ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИГЕ «МОРФОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ ИНДОЕВРОПЕЙСКИХ ЯЗЫКОВ»[30]

Со времени появления книги Шерера «К истории немецкого языка» (Берлин, 1868)^[31] и во многом под влиянием этой книги об­лик сравнительного языкознания значительно изменился.

Никто не может отрицать, что прежнее языкознание подходило к объекту своего исследования — индоевропейским языкам, не составив себе предварительно ясного представления о том, как живет и развивается человеческий язык вообще, какие факторы действуют при речевой деятельности и как совместное действие этих факторов влияет на дальнейшее развитие и преобразование языкового материала. С исключительным рвением исследовали я з ы к и, но слишком мало — говорящего человека.

Механизм человеческой речи имеет две стороны: психическую и физическую. Главная цель ученого, занимающегося сравнитель­ным изучением языков,— выяснить характер деятельности дан­ного механизма. Ибо только на основе более точных знаний об устройстве и образе действия этого психофизического механизма ученый может составить себе представление о том, что вообще воз­можно в языке (но только не в языке на бумаге, так как на бумаге можно сделать почти все), о том, каким образом ис­ходящие из индивидов языковые новшества укореняются в язы­ковом коллективе, вообще извлечь те методологические принципы, которыми он должен будет руководствоваться во всех своих разы­сканиях в области истории языка. Чисто физической стороной речевого механизма занимается физиология звуков. Эта наука су­ществует уже десятилетия, и ее достижениями пользовалось уже прежнее языкознание примерно с пятидесятых годов; в этом следу­ет видеть большую его заслугу.

Но данных одной физиологии звуков отнюдь не достаточно, когда хотят составить себе ясное представление о речевой деятель­ности человека и о новшествах в форме, производимых человеком при говорении.

* *

*

Если недостаточное исследование речевого механизма, особен­но почти полное невнимание к его психической стороне, в прежнем сравнительном языкознании следует отнести к недостаткам, за­труднявшим и замедлявшим достижение правильных исходных положений для исследования изменения и образования новых форм в наших индоевропейских языках, то ныне к ним присоединился еще один, влияние которого было куда худшим и который поро­дил такое заблуждение, что, покуда его разделяли, сделало откры­тие этих методических положений прямо-таки невозможным.

Реконструкция индоевропейского языка-основы была до сих пор главной целью и средоточием усилий всего сравнительного языкознания. Следствием этого явился тот факт, что во всех ис­следованиях внимание было постоянно направлено в сторону праязыка. Внутри отдельных языков, развитие которых известно нам по письменным памятникам, — индийского, иранского, гре­ческого и т.д. — интересовались почти исключительно древней­шими, наиболее близкими к праязыку периодами, следовательно, древнеиндийским, а в нем особенно ведическим, древнеиранским, древнегреческим, а в нем главным образом гомеровским диалек­том, и т.д. Более поздние периоды развития языков рассмат­ривались с известным пренебрежением, как эпохи упадка, разру­шения, старения, а их данные по возможности не принимались во внимание.

Из форм древнейших исторически известных периодов развития языков конструировали индоевропейские праформы. И эти послед­ние в такой степени стали общепризнанным масштабом для рас­смотрения исторических формаций языка, что сравнительное язы­кознание получало общие представления о жизни языков, их разви­тии и преобразовании главным образом с помощью индоевропейских праформ.

Мы должны намечать общую картину характера развития язы­ковых форм не на материале гипотетических праязыковых образо­ваний и не на материале древнейших дошедших до нас индийских, иранских, греческих и т.д. форм, предыстория которых всегда выясняется только с помощью гипотез и реконструкций. Согласно принципу, по которому следует исходить из известного и от него уже переходить к неизвестному, эту задачу надо разрешать на материале таких фактов развития языков, история которых мо­жет быть прослежена с помощью памятников на большом отрез­ке времени и исходный пункт которых нам непосредственно

известен. Чем больше языкового материала предоставляет нашему наблюдению беспрерывная, насчитывающая столетия письменная традиция, тем в более благоприятном положении мы находимся, и чем дальше какой-либо период развития языка удален по направ­лению к современности от времени, которым датируется начало письменной традиции, тем неизбежно поучительнее для нас он ста­новится. Следовательно, ученый, занимающийся сравнительным изучением языков, должен обратить свой взор не к праязыку, а к современности, если он хочет иметь правильное представление о характере развития языка; он должен, наконец, полностью отбро­сить мысль о том, что компаративисту, изучающему индоевропей­ские языки, следует обращать внимание на позднейшие фазы развития этих языков только тогда, когда они дают языковой мате­риал, который может быть использован при реконструкции индо­европейского языка-основы.

Языки, подобные германским, романским, славянским, явля­ются, без сомнения, такими, где сравнительное языкознание вер­нее всего может выработать свои методологические принципы. Во-первых, здесь соблюдено основное условие: мы можем просле­дить развитие и процесс преобразования языковых форм с помощью памятников на протяжении многих столетий. Затем, здесь в гораздо большей степени, чем в древнеиндийском, древнегречес­ком, латинском языках, мы имеем дело с неподдельной народной речью, с обычным разговорным языком. То, что нам известно о древних индоевропейских языках по дошедшим до нас памятни­кам, является языком, в такой степени подвергшимся литературно­му влиянию (слово «литературный» понимается здесь в самом широ­ком смысле), что мы вряд ли можем говорить о знании устного, самобытного, непритязательного каждодневного языка древних индийцев, греков и римлян. Но как раз именно этот последний способ сообщения мыслей является таким, наблюдая который мож­но выработать правильную точку зрения для оценки происходя­щих в устах народа преобразований языка, особенно для оценки доисторического периода в развитии языков. Далее, упомянутые новые языки обладают по сравнению с древними языками еще и тем несомненным преимуществом, столь важным для достижения нашей цели, что результатом их развития в народе, прослеживае­мого по памятникам на протяжении веков, являются живые языки, включающие множество диалектов. Эти живые языки, однако, еще не настолько отличаются от более древних, удаленных на столетия и доступных только в письменной форме, чтобы их не­льзя было использовать в качестве прекрасного корректива для тех ошибок, которые неоднократно и неизбежно допускались из- за того, что ученые полагались только на данные этой письменной передачи речи прежних времен. Каждый знает, что мы можем проверить историю верхненемецких звуков в отдельных наречиях с древневерхненемецкого периода до наших дней с гораздо большей достоверностью, чем, например, историю греческих звуков в древне­греческий период, потому что живые звуки современности дают возможность правильно понять значение тех письмен, с помощью которых немцы пытались в далеком прошлом фиксировать звуки.

Именно новейшие периоды развития новых индоевропейских языков, живые народные говоры имеют большое значение для ме­тодологии сравнительного языкознания и в ряде других случаев. Здесь следует остановиться только на одном обстоятельстве, о котором до сих пор слишком мало говорили в языкознании именно потому, что всегда пренебрегали новыми и новейшими периодами в жизни языков. Во всех живых народных говорах свойственные диалекту звуковые формы проводятся через весь языковой мате­риал и соблюдаются членами языкового коллектива в их речи куда более последовательно, чем это можно ожидать от изучения древних, доступных только через посредство письменности язы­ков; эта последовательность часто распространяется на тончайшие оттенки звуков. Тому, кто не в состоянии сам проделать эти наблю­дения над своим родным или иным наречием, следует обратиться, например, к превосходной работе И. Винтелера «Керенцскоенаре­чие кантона Гларус» (Лейпциг и Гейдельберг, 1876), которая убедит его в правильности сказанного^[32]. Не следует ли тем, кто так охотно и так часто допускает немотивированные исключения из механи­ческих звуковых законов, обратить внимание на эти факты? Если лингвист может собственными ушами услышать, как протекает жизнь языка, почему он предпочитает составлять себе представле­ние о последовательности и непоследовательности в звуковой системе единственно на основании неточной и ненадежной письмен­ной традиции древних языков? Если кто-нибудь захочет исследо­вать анатомическое строение какого-либо органического тела и будет располагать прекраснейшими препаратами, разве он от­кажется от препаратов ради заведомо неточных рисунков?

