывающегося, введенного в за­блуждение обещания — согласно двойной игре соци­альной критики: с одной стороны, неудачу критику­ют, предлагают педагогические, психологические и социологические средства для устранения этого про­вала. Но тотчас же доказательство расщепляется: доказать провал означает также (и преимуществен­но) то, что демократия лжет самой себе; что если она плохо приспособлена к провозглашаемому ею равен­ству, то дело в том, что она втихомолку превосходно приспосабливается к скрываемому ею неравенству, что неравенство действительно служит ее основопо­лагающим принципом.

Работы Бурдье и Пассерона о школе иллюстри­руют на примерах такую логику, в которой социо­лог и социальный критик всякий раз выигрывают, показывая, что демократия всякий раз проигрыва­ет. Фактически они желают показать, что если шко­ла не сдержала эгалитарных обещаний, то дело не в нехватке средств, но в сути самой школы; дело в символической логике, на которой школа основана14. В книге «Наследники» образцово задействовано то, что я назову силлогизмом подозрения. Книга факти­чески не довольствуется противопоставлением боль-

84

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

шой посылки (школа, равная для всех) посылке ма­лой (крах детей из простонародных классов), чтобы извлечь отсюда обвинение. Она стремится показать, что школа творит неравенство, как раз заставляя ве­рить в Равенство. Заставляя детей бедняков верить в то, что в школе все равны; что учеников отмеча­ют, классифицируют и отбирают на основании од­них только дарований, одного только ума каждого из них, школа обязывает детей бедняков признать, что если они не добиваются успеха, то дело в том, что у них нет дарований, что они не умны и что им, следовательно, лучше было бы пойти в другое ме­сто. Тем самым школа полагается в качестве места основополагающего символического насилия, явля­ющегося не чем иным, как самой иллюзией равен­ства. Чтобы внушить веру в то, что успех сопряжен только с дарованиями ученика, школа ставит в при­вилегированное положение все, что выходит за рам­ки простой передачи знания; все, что считается об­ращающимся к личности, к оригинальности учени­ка. Таким образом, школа производит отбор способа существования, являющийся на самом деле стилем жизни, режимом приобщения к культуре; этому ре­жиму, режиму наследников, в школе не обучаются. Тем самым обнаруживается, что школа лжет относи­тельно своих обещаний и оказывается верной по от­ношению к своей сокровенной сущности: к греческо­му слову skhole16, которое дало школе свое имя и по­началу означало стиль жизни людей, у которых есть досуг, которые равны как досужие люди, и при слу­чае, когда им заблагорассудится, используют эту со­циальную привилегию для образования.

Итак, школа как форма образует совершенный круг: конвертацию социально-экономического капи-

85

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

тала в культурный и — через маскировку в процессе такой конвертации — столь же действенное, сколь и невидимое разделение между теми, у кого есть сред­ства этой конвертации, и теми, у кого нет средств такового. Тем самым демократическая форма в бо­лее широком смысле может поддерживать иллюзию равенства и непонимание основополагающего нера­венства: неравенства между людьми skhole и людь­ми необходимости, между теми, кто могут, и теми, кто не могут позволить себе роскошь времяпрепро­вождения, посвященного толкованию символов. Де­мократию можно считать таким лживым режимом, который предполагает за бедными возможность ин­вестиций в роскошь. Выходит, что наш анализ до­водит до крайности мысль о подозрении, превраща­ющем демократического человека в человека, ко­торого вводят в заблуждение формы, посредством которых разделение увековечивается с помощью ма­скировки.