* *

*

Итак, только тот компаративист-языковед, который покинет душную, полную туманных гипотез атмосферу мастерской, где куются индоевропейские праформы, и выйдет на свежий воздух осязаемой действительности и современности, чтобы познать то, что непостигаемо с помощью сухой теории, только тот, кто раз и навсегда откажется от столь распространенного ранее и встре­чающегося и сейчас метода исследования, согласно которому язык >

изучают только на б у м а г е, растворяют все в терминологии, в формулах и в грамматическом схематизме, полагая, что сущность явлений уже познана, как только для вещи найдено имя, — толь­ко такой ученый сможет достичь правильного понимания характе­ра жизни и преобразования языковых форм и выработать те мето­дические принципы, без которых в исследованиях по истории языка вообще нельзя достичь достоверных результатов и без кото­рых проникновение в периоды дописьменной истории языков по­добно плаванию по морю без компаса.

Картина жизни языка, получаемая, с одной стороны, в резуль­тате изучения более поздних периодов развития языков и живых народных диалектов и, с другой — с помощью привлечения дан­ных непосредственного наблюдения над психическим и физическим механизмом речи, отличается в своих существенных чертах от той картины, которую прежнее сравнительное языкознание, сосредото­чившее свое внимание только на праязыке, видело в праиндоевро- пейском тумане и которая еще сегодня является для многих ученых руководящей нормой. И именно в силу существования этого раз­личия, по нашему мнению, не остается ничего другого, как преоб­разовать прежние методические принципы нашей науки и навсегда отказаться от той неясной картины, которая никак не может отречься от своего туманного источника.

Из сказанного отнюдь не явствует, что все здание сравнитель­ного языкознания в том виде, в каком оно существует в настоящее время, должно быть снесено и целиком выстроено заново. Несмот­ря на указанные выше недостатки метода исследования, благода­ря острому уму и трудолюбию работавших в области языкознания исследователей было достигнуто такое обилие значительных и, как кажется, имеющих вечную ценность результатов, что мы име­ем полное право с гордостью оглядываться на историю развития нашей науки. Но нельзя отрицать, что многим достоинствам со­путствует много недостатков и шатких положений, даже если эти не выдерживающие критики положения все еще признаются многи­ми исследователями как сохраняющие свое значение для сегодняш­него дня достижения. Прежде чем строить дальше, нужно под­вергнуть все здание в его теперешнем виде основательной прозерке. Уже в фундаменте есть множество ненадежных мест. Покоящееся на таком основании сооружение необходимо обязательно перебрать. Остальная часть сооружения, поднявшегося ввысь, может быть оставлена, как она есть, если она покоится на хорошей основе, или подвергнуться некоторому улучшению.

* *

*

Как уже было указано выше, заслугой Шерера является то, что он настойчиво поднимал вопрос о том, как происходят в языках процессы преобразования и новообразования. К ужасу многих кол­лег и ко благу самой науки, Шерер в вышеназванной книге очень часто при объяснениях использовал принцип «переноса форм». Многие формы даже древнейших доступных нам периодов истории языков, которые до тех пор постоянно рассматривали как резуль­тат чисто фонетического развития индоевропейских праформ, вдруг оказались не чем иным, как «продуктами ложной аналогии»^[33]. Это шло вразрез с традиционными взглядами, отсюда — недоверие и оппозиция с самого начала. Конечно, во многих пунктах Шерер, несомненно, был неправ, но он был столь же, несомненно, прав в неменьшем количестве случаев, и никто не может оспорить главной его заслуги, затмевающей все заблуждения и вряд ли оцененной достаточно высоко: он впервые поставил вопрос о правильности привычных методов, применявшихся до сих пор для рассмотрения изменения форм в древних периодах истории языка, например в древнеиндийском, древнегреческом языке и т. д., и о возмож­ности и необходимости изучать эти языки на основе тех же прин­ципов, что и новые языки, в которых наличие большого числа «об­разований по ложной аналогии» не вызывает сомнений.

Часть языковедов, а именно те немногие, кого это касалось больше всего, прошли мимо этого вопроса и, выразив в немногих словах свое отрицательное отношение, остались при своем старом мнении. Это не удивительно. Попытки критиковать метод, ставший привычным и по-домашнему уютным, всегда побуждают людей ско­рее избавиться от помехи, а не предпринять основательную реви­зию и, может быть, изменение привычного метода.

У других, более молодых исследователей семя, брошенное Шере­ром, упало на плодородную почву. Раньше всех усвоил эту мысль Лескин ^[34], и, проанализировав понятие «звукового закона» и «иск­лючения из закона» основательнее, чем это до сих пор делалось, он пришел к ряду методологических принципов, которые он сначала применил в своих академических лекциях в Лейпциге. Затем дру­гие молодые исследователи, вдохновленные его примером,— и сре­ди них авторы этих «Разысканий»,— пытались и пытаются ныне приложить эти принципы к изучению все новых и новых фактов и добиться их признания все более широкими кругами. В основе этих принципов лежат две предельно ясные мысли: во-первых, язык не есть вещь, стоящая вне людей и над ними и существующая для себя; он по-настоящему существует только в индивидууме* тем самым все изменения в жизни языка могут исходить только от говорящих индивидов^[35], во-вторых, психическая и физическая деятельность человека при усвоении унаследованного от предков языка и при воспроизведении и преобразовании воспринятых созна­нием звуковых образов остается в своем существе неизменной во все времена.

Важнейшими методическими принципами «младограмматиче­ского» направления^[36] являются два нижеследующих положения.

Во-первых: каждое звуковое изменение, поскольку оно проис­ходит механически, совершается по законам, не знающим исклю­чений, т. е. направление, в котором происходит изменение звука, всегда одно и то же у всех членов языкового сообщества, кроме случая диалектного дробления, и все без исключения слова, в которых подверженный фонетическому изменению звук находится в одинаковых условиях, участвуют в этом процессе.

Во-вторых, так как ясно, что ассоциация форм, т. е. новообра­зование языковых форм по аналогии, играет очень важную роль в жизни новых языков, следует без колебаний признать значение этого способа обогащения языка для древних и древнейших перио­дов, и не только вообще признать, но и применить этот принцип объяснения так, как он применяется для объяснения языковых яв­лений позднейших периодов. И совсем не следует удивляться, если окажется, что образования по аналогии в древних и древ­нейших периодах истории языка будут обнаружены нами в том же или в еще большем объеме, что и в более поздних и позднейших пе­риодах.

Здесь не место вдаваться в дальнейшие подробности. Однако позволим себе вкратце остановиться по меньшей мере на двух ос­новных пунктах, чтобы показать несостоятельность некоторых упреков, сделанных недавно в адрес нашего метода.

Первое. Только тот, кто строго учитывает действие звуко­вых законов, на понятии которых зиждется вся наша наука, находится на твердой почве в своих исследованиях. Напротив, тот, кто без всякой нужды, только для удовлетворения известных прихотей, допускает исключения из господствующих в каком-либо диалекте звуковых законов^[37]; кто или отрицает воздействие какого- либо фонетического изменения на отдельные слова или категории слов, тогда как оно заведомо захватило все другие однородные формы, или допускает спорадически, только в изолированных формах, такое звуковое изменение, которое нельзя найти во всех других однородных формах, или, наконец, кто заставляет тот же. самый звук в тех же самых условиях изменяться в одних словах в одном, а в других — в другом направлении; кто, далее, видит во всех этих его излюбленных немотивированных исключениях нор­му, вытекающую из природы механического звукового изменения, как такового, и даже — как это очень часто случается — делает эти исключения основой для дальнейших выводов, уничтожая тем самым обычно наблюдаемую последовательность звукового закона,— тот с необходимостью впадает в субъективизм и руко­водствуется произвольными соображениями. В подобных случаях ученый может выдвинуть чрезвычайно остроумные соображения, которые, однако, не будут заслуживать доверия, почему он не имеет права жаловаться на встречаемое им холодное отрицание. То обстоятельство, что «младограмматическое» направление сегод­ня еще не в состоянии объяснить все «исключения» из звуковых законов, естественно, не может служить основанием для возра­жения против его принципов.

И второе — несколько слов об использовании принципа аналогии в исследовании более древних периодов истории языка.

По мнению некоторых, образования по аналогии встречаются предпочтительно в тех периодах истории языка, в которых «языко­вое чутье» уже «ослабло» или в которых, как еще говорят, «языко­вое сознание затемнено», следовательно, в более древних перио­дах истории языка их нельзя найти в таком же количестве, как в позднейших периодах ^[38]. Странное представление — представление, выросшее на той же почве, что и взгляды, согласно которым язык и формы языка ведут самостоятельную жизнь вне говорящих инди­видов; разделяя эти взгляды, люди оказываются настолько пора­бощенными терминологией, что постоянно принимают образные выражения за саму действительность и навязывают языку поня­тия, являющиеся всего лишь выражением лингвистического ми­ровоззрения. Если бы только кто-нибудь сумел навсегда покон­чить с такими вредными выражениями, как «юношеский возраст» и «старческий возраст языков», которые, как и многие другие, сами по себе совершенно невинные,— лингвистические термины до сих пор только проклинали и очень редко благословляли! Раз­ве, например, для ребенка в Греции гомеровских времен, который, слушая формы языка в своем языковом коллективе, сохранял их в сознании и затем снова воспроизводил, для того чтобы быть по­нятым своими ближними, эти формы языка были древними, такими, которые он ощущал и употреблял иначе,чем греки александрийской или еще более поздней эпохи ощущали и употребляли формы язы­ка своего времени?^[39] Разве грамматист, если бы ему вдруг сегод­ня стал известен, например, греческий диалект XX века до нашей эры или германский диалект VIII века до н. э., не изменил бы тот­час свое понятие о древности, связывающееся у него с языковы­ми формами гомеровского и готского языка, и не стал бы с этих пор считать древнее новым, и разве бы он не стал, по всей вероят­ности, после этого считать греков гомеровского времени и готов IV века нашей эры людьми с «ослабленным языковым чутьем», «с затемненным языковым сознанием»? Таким образом, разве по­добные определения имеют какое-нибудь отношение к самому предмету? Или в предчувствии будущего древние индоевропейцы потому не использовали принципа аналогии в образовании форм своего, языка так широко, что хотели послужить грамматическим прихотям своих потомков и не затруднять им слишком сильно реконструкцию индоевропейского языка-основы? Наше мнение та­ково: как мы уверены в том, что нашим индоевропейским предкам, как и нам, для произношения звуков языка были нужны губы, язык, зубы и т. д., так мы можем быть уверены в том, что вся пси­хическая сторона их языковой деятельности, в частности воплоще­ние сохраняемых в памяти звуковых представлений в слова и предложения, так же и в такой же степени находилась под влия­нием ассоциаций идей, как она находится сегодня и будет находи­ться впредь, пока люди останутся людьми. Следует только уяснить себе, что различия в общей структуре (Gesamthabitus) отдельных древних индоевропейских языков — потомков одного и того же индоевропейского праязыка — отнюдь не были бы столь значи­тельными, если бы происходившее в доисторический период фоне­тическое изменение форм праязыка не сопровождалось интенсив­ным процессом аналогических преобразований старых форм и об­разования по аналогии новых форм. Следовательно, это не может служить признаком для отличия старого от нового.

Скорее на первый взгляд известный смысл имеет другой упрек, высказанный недавно с целью дискредитации наших усилий: го­ворят, что оперирующий понятием аналогии лишь иногда — может быть, в силу «счастливой случайности» — делает правильные вы­воды, в принципе же он обычно может апеллировать только к вере. Последнее утверждение само по себе совершенно правиль­но, и все, кто применяет принцип аналогии, ясно сознают это. Но нужно принять во внимание следующее.

Во-первых, если, например, окончание именительного падежа множественного числа греч. їяяоі, лат. equi не может быть фонети­чески связано с таким же окончанием в оскск. Nuvlanus, гот. wulfos, др.-инд. agvas и мы считаем, что одна из этих форм является образованием по аналогии, то можно ли считать слишком смелым предположение, что и equi образованы по аналогии с местоименным склонением (например, праяз. tai от ta, др.-инд. te, гр. тої и т. д.)? Так же или почти так же бесхитростны остальные бесчисленные случаи, в которых мы применяем наш принцип объяснения, в то время как другие произвольно обращаются со звуковыми зако­нами для того, чтобы только не сочли людей, говорящих на том или ином языке, плохими грамматистами, которые нетвердо знают свои формы и парадигмы.

Во-вторых, мы строжайшим образом соблюдаем принцип, со­гласно которому к аналогии следует прибегать только тогда, когда нас принуждают к этому звуковые законы. Ассоциация форм является и для нас последним прибежищем (ultimum refu- gium); различие состоит только в том, что, по нашему мнению, она встречается гораздо раньше и гораздо чаще именно потому, что мы строго придерживаемся звуковых законов, и потому, что уве­рены в том, что самое смелое предположение о влиянии аналогии, если оно не переходит границ возможного, все же дает гораздо боль­ше оснований к тому, чтобы в него «верили», чем произвол в обра­щении с механическими звуковыми законами.

В-третьих, прошло совсем немного времени с тех пор, как нача­ли применять принцип аналогии. Поэтому, с одной стороны, очень вероятно, даже несомненно, что отдельные предположения об ас­социации тех или иных форм являются неправильными, а с дру­гой стороны, не подлежит сомнению, что постепенно с еще более детальным исследованием аналогических образований в современ­ных языках будут найдены более общие точки зрения на самые различные направления процессов ассоциации; таким образом, впоследствии можно будет постепенно установить и критерий ве­роятности предположений об ассоциации форм. Для этого же не­обходимо предварительное наличие доброй воли к тому, чтобы усвоить факты изучения развития современных языков и затем добросовестно применять усвоенные принципы при изучении бо­лее древних периодов истории языка.

Таким образом, мы полагаем, что несправедливым оказывается и утверждение, согласно которому от работы с принципом анало­гии следует отказаться, потому что она сводится к простому га­данию.

Заключая свои рассуждения, мы хотим добавить только одно: если «младограмматическое» направление в силу своих методологи­ческих принципов отказывается от многих принятых в нашей науке с давних пор и ставших для некоторых родными индоевро­пейских праформ и не может совершить мысленно «полет» в эпоху праязыка и предшествующие ему эпохи вместе с теми, кто уже сейчас неоднократно осмеливается на это, и если оно, как кажется людям, для которых основное — праязык, из-за своей скепти­ческой позиции отстает от старого направления в отношении ре­зультатов, то оно может, с одной стороны, утешаться мыслью, что для такой молодой науки, какой является сравнительная грам­матика, несмотря на свои шестьдесят лет, гораздо важнее дви­гаться по наиболее верному пути, чем по далеко ведущему. С другой стороны, оно может лелеять надежду на то, что, отказав­шись от некоторого количества праязыковых форм, оно восполнит с успехом эту потерю тем, что добьется более глубокого понимания психической деятельности человека вообще и психической дея­тельности отдельных индоевропейских народов в частности.