Правда, такой нигилистической интерпрета­ции мысли о подозрении соответствует интерпре­тация позитивная, называющаяся «уменьшение не­равенств». Из критических замечаний Бурдье и Пассерона педагоги-реформаторы и политики-ре­форматоры, по существу, взяли три идеи: необходи­мость эксплицировать имплицитные факторы нера­венства, необходимость бороться с формализацией большой культуры и необходимость принимать во внимание важность социального, габитусов и спо­собов социализации, свойственных неимущим клас­сам. Результат таких разновидностей политики, по крайней мере, во Франции, теперь едва ли оспари­вается: притязая на эксплицирование неравенства, его сделали закостенелым. С одной стороны, выяв-

86

ление социально-культурных различий проявляло тенденцию трансформировать их в судьбу, сдвигать школьный институт по направлению к институту со­действия — со всеми ориентациями и перегруппи­ровками, просеивающими детей иммигрантов через вспомогательные испытания, где они не рискуют по­терпеть провал. С другой стороны, погоня за «им­плицитными» критериями чрезвычайно повысила важность в высшей степени эксплицитных критери­ев: неистовой гонки, начинающейся с детского сада и вскоре глубоко усваиваемой детьми; гонки с целью поступить в престижную начальную школу, дающую право поступить в престижный коллеж, что откры­вает «хорошим» классам престижные лицеи, распо­ложенные в престижной социально-культурной сре­де престижных столичных кварталов.

Тем самым нигилистический взгляд на школу как на форму воспроизводства неравенства и прогрес-систский взгляд на школу как на инструмент, умень­шающий неравенства, объединяются как в послед­ствиях, так и в принципах: исходя из неравенства, они возвращаются к нему. Требуя школы, приспо­собленной к потребностям трудящихся, или изобли­чая школу, приспособленную к воспроизводству го­сподства, они вновь подтверждают существенное предположение, которое контрреволюционная кри­тика демократии завещала ее социалистической де­мистификации: идею о том, что разлад между кон­ститутивными формами социально-политического режима представляет собой симптом некоего осно­вополагающего зла или основополагающей лжи. Но ведь как раз это — клеймо, наложенное демократией на современные экономические и государственные системы: гетерогенность форм и, в частности, отсут-

87

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

ствие схождений между школьной логикой и логи­кой производства.

В каком-то смысле верно, что демократическая школа является парадоксальной наследницей ари­стократической skhole. Это означает, что она дела­ет равными тех, кого принимает — не столько уни­версальностью знания, которое она распределяет, или последствиями социального перераспределения, сколько самой ее формой, каковая является фор­мой отпадения от производительной жизни. У древ­них сословных обществ демократия заимствует фор­му, отделяющую интеллектуальный досуг от произ­водственной необходимости. Но — перераспределяя отношения досуга и необходимости, — она превра­щает это когда-то естественное разделение в дви­жущееся противоречие, в ловушку которого один за другим попадают многие политики, выступающие за равенство. Двойственность школы как формы от­крывает ее множеству выборов и смыслов: для од­них школа представляет собой реализацию граждан­ского равенства, для других — средство социального продвижения; кое для кого еще — право, не завися­щее даже от его более или менее успешного исполь­зования, нечто предоставляемое демократическими государствами даже самым смутным желаниям их граждан. Чаще всего все эти смыслы смешиваются, превращая школу не в маску неравенства и не в ин­струмент его уменьшения, но в место символической видимости равенства и в то же время его эмпириче­ского выторговывания. Вот почему не бывает школь­ных «реформ», которые не представали бы в форме решения, касающегося равенства.

Среди многочисленных движений, вызванных во Франции правительственным поощрением школь-

88

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

ной реформы, одним из наиболее значительных останется студенческая забастовка, состоявшаяся в ноябре 1986 года. Правительство представило в парламент законопроект об университетах, вызван­ный — как и другие — необходимостью лучше при­способить их к экономической жизни. Говорили, что каждый третий, получивший дипломы, оказывает­ся безработным. Значит, в университетах нужно бы­ло бы ввести «селективную ориентацию», которая направила бы студентов по путям, где их способно­сти могли бы найти применение. Закон был весьма осторожным: немного — но не слишком много — се­лективной ориентации; университетам разрешалось дать больше прав принимать студентов, но тоже не слишком. Казалось, этот безобидный закон будет принят при всеобщей апатии по отношению к мерам, определяющим новый курс, проводимый новым кон­сервативным большинством. Однако же за несколько дней на улицы Парижа вышло двести тысяч студен­тов и лицеистов, чтобы заявить о своем протесте. Де­ло выглядело так, как если бы — несмотря на осто­рожность закона — заинтересованные лица обрати­ли внимание на одно-единственное слово, на слово, невыносимое само по себе, а именно — «селекция». Но ведь их реакция развертывалась в контексте, где уже не было никакого заднего плана культурной ре­волюции, а всевозможные велеречивые рассуждения о соревновании в капиталистической школе прекра­тились. Противостоявшие закону студенты и лицеи­сты сами (и поодиночке) в значительной мере — в по­исках престижных классов и престижных карьер — оказались в сетях селективной логики. И все-таки дело выглядело так, как если бы это преобразование верований и практических позиций не препятство-