Мы полагали необходимым предпослать это свое кредо данным «Исследованиям» потому, что их основное назначение — способ­ствовать дальнейшему распространению принципов «младограм­матической» школы. Однако и здесь мы просим наших будущих критиков каждый раз стараться не упускать из виду тех принци­пов, исходя из которых мы встаем на сторону того или иного пред­положения. К сожалению, о нашем направлении или об отдель­ных выдвинутых нами положениях в последние годы неоднократно высказывались отрицательные суждения чрезвычайно общего характера, которые доказывают только то, что авторы этих выска­зываний совершенно еще не подумали над тем, руководствуясь какими мотивами мы следуем именно этому методу и никакому другому. Взаимопонимание и согласие между различными направ­лениями, борющимися сейчас в нашей науке, не может быть до­стигнуто с помощью таких случайных, не касающихся основных вопросов стычек и с помощью критики частностей (это отнюдь не значит, что мы со своей стороны не будем искренне благодарны за указание отдельных ошибок и заблуждений). Взаимопонимание и согласие могут быть достигнуты только в том случае, если будут обсуждены основные мотивы и принципы.

Гейдельберг и Лейпциг, июнь 1878 г.

(ИЗВЛЕЧЕНИЯ)

ВВЕДЕ Н ИЕ

Ни в одной области культуры нельзя с такой точностью изу­чить условия развития, как в области языка. Поэтому не суще­ствует ни одной гуманитарной науки, метод которой мог бы быть доведен до такой степени совершенства, как метод языкознания. Никакая другая наука не смогла до сих пор так далеко проник­нуть за пределы памятников, никакая другая из них не была в такой же степени конструктивна, как и спекулятивна. Именно благодаря этой своей особенности языкознание представлялось столь родственным естественноисторическим наукам, а это при­вело к нелепому стремлению исключить его из круга гуманитар­ных наук.

Несмотря на положение, которое языкознание занимает с самого его основания, необходимо еще многое сделать, чтобы до­вести его до той степени совершенства, на которую оно способно. Именно в этой связи в семидесятых годах XIX в. оформилось на­правление, настаивавшее на коренном изменении исследователь­ского метода. В спорах, возникших по этому поводу, обнаружи­лось, как велики были еще у некоторых языковедов неясности относительно начал их науки. Эти неясности и послужили непо­средственным поводом для написания настоящей книги. Она ста­вит своей целью по возможности способствовать прояснению воз­зрений и установлению взаимопонимания среди тех, кто способен воспринимать истину. Для этой цели оказалось необходимым, насколько возможно, всесторонне описать условия жизни языка и тем самым наметить основные черты теории развития языка вообще.

Мы разделяем исторические науки в широком смысле этого слова на две большие группы: естественноисторические и культу- роведческие. Характерным признаком культуры является уча­стие психических факторов. Только таким образом мне представ­ляется возможным точно отграничить эту область от объектов чистого естествознания. Это обязывает нас, правда, признать на­личие культуры у животных и отнести историю развития их худо­жественных проявлений и общественной организации к числу культуроведческих дисциплин. Очень вероятно, что это способ-

ствовало бы выработке правильных суждений об отношениях наук друг к другу.

Психический элемент является важнейшим фактором всякого культурного развития, фактором, вокруг которого группируются все остальные, а психология — главной основой всякой подлинно культуроведческой дисциплины. Однако это еще не означает, что психический элемент является единственным фактором; нельзя построить культуры на одной психической основе. Поэтому по меньшей мере неточно определять культуроведческие науки как гуманитарные. В действительности существует лишь одна чисто гуманитарная наука, а именно психология — наука законопола­гающая. Как только мы вступаем в область исторического раз­вития, мы имеем дело наряду с психическими факторами также и сфизическими. Человеческий дух должен находиться в постоянном взаимодействии с телом человека и с окружающей его действительностью, чтобы создать какой-нибудь продукт культуры, а качество последнего и способ, благодаря которому он возникает, зависят как от физических, так и от психических условий; знать как те, так и другие необходимо для полного по­нимания исторического процесса. Поэтому наряду с психологией требуется знание законов, по которым осуществляют свое дей­ствие физические факторы культуры. Естественные науки и ма­тематика также являются необходимой основой культуроведче­ской дисциплины. Если мы обычно этого не осознаем, то это про­исходит оттого, что мы в основном удовлетворяемся ненаучным наблюдением повседневной жизни и довольствуемся тем, что не всегда точно разумеют под историей. Не иначе обстоит дело и с психическим аспектом, притом вплоть до новейшего времени. Однако нельзя себе представить, чтобы было возможно понять какое-либо историческое событие или заняться каким-нибудь ви­дом исторической критики, не располагая некоторым опытом относительно физической возможности или невозможности какого- либо процесса. Отсюда вытекает главная задача учения о принци­пах культуроведческой науки — установление общих условий, при которых психические и физические факторы, следуя свойственным им законам, получают возможность взаимодействовать для до­стижения одной общей цели.

Несколько иной представляется задача учения о принципах со следующей точки зрения. Культуроведение всегда является наукой об обществе. Только общество делает возможной культуру, только общество делает человека историческим существом. Даже полностью изолированная человеческая душа имеет свою историю развития, взаимодействуя с собственным телом и его окружением, но даже самая одаренная душа при этих условиях смогла бы дойти лишь до самой примитивной ступени развития, которое останови­лось бы со смертью человека. Только потому, что один чело­век передает приобретенное другим, только благодаря взаимо­действию нескольких индивидов в достижении одной общей цели

возможно развитие, выходящее за эти узкие рамки. Не только экономика, но и все виды культуры базируются на принципе разделения и объединения труда. Самая характерная задача, вы­падающая на долю культуроведческой науки и дающая ей возмож­ность отстаивать свою независимость по отношению к точным нау­кам, заключается, по-видимому, в том, что она должна показать, в каких формах происходит воздействие людей друг на друга, в каких отношениях находятся индивид и общество, в то время как каждый из них воспринимает и отдает, определяет и сам опреде­ляется, и как молодое поколение становится преемником старого.

Попытаемся отметить важнейшие особенности, которыми язы­кознание отличается от других культуроведческих наук. Наметив факторы, которые оно должно учитывать, мы сможем обосновать наше утверждение, что языкознание может дать самые точные и надежные результаты по сравнению со всеми прочими историче­скими науками.

Каждая эмпирическая наука поднимается до тем более высо­кой степени точности, чем лучше ей удается в явлениях, с кото­рыми она имеет дело, осуществить изолированное рассмотрение функционирования отдельных факторов. В этом, собственно, и заложено различие между научным и популярным методом рас­смотрения. Изолирование удается, конечно, тем менее, чем слож­нее переплетения, в которых даны сами по себе явления. В этом отношении мы находимся в особенно благоприятных условиях, когда дело идет о языке. Правда, если принять во внимание все материальное содержание, которое в нем запечатлено, все будет выглядеть иначе. В этом случае, конечно, обнаружится, что все явления, так или иначе затрагивающие душу человека, строение организма, окружающая природа, вся культура, весь опыт и переживания,— все это оказывает влияние на язык и что он поэтому, если рассматривать его под таким углом зрения, зависит от любых факторов, какие только можно себе представить. Но рассматривать это материальное содержание отнюдь не составляет истинную задачу языкознания. Оно только может содействовать этому в союзе со всеми прочими науками, изучающими различные области культуры. Его же непосредственной задачей является изучение тех отношений, в которые совокупность представлений вступает с определенными комплексами звуков. В качестве основы подобного изучения требуются лишь две науки — психология и физиология, причем из последней только определенные ее разделы. То, что обычно разумеют под физиологией звука, или фонетикой, охватывает, конечно, не все физиологические процессы, относя­щиеся к речевой деятельности, в частности не охватывает про­цессы возбуждения моторных центров, приводящих в действие речевые органы. Далее нас могла бы интересовать также и аку­стика — и как часть физики, и как часть физиологии. Однако акустические процессы подвергаются воздействию психических, не прямо, а косвенно — через посредство процессов физиологии

звука. Они определяются последними таким образом, что после полученного однажды импульса протекают в основном без откло­нений или по крайней мере без таких отклонений, которые важны для языка. При этих условиях для понимания процессов развития языка более глубокое проникновение в существо этих явлений требуется во всяком случае далеко не в той мере, как понимание движения речевых органов. Однако из этого не следует, что из аку­стики нельзя извлечь полезных данных.

Относительная простота языковых процессов выступает с пол­ной ясностью, если мы сравним их хотя бы с экономическими процессами. В последних имеет место взаимодействие всей сово­купности физических и психических факторов, с которыми че­ловек вступает в те или иные отношения. Никакие усилия не по­могут выяснить полностью, какую роль играет каждый из этих факторов в отдельности.

Далее важен следующий момент. Всякий акт языкового твор­чества всегда является делом индивида. Правда, одно и то же мо­жет быть создано несколькими индивидами. Но это не меняет су­щества акта творчества или его продукта. Никогда не бывает, чтобы несколько индивидов создавали в области языка что-то совместно, соединенными усилиями, распределив между собой обязанности. Совершенно иначе обстоит дело в экономической или политической области. Но в пределах экономического и полити­ческого развития все труднее становится уяснить себе отношения по мере того, как осуществляются все более крупные объединения сил, а распределение обязанностей проводится более дифференци­рованно, так что даже простейшие отношения в этих областях ме­нее прозрачны, чем языковые. Правда, поскольку результат язы­кового творчества передается другому индивиду и перерабаты­вается им и поскольку этот процесс повторяется все вновь и вновь, то и здесь мы имеем известное разделение и объединение труда, без чего, видимо, невозможно представить себе никакой культуры. Но когда в памятниках отсутствует несколько проме­жуточных звеньев, тогда и языковед оказывается вынужденным разлагать на части сложные образования, не рассматривая их, однако, как результат необъединенных и преемственных усилий разл ичных индивидов.

В этой связи весьма важно отметить, что языковые образова­ния создаются обычно не в результате сознательного намерения. Хотя цель коммуникации, за исключением самых ранних стадий, всегда присутствует, стремление создать нечто стабильное отсут­ствует, и индивидуум не осознает свою творческую деятельность. В этом отношении язык отличается от художественного творче­ства. Бессознательность, которую мы выдвигаем здесь как харак­терный признак, впрочем, принимается далеко не всеми и нуж­дается еще в детальном доказательстве. При этом небходимо ви­деть различие между естественным и искусственным развитием языка, так как последнее происходит, конечно, путем сознатель­но регулирующего вмешательства. Подобные сознательные уст­ремления направляются почти исключительно на создание об­щего языка для диалектально раздробленной области или на создание технического языка для людей определенных профес­сий. В дальнейшем изложении мы должны будем сначала их пол­ностью игнорировать, чтобы со всей полнотой познакомиться с естественным развитием языка, и только после этого мы рассмот­рим их в специальном разделе. Такой метод не только оправдан, но и строго обязателен. В противном случае мы стали бы действо­вать, как зоолог или ботаник, который, желая объяснить проис­хождение царства растений и животных в его современном виде, постоянно оперировал бы предпосылкой искусственного выве­дения и улучшения пород. Это сравнение и в самом деле весьма уместно. Подобно тому как животновод или садовник никогда не может произвольно создать что-то из ничего, но вынужден огра­ничиваться преобразованием естественно возникшего, так и искусственный язык может возникнуть только на основе есте­ственного. Как при улучшении породы нельзя устранить дей­ствие факторов, определяющих естественное развитие, так и в области языка невозможно это сделать посредством намеренного нормирования. Несмотря на какое угодно вмешательство, эти факторы продолжают неизменно действовать, и все созданное искусственным путем, но включенное в язык оказывается во вла­сти естественных сил.

Теперь следует показать, каким образом непреднамеренность языковых процессов облегчает проникновение в их сущнойъ. Прежде всего отсюда опять-таки следует, что они должны быть от­носительно простыми. При любом изменении может быть сделац лишь короткий шаг вперед. Да и как это может быть иначе, если изменение происходит без какого-либо намерения и в большин­стве случаев говорящий даже на замечает, что он произносит что-то такое, чего раньше совсем не было? Далее, конечно, важно проследить по возможности все памятники, в которых шаг за шагом отражены эти процессы. Что же касается до простоты языковых процессов, то она не допускает, чтобы индивидуальное своеобразие проявлялось при этом слишком сильно. Ведь простей­шие физические процессы у всех индивидов одни и те же, и их особенности основаны всего лишь на различных комбинациях этих простых процессов. Большое единообразие языковых процессов, протекающих в различных индивидах, является важнейшей осно­вой их точного научного исследования.

Освоение языка падает на тот ранний период развития ребенка, в котором во всех психических процессах еще очень мало предна­меренности и осознанности, еще очень мало индивидуальности. Точно так же обстоит дело и с тем периодом развития человече­ства, в котором впервые был создан язык.

Если бы язык не был построен на основе того общего, что зало­жено в человеческой природе, он не мог бы служить удобным ору- днем общения всех людей. Напротив того, тот факт, что он таковым является, имеет своим необходимым следствием, что он оттал­кивает от себя все индивидуальные явления, стремящиеся проник­нуть в него, и что он сохраняет и воспринимает только те элементы, которые получили санкцию индивидов, общающихся друг с другом.

Наше положение, что отсутствие преднамеренности процессов благоприятствует их точному научному исследованию, легко подтвердить примерами из истории других отраслей культуры. Социальные отношения, право, религия, поэзия и другие виды искусства обнаруживают тем больше единообразия и составляют тем более сильное впечатление естественной необходимости, чем более первобытна ступень их развития. В то время как в этих об­ластях в дальнейшем все более отчетливо проявляется созна­тельная целенаправленность и индивидуальность, язык в этом отношении находится на гораздо более ранней ступени развития. По этой причине он выступает в качестве основы всякого более высокого духовного развития как отдельного человека, так и всего общества.