89

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

вало сохранению в неизменности системы коллек­тивной идентификации школы как формы, где бес­платность и открытость-университетской системы рассматривались как неприкосновенные приобрете­ния французской демократии: в университете, где кто угодно может изучать что угодно, с вытекающи­ми отсюда рисками и потерями для индивидов и го­сударства — словом (заимствуя платоновский образ) ярмарка знания оказалась возможной благодаря кол­лективности и каждому из ее членов.

Но это не следует понимать так, будто беспоря­дочные желания и расчеты демократического база­ра обязывают распоряжающихся коллективной ра­циональностью к компромиссу. Демократия факти­чески не была бы чем-то большим, нежели то, что в ней видел Платон, если бы она была просто бес­порядком господства, раздором между формами го­сподства, отражающим беспорядочность желаний народа. Демократия заключается не в компромиссах и беспорядочности государственной системы. Сама беспорядочность — всего лишь следствие эгалитар­ного разделения, случайные исторические конфигу­рации, где она может обнаружить подобающее себе место и утвердить свои возможности, возможности деклассификации.

Ведь как раз таков смысл слова «селекция». В сущ­ности, протестовавшие инстинктивно уловили имен­но это. До всякого предвосхищения эгоистической пользы слово селекция доставляет удовольствие тем, кто его используют. Оно нравится им попросту пото­му, что утверждает, что основой общественного по­рядка является неравенство. Вроде бы мало полити­зированная молодежь, которая хлынула на улицы, возмущенная одним этим словом, как будто бы до-

90

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

статочно хорошо прочувствовала: речь идет попро­сту о равенстве и неравенстве, речь идет просто о том, чтобы узнать, образует ли равенство или нера­венство закон в последней инстанции при компро­миссе форм, наделяющем закон смыслом: смыслом права множества или смыслом ученого управления охлосом.

Именно эта точка зрения позволяет судить о про­тиворечивых оценках, объектом которых стало это спокойное и неромантичное движение. Одни привет­ствовали реализм молодежи, которая — в отличие от революционеров 1968 года — сумела точно очертить свои цели и мирно организовать отряды. Другие, на­оборот, обвиняли в мелочности движение, обратив­шееся только к непосредственным, ближайшим ин­тересам и до смешного заботившееся о респектабель­ности. Но, может быть, тем самым никто из них не уловил один из наиболее своеобразных аспектов то­го, что произвольно называли образцовым реализ­мом или мелочным реформизмом. С этим движением случилась одна весьма необычная вещь. В универси­тетах повсюду распространяли текст закона. Студен­ты покупали, читали и комментировали его. В 1968 году текст законов в университетах почти не читали. Ведь студенты заранее знали, о чем там написано: о подчинении университета капиталистической вла­сти. Студенты ничего не имели сказать министрам, предлагавшим эти законы, кроме того, что их уста­ми глаголет капитализм и что министры не могли бы сделать ничего иного, кроме того, что сделали. Са­ми министры не ожидали другой реакции, и поэто­му у них не было иных трудностей, кроме трудности поддержания порядка. Однако в движении 1986 го­да возникло явление, которое привело к полному пе-

91

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

реполоху в рядах правительства и консервативного большинства: студенты комментировали закон, они говорили, что этот закон плох. Они обращались к членам правительства как к людям, которые — в кон­це концов — могли создавать хорошие законы с та­ким же успехом, что и плохие. Правительство и пар­ламент рассчитывали на привычную песенку: «Ва­шими устами глаголет капитализм». Но вместо этого получилось, что их приняли всерьез как законодате­лей; студенты считали, что власть может превосход­но писать законы в общих интересах, так как она бы­ла для этого избрана. Такая «наивность» студентов 1986 года, рассуждавших подобно рабочим-портным 1830 года и создавших, играя в игру другого, неви­данное пространство полемики, застала власть вра­сплох, выбила ее из колеи. Власть попала в ловушку обновленного силлогизма равенства.