Мне надлежит еще кратко обосновать выбор заглавия этой книги — «Принципы истории языка». Выдвигалось возражение, что, помимо исторического, существует еще и другой научный подход к языку. Я вынужден возразить против этого. То, что хотят представить как неисторическое, но тем не менее научное исследование языка, есть по существу лишь несовершенное исто­рическое его изучение, частично по вине изучающего, частично же по вине изучаемого материала. Как только мы выходим за пределы простого констатирования отдельных фактов, как только мы про­буем установить связи и постигнуть явления, мы тотчас вступаем на историческую почву, возможно, даже не сознавая этого. Впро­чем, научный подход к языку возможен не только там, где мы имеем дело с различными стадиями развития одного и того же языка, но и при сопоставлении наличного материала. В этом вто­ром случае важно располагать данными нескольких родственных языков или диалектов. Тогда задачей науки будет являться не только установление взаимных соответствий в различных языках и диалектах, но и реконструкция на основе имеющегося мате­риала несохранившихся первичных форм и значений. Но этим самым рассмотрение языка с полной очевидностью опять-таки превращается из сравнительного в историческое. Даже в том слу­чае, когда налицо имеется только одна ступень развития какого- либо отдельного диалекта, научный подход все же до известной степени возможен. Но как? Если, например, сравнивают между собой различные значения одного и того же слова, то при этом стремятся установить, которое из них основное или на какое утра­ченное исходное значение они указывают. Но, определяя исход­ное значение, из которого развились остальные, мы тем самым констатируем исторический факт. Или поступают иначе: сравни­вают между собой родственные формы и возводят их к одной об­щей исходной форме. Этим опять-таки констатируют историче­ский факт. Невозможно утверждать, что родственные формы имеют единую основу, не становясь на историческую почву. Наконец, можно констатировать чередование звуков в родственных формах или словах. Если мы пожелаем объяснить его себе, то с неизбеж­ностью придем к тому, что оно является следствием фонетических изменений, т. е. следствием определенного исторического про­цесса. Если попытаться охарактеризовать так называемую внут­реннюю форму в понимании Гумбольдта и Штейнталя, то это можно сделать лишь в том случае, если удастся проследить дан­ные формы выражения до их исходной точки. Одним словом, трудно себе представить,, как можно судиГь о языке, совершенно не касаясь его исторического развития. Все, что осталось бы тогда от неисторического рассмотрения языка, свелось бы к общим рассуждениям об индивидуальном использовании языка, об отношении индивида к языковой норме (сюда следовало бы отнести и вопрос об изучении языка). Но из дальнейшего изло­жения станет ясным, что именно эти рассуждения следует тес­нейшим образом увязывать с изучением исторического развития языка.

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ПРОЦЕССАХ РАЗВИТИЯ ЯЗЫКА

Определение границ и природы предмета, развитие которого подлежит исследованию, имеет существенное значение для исто­рика. Это положение кажется само собой разумеющимся и оче­видным. А между тем языкознание лишь совсем недавно стало вос­полнять упущения, сделанные именно в этом пункте в ходе целых десятилетий.

Историческая грамматика возникла из прежней описа­тельной грамматики и сохранила многие черты последней. В част­ности, это касается порядка изложения. Она ограничилась лишь параллельным расположением ряда описательных грамматик. Вначале самым характерным для новой науки сочли не показ развития, а сравнение. Сравнительную грамматику, изу­чающую взаимоотношения родственных языков, общие истоки которых для нас утрачены, даже противопоставляли историче­ской, прослеживающей развитие, начиная с той точки, которая засвидетельствована памятниками. И многие языковеды и фило­логи все еще далеки от мысли, что и то и другое составляет одну науку, с одной и той же задачей и одним и тем же методом. Раз­личие состоит лишь в том, что отношение между явлениями, за­свидетельствованными памятниками и полученными на основа­нии реконструкций, складывается различно. Однако и в области исторической грамматики в узком смысле этого слова применяли тот же вид сравнения, и здесь описательную грамматику различ­ных периодов располагали параллельно друг другу. Частично

подобный метод изложения вызывался и будет вызываться в дальнейшем практической потребностью. Но нельзя отрицать, что этот способ изложения обусловливал и отчасти продолжает обусловливать концепцию развития языка.

Описательная грамматика констатирует, какие грам­матические формы и отношения являются употребительными в пределах данной языковой общности в данное время. Она уста­навливает нормы, придерживаясь которых члены общества пони-, мают друг друга, не производя своей речью впечатления чего-то странного и чуждого. Содержанием ее являются не факты, а лишь абстракции, выведенные из наблюденных фактов. Если попытаться установить подобные абстракции в пределах одной и той же языковой общности, но в разное время е.е существования, то они не будут тождественными. Путем сравнения их между собой можно убедиться, что произошли коренные изменения, и, воз­можно, даже обнаружится известная регулярность в этих соотно­шениях, но истинное существо происшедшего переворота этим способом выяснено не будет. Причинная связь останется неулови­мой до тех пор, пока будут иметь дело только с этими абстрак­циями, которые могут создать впечатление, что они и в самом деле возникли одна из другой. Но между абстракциями вообще не существует никакой причинной связи, она существует только между реальными объектами и фактами. До тех пор, пока иссле­дователь довольствуется в пределах описательной грамматики этими абстракциями, он остается очень далек от научного понима­ния жизни языка.

В противоположность этому истинным объектом для языко­веда являются все проявления языковой деятельности у всех инди­видов в их взаимодействии друг с другом. Все звуковые комплексы, которые кто-либо когда-либо произносил, слышал или представ­лял себе, со всеми ассоциированными с ними представлениями, для которых они служат символами, все разнообразные связи, в которые вступали элементы языка в душе индивида,— все это относится к области истории языка, все это должно быть изучено, чтобы достичь полного понимания его развития. И пусть не пы­таются убедить меня, что бесполезно выдвигать задачу, невыпол­нимость которой совершенно очевидна. Полезно представить себе идеальный образ науки уже потому, что это дает осознание расстояния, отделяющего его от наших возможностей. Мы на­учаемся ограничиваться более скромными задачами. Наконец, благодаря этому бывают посрамлены умники, воображающие, что с помощью двух-трех остроумных идей они могут разделаться со сложнейшими историческими процессами. Мы обязаны соста­вить себе общее представление об игре многообразных сил в этом неугомонном массовом движении. Мы должны постоянно иметь их перед глазами, если хотим немногие и жалкие фрагменты, ко­торыми фактически располагаем, составить в правильную кар­тину.

Только часть этих сил находит выражение. Историческими языковыми процессами являются не только речевая деятельность и слушание, не только возбуждаемые при этом представления, но и языковые образования, возникающие в сознании при беззвуч­ном мышлении. Быть может, самым значительным успехом новей­шей психологии является установление того факта, что множе­ство психических процессов протекает бессознательно и что все, что когда-либо возникало в сознании, остается деятельным факто­ром бессознательного. Это обстоятельство имеет величайшее зна­чение и для языкознания и было широко использовано Штейнта- лем. Все проявления языковой деятельности исходят из темной сферы подсознательного в душе человека. Здесь находятся язы­ковые средства, которыми располагает человек, мы бы даже ска­зали — он черпает отсюда много больше, чем он мог бы распола­гать при других условиях. Эти языковые средства представляют собой крайне сложные психические образования, состоящие из разнообразно переплетающихся между собой групп представле­ний. В наши задачи не входит рассмотрение общих законов, по которым образуются подобные группы. По этому поводу я могу отослать к «Введению в психологию и языкознание» Штейнталя. Пока же нам важно ясно представить себе лишь содержание и механизм действия этих групп представлений \