Правда, сила этого силлогизма вовсе не равнознач­на превосходству реализма над утопией или мирных путей над насильственными средствами. Характер­ная черта силлогизма равенства не в том, что он за­меняет бои словом. Дело в том, что он создает общее пространство как пространство разделения. Подняв­шись над закатом великих фигур классовой борь­бы и революционного упования, скромность демон­странтов 1986 года затрагивала то чувствительное место, уязвимость которого спровоцировала неистов­ство восставших в 1968 году. Она подтверждала силу разделяющего множественного, направленного про­тив основанного на консенсусе — охлократическо­го — вырождения демократии: против правительства элит, должным образом селекционированных для гармоничного управления разрозненными желания­ми масс. Перегораживание улицы анонимным мно-

92

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

жеством, направленное против иерархий консенсу­са и страстей к исключению, вновь подтверждало су­ществование сообщества разделения. А подтвердить его вновь оно могло, только вновь свернув на тропы неистовства, превратившего «школьно-университет­ский» вопрос в сцену верификации равенства.

4 ДЕМОКРАТИЯ СЕГОДНЯ

Я взял два примера из демократической практики. Один я позаимствовал из героической эпохи воин­ствующей демократии, другой — из двусмысленной эпохи такой демократии, которая — в самой банали-зации ее господства и саморегуляции — позволяет разглядеть обличье своего свертывания. Мне пред­ставляется, что эти два примера позволяют бросить новый взгляд на некоторые современные рассужде­ния о демократических фактах.

Прежде всего я думаю о мировоззрении, которое Жан-Франсуа Лиотар подытожил в понятии пост­модернизма. Когда прошла эпоха великих повество­ваний о социальном, центрированных вокруг те­мы абсолютной несправедливости и универсальной жертвы, демократическая неопределенность может раскрыться, как — в принципе — тождественная той «инстанциации бесконечного вокруг воли», что ха­рактеризует бесконечную суматоху капитала16. Ло­гика капитала всегда состоит в создании некоего разногласия, гетерогенности между языками. Эта гетерогенность налагает запрет на дискурс универ­сальной жертвы, но позволяет тому же опыту до бес­конечности выражаться в различных фразах: таков опыт рабочих в гетерогенных фразах переговоров о контрактах и дискурса о Труде.

93

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

Заслуга этой интерпретации — в том, что она устраняет дистанцию подозрения. Но делает она это, исходя из категорий подозрения. Подобно тому, как у Маркса буржуазный прогрессизм развеивал иллю­зии рыцарских эпох, так и демократия капитала раз­веивает у Лиотара иллюзию пролетарскую. Вместе с крахом политической химеры Единого, в своей по­зитивности утверждается одна-единственная эконо­мическая суматоха различия, которую можно без­различно называть капиталом или демократией. Ес­ли выражаться кратко, то можно сказать, что анализ Лиотара обращает в позитивность различные фи­гуры подозрения, касающиеся демократии. Имен­но так Лиотар прочитывает платоновское осужде­ние демократической неопределенности, демокра­тического апейрона обратным образом; он наделяет позитивной ценностью тему демократии как базара. Опять-таки аналогично он прочитывает современ­ные темы «конца идеологий» или «деполитизации» в обществах развитой демократии. Но этот переверну­тый платонизм всегда остается в рамках платониз­ма, восприятия, идентифицирующего демократиче­ский апейрон по одной лишь турбулентности, завих­ренности различных стремлений, с риском двойного прочтения понятия свободы: экзотерического про­чтения, которое склоняется к нарциссическому са­моудовлетворению «плюралистического» общества, и прочтения эзотерического, которое вновь обнару­живает бесконечный разрыв между республикой и демократией и признает в империи административ­ной рациональности мягкую разновидность тотали­таризма.