Они являются продуктом всего того, что когда-то раньше всту­пило в сферу сознания при слушании других лиц, а также при собственной речевой деятельности и мышлении в языковых фор­мах. Наличие этих групп делает возможным при благоприятных условиях возвращение в сферу сознания того, что присутствовало в нем ранее, а следовательно, и возможность понимания и выска­зывания того, что ранее было уже высказано или понято. Необ­ходимо помнить о том, что ни одно представление \ введенное в сознание посредством языковой деятельности, не исчезает из него абсолютно бесследно, хотя этот след часто бывает настолько сла­бым, что необходимы совершенно особые условия,— а они могут никогда и не наступить,— чтобы сделать его способным вновь стать осознанным. Представления последовательно произнесен­ных звуков ассоциируются с представлениями последовательно произведенных движений речевых органов. Звуковые и моторные ряды ассоциируются друг с другом. И с теми и с другими ассоци­ируются представления, для которых они служат символами,— не только представления значений слов, но и представления синтак­сических отношений. И не только отдельные слова, но и более сложные звуковые ряды, целые предложения ассоциируются не­посредственно с заложенным в них мыслительным содержанием. Эти группы, обусловленные внешним миром по меньшей мере в своих истоках, организуются затем в душе каждого индивида в еще более богатые и сложные образования, которые лишь в своей незначительной доле возникают сознательно и далее действуют уже бессознательно, но в своей подавляющей части никогда и не до­стигают сознательности, но тем не менее сохраняют свою дей­ственную силу. Так ассоциируются между собой различные формы какого-либо слова или выражения, в которых они были усвоены. Так ассоциируются между собой в силу сходного звуча­ния и родственных значений различные падежи одного и того же имени, различные времена, наклонения, лица одного и того же глагола, различные производные от одного корня слова; далее — все слова с единой функцией, например все существительные, все прилагательные, все глаголы; далее — производные от разных корней, но образованные при помощи одного и того же суффикса; далее — однородные по функциям формы различных слов, т. е. формы множественного числа, формы родительного падежа, формы страдательного залога, формы перфекта, формы конъюнк­тива, формы первого лица; далее — слова, имеющие однотипную флексию, например в немецком все слабые глаголы в противопо­ложность сильным, все существительные мужского рода, обра­зующие множественное число при помощи умляута, в противопо­ложность существительным, не имеющим его; даже слова с частично однотипными флексиями могут связываться между собой в группы в противоположность тем, которые сильнее отклоняются от дан­ного типа; далее, ассоциируются между собой виды предложе- ний, сходные по форме или функции. Существует множество видов ассоциаций, частично многократно опосредствованных и имеющих более или менее существенное значение для жизни языка. Все эти ассоциации могут проявляться и оказывать известное дей­ствие, не будучи полностью осознанными. Их отнюдь не следует смешивать с категориями, возникшими путем грамматического абстрагирования, хотя обычно они совпадают с последними.

Столь же очевидно, сколь и важно, то обстоятельство, что этот организм групп представлений у каждого индивида находится в процессе постоянного изменения. Во-первых, всякий момент, не подкрепляемый в сознании возобновлением впечатления или пов­торным введением в сознание, постепенно теряет свою силу. Во- ' вторых, благодаря речевой деятельности, слушанию и мышлению всегда прибавляется что-то новое. Даже при точном повторении уже известного укрепляются только отдельные моменты суще­ствующего организма. И даже если в прошлом имели место много­кратные повторения, всегда предоставляются возможности новых образований, не говоря уже о том, что в языке может появиться ранее неизвестное ему явление, хотя бы в форме варианта уже известного. В-третьих, ассоциативные отношения внутри орга­низма постоянно смещаются в результате ослабления или укреп­ления наличных элементов, а также в результате появления новых. Поэтому если этот организм у взрослых обладает некото­рой стабильностью по сравнению с самым ранним детством, то он тем не менее подвержен разнообразным колебаниям.

Другим столь же ясным и столь же важным пунктом, на кото­рый необходимо указать, является следующий: организм групп представлений, относящихся к языку, у каждого индивида раз­вивается своеобразно и поэтому приобретает у каждого из них особую форму. Даже если бы у различных индивидов он и состоял из совершенно одинаковых элементов, то они, вероятно, все же вводились бы в душу с различной последовательностью, в различ­ных группировках, с различной интенсивностью и у одних чаще, а у других реже. Поэтому взаимоотношение сил между этими ‘элементами, а тем самым и способы их группировки будут склады­ваться всегда различно, даже если мы совершенно не будем учи­тывать общие и специальные способности каждого индивида.

Бесконечная изменчивость языка в целом и постоянное воз­никновение диалектальных различий обусловливаются фактом бесконечной изменчивости и своеобразия каждого отдельного ор­ганизма.

Описанные психические организмы являются действительными носителями исторического развития. Произнесенное же не имеет никакого развития. Если говорят, что такое-то слово возникло из другого, употреблявшегося в более раннюю эпоху, то этот способ выражения только вводит в заблуждение. В качестве физиологи­ческого и физического продукта слово бесследно исчезает после того, как приведенные при этом в движение тела опять вернулись в состояние покоя. Точно так же исчезает и физическое впечатле­ние, произведенное на слушающего. Если я повторяю те же са­мые движения речевых органов, которые я уже производил однажды, во второй, в третий и четвертый раз, то между этими че­тырьмя одинаковыми движениями не существует никакой причин­ной связи, а все они связаны между собой только психическим организмом. Только в этом последнем остается след происшед­шего, благодаря чему возможна дальнейшая языковая деятель­ность, только в нем заложены условия дальнейшего историче­ского развития.

Физический элемент языка имеет лишь одну функцию — слу­жить посредником взаимодействия отдельных психических орга­низмов друг с другом. В этой функции он совершенно необходим, так как прямого взаимодействия одной души с другой не может быть. Этот элемент, хотя он по своему характеру лишь преходя­щее явление, успевает, однако, благодаря взаимодействию с психическими организмами обеспечить им возможность взаимодей­ствия даже после'их исчезновения. Так как деятельность пре­кращается со смертью индивида, то развитие языка ограничива­лось бы сроком жизни одного поколения, если бы к нему не при­соединялись постепенно все новые и новые индивиды, в которых под воздействием старых возникают новые языковые организмы. Тот факт, что носители исторического развития языка по истече­нии некоторого, относительно короткого, промежутка времени полностью погибают и заменяются новыми, представляет собой также весьма простую, но тем не менее примечательную истину, которая, однако, очень редко принимается во внимание.

Посмотрим теперь, в чем будет заключаться задача ис­торика, имеющего дело с объектом такого характера. Ему не удастся избежать описания отдельных состояний, поскольку он имеет дело с крупными комплексами одновременно сосуществую­щих элементов. Если же он хочет, чтобы это описание послужило действительной основой для исторического изучения, то он дол­жен обратиться к реальным объектам, т. е. к вышеописанным пси­хическим организмам. Их описание должно быть возможно более верным и не быть простым перечислением элементов, из которых они состоят, но должно показать отношение их друг к другу, их относительную силу, многообразные сочетания, в которые они вступают между собой, степень устойчивости этих сочетаний; иными словами, оно должно показать нам, как функционирует языковое чувство. Для полного описания состояния языка по существу надо было бы провести наблюдение над всей совокуп­ностью представлений, связанных с языком у каждого отдельного индивида, принадлежащего к данной языковой общности, и срав­нить затем между собой результаты отдельных наблюдений. Од­нако в действительности нам приходится довольствоваться го­раздо менее совершенным описанием, которое значительно уда­ляется от идеала.

Наше наблюдение обычно ограничивается немногими или даже одним индивидом, но и их языковой организм мы можем изучить лишь частично. Из сравнения языковых организмов получается нечто среднее, чем и определяется норма в языке, ЯЗЫКОВОЙ узус. Это среднее устанавливается, естественно, тем точнее, чем больше индивидов охвачено наблюдением и чем полнее проведено наблюдение каждого из них. Но чем менее совершенно наблюде­ние, тем больше возникает сомнений по поводу того, что является индивидуальной особенностью, а что свойственно большинству. Узус, на описание которого почти исключительно бывают на­правлены усилия грамматистов, определяет язык индивида лишь до известной степени; многое не только не определяется узусом, но и прямо ему противоположно.

Даже в самом благоприятном случае при наблюдении языко­вого организма возникают величайшие трудности. Непосредствен­ное его наблюдение вообще невозможно. Ведь он представляет собою явление, которое таится в душе, в сфере подсознательного. Его можно обнаружить лишь по его проявлениям, по отдельным актам речевой деятельности. И только посредством длинной цепи умозаключений можно получить представление о совокупности идей, скрытых в сфере подсознательного.

Из физических проявлений языковой деятельности наиболее доступна для наблюдения ее акустическая сторона. Но, конечно, результаты наших слуховых восприятий по большей части с трудом поддаются точному измерению и определению, и еще труднее дать о них представление кому-то другому, помимо непо­средственного воздействия на его слух. Движения речевых орга­нов менее доступны для непосредственного наблюдения, но делают возможным более точное определение и описание. Нет надоб­ности доказывать, что не существует никакого другого способа характеристики звуков языка, кроме описания артикуляции ре­чевых органов. Подобное описание только в том случае будет до некоторой степени приближаться к идеалу, если наблюдение про­изводится над живыми людьми. Где это невозможно, мы должны стремиться хоть сколько-нибудь приблизиться к действитель­ности, воссоздавая жизнь звуковых явлений из их суррогатов, т. е. буквенных записей. Эти стремления увенчаются успехом лишь у того, кто имеет определенную выучку в науке физиоло­гии звуков, кто уже имел возможность наблюдать живые языки, а следовательно, сможет перенести эти наблюдения на мертвые языки и кто, помимо этого, имеет правильное представление о соотношении языка и письменности. Таким образом, уже здесь открывается широкое поле для всякого рода комбинирования, уже в этом случае необходимо знакомство с условиями существо­вания объекта.*

Психическую сторону речевой деятельности, как и все психи­ческие явления вообще, можно изучать лишь путем самонаблюде­ния. Всякое наблюдение над другими дает нам в первую очередь только физические факты. Свести их к психическим можно только при помощи умозаключений по аналогии, основанных на том, что мы наблюдали в своей собственной душе. Поэтому постоянное точ­ное самонаблюдение, тщательный анализ собственного языкового чувства необходимы для подготовки языковеда. Заключения по аналогии, разумеется, наименее затруднительны, когда прихо­дится иметь дело с объектами, близкими нам. Поэтому сущность речевой деятельности может быть лучше всего понята посредством наблюдения над родным языком. Наиболее успешные результаты при этом получают тогда, когда возможно наблюдение над живыми людьми, когда оно не ограничивается случайными памятниками минувшего. Только при этих условиях мы можем быть гаранти­рованы от возможных фальсификаций, только в этом случае можно по желанию пополнять свои наблюдения методическими экспериментами.

Дать такое описание состояния языка, которое составило бы надежную основу для исторического исследования \ представляет собой далеко не легкую, а подчас и весьма трудную задачу, для разрешения которой необходимо обладать ясным представлением относительно сущности языковых процессов тем в большей сте­пени, чем менее полон и надежен материал, которым располагает исследователь, и чем более отличается его родной язык от описы­ваемого им языка. Поэтому не удивительно, что имеющиеся грам­матики далеко не отвечают нашим требованиям. Наши традицион­ные грамматические категории совершенно недостаточно пред­ставляют нам способы группировки элементов языка. Наша грамматическая система расчленена недостаточно тонко, чтобы быть адекватной членению психических групп. Мы неоднократно будем иметь повод демонстрировать ее несовершенство. Кроме того, она дает повод к необоснованному переносу категорий, аб­страгированных в одном языке, на другой. Даже если оставаться в пределах индоевропейских языков, то и в этом случае примене­ние одного и того же грамматического шаблона приводит к неле­постям. Картина какого-нибудь определенного состояния языка может быть затемнена, если исследователь исходит из какого- либо родственного языка или же из более ранних или поздних стадий развития того же самого языка. В этом случае необходимо тщательно следить, чтобы не допустить проникновения посторон­них элементов. Много прегрешений совершило в этом направлении именно историческое языкознание, так как категории, выве­денные при изучении более раннего состояния языка, оно механи­чески переносило на более позднее его состояние. Так, например, значение какого-либо слова определяется его этимологией, в то время как всякое осознание этой этимологии давно исчезло и слово осуществило дальнейшее самостоятельное развитие своего значения. Точно так же и в морфологии категории древнейшего периода сохраняются для всех последующих эпох, в результате чего, правда, ясно проявляется последующее действие первона­чальных отношений, но зато стушевывается новая психическая организация групп.

Если описание различных периодов развития языка строится в соответствии с нашими требованиями, то тем самым выполняется условие, необходимое для того, чтобы на основе сравнения различ­ных описаний выводилось заключение о происходивших в это время процессах. Это удается сделать тем успешнее, чем ближе друг к другу стоят сравниваемые между собой состояния. Но даже малейшее изменение узуса является обычно следствием взаимо­действия целого ряда единичных процессов, которые по большей части совершенно не поддаются наблюдению.

Попытаемся прежде всего установить в самых общих чертах, какова истинная причина изменения языкового узуса. Изменения, вызываемые сознательным намерением отдельных индивидов, нель­зя полностью исключать. Грамматисты осуществляют фиксацию литературного языка. Терминология наук, искусств и ремесел регулируется и обогащается педагогами, исследователями и изоб­ретателями. В деспотическом государстве каприз монарха хотя порой и оказывается решающим, но в подавляющем большинстве случаев он не создает чего-либо совершенно нового, а только за­крепляет правило, в котором употребление обнаруживает еще колебания. Но значение такого произвольного вмешательства бесконечно мало по сравнению с медленными, бессознательными и непреднамеренными изменениями, которым языковой узус по­стоянно подвержен. Истинной причиной изменения узуса является обычная речевая деятельность. В этой области исключено всякое намеренное воздействие на узус. Здесь действует только одно обусловленное потребностями момента намерение передать свои желания и мысли. Впрочем, цель играет в развитии языкового узуса не большую роль, чем та, которую Дарвин отводит ей в развитии органической природы: большая или меньшая степень целесообразности органического образования решает вопрос о его дальнейшем существовании или гибели.

Если в результате речевой деятельности без чьего-либо жела­ния происходит изменение языкового узуса, то объясняется это тем, что он не полностью подчиняет себе речевую деятельность и допускает известную степень индивидуальной свободы. Проявле­ние этой индивидуальной свободы имеет обратное действие на пси­хический организм говорящего, но действует и на организм слу­шающего. Изменение узуса является общим итогом ряда частных отклонений в отдельных организмах при условии, что эти откло­нения имеют одинаковое направление. То, что первоначально было лишь индивидуальным, превращается в новый узус, который может вытеснить старый. Вместе с этим происходит множество из­менений в отдельных организмах, которые, однако, не приводят к подобным результатам, поскольку между ними не устанавливается связи.

Отсюда следует, что все учение о принципах истории языка свя­зано с вопросом о том, в каких отношениях находится языковой узус с индивидуальной речевой деятельностью, как эта деятель­ность обусловливается ими и какое влияние оказывает в свою очередь на языковой узус

Различные изменения узуса, возникающие при развитии языка, необходимо объединить в общие категории, а затем эти категории исследовать с точки зрения их становления и в различных стадиях их развития. С этой целью следует придерживаться тех случаев, в которых отдельные стадии развития представлены наиболее полно и ясно. Современные эпохи дают нам в этом отношении наи­более подходящий материал. Но даже незначительные изменения узуса являются сложными процессами, которые мы не можем понять без учета индивидуальных отклонений. Там, где обычная грамматика стремится расчленять и проводить границы, мы долж­ны постараться установить возможные промежуточные ступени и опосредствования.

Во всех областях языка возможно