Не обнаруживает ли такой поворот, несмотря на всю сложность ситуации, отсутствие демократиче-

94

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

ского факта? К примеру, необычность забастовки французских студентов 1986 года заключается в по­стоянстве некоторых означающих при самом крахе великих инкорпорации17; в признании несправед­ливости при самом отсутствии какой бы то ни бы­ло идентификации с жертвой. В ситуации, когда очевидно, что требования экономического соревно­вания и геополитического равновесия теперь остав­ляют весьма тесное пространство для альтернатив, а индивидуальные формы расчета жизни соотносят­ся в значительной мере с ценностями, по поводу ко­торых в обществе существует консенсус, достаточ­но бывает внезапности пустяка, какого-то лишнего слова, чтобы вновь обрисовалось пространство по­лемики, где разногласия выражаются в возможно­стях преимущественного выбора, где система воз­можностей с пренебрежимо малыми переменными открывается в сторону основополагающей альтер­нативы, когда надо произвести выбор между эгали­тарной фразой, которая подтверждает демократию, и фразой неэгалитарной, которая противоречит ей. Тяжба по-прежнему принята в политике. А там, где она уже не принята, проявляется не постмодернист­ская логика разногласий, но возвращение архаиче­ского, обычная брутальность в разных обличьях — от предположительного языка цифр до слишком уж реальных криков озлобленной своры, когда жертва вновь предстает в качестве неименуемого, того, что чуждо правилам дискурса. И тогда внешняя логи­ка постмодернизма разрывается между двумя «арха­измами». Столкнувшись с возвращением животного обличья политики, демократическая добродетель до­верия воссоздает полемическое пространство общего (здравого) смысла. И как раз сама потенция равен-

95

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

ства действует через небольшое различение, способ­ное придать радикально иной смысл одному и то­му же опыту. Я охотно сказал бы, что то, что здесь происходит, принадлежит — если оставаться в пре­делах платоновского лексикона — к порядку воспо­минания. Совершенно внезапно, в самом сне поли­тического дискурса, равенство предстает в виде того, что наделяет общим (здравым) смыслом бесконеч­ное разнообразие индивидуальных, «эгоистических» способов использования демократической формы.

Многим кажется, что это воспоминание вот-вот исчезнет. Они считают, что ему необходимо при­дать отчетливости. Именно смысл такого иного ана­лиза современной демократии выражается через те­му участия. И все-таки я задумываюсь над тем, не является ли это понятие, которое приводят в каче­стве решения проблем демократии, скорее решени­ем проблем ее критики, разменной монетой великих альтернатив, потерпевших крах. В идее участия сме­шиваются две идеи разного происхождения: рефор­маторская идея необходимого опосредования меж­ду центром и периферией и революционная идея по­стоянной активности гражданских субъектов во всех сферах. Смешение этих двух идей производит ту не­законнорожденную идею, каковая дает основание считать местом реализации устойчивой демокра­тии заполняемые пустые места власти. Но разве га­рантией постоянства демократии с гораздо большим основанием нельзя считать ее мобильность, ее воз­можность менять локусы и формы участия? Зачем стремиться, чтобы эта возможность, — которую ра­бочие проявили, показав во время забастовки, что они при случае могут управлять своим заводом, — обрела совершенство, постоянно реализуясь в форме

96

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

самоуправления? Аналогично этому во время студен­ческой забастовки слышались речи типа: «Необходи­мо было предварительное согласование заинтересо­ванных сторон». Но ведь это совершенно ретроспек­тивные речи. Для консультаций, которые «должны были» состояться прежде, не было другого партне­ра, кроме эфемерной власти, родившейся уже по­том. Подлинное участие — это изобретение того не­предусмотренного субъекта, который сегодня пере­гораживает улицу; того движения, которое не может родиться из чего-либо, кроме самой демократии. Га­рантия устойчивости демократии — не заполнение всех пустых времен и пространств формами участия или контрвласти; это обновление деятелей и форм их действий, это всегда открытая возможность для нового появления то возникающего, то исчезающего субъекта. Контроль над демократией может осущест­вляться только по ее образу и подобию, будучи гиб­ким и ненавязчивым, т. е. основанным на доверии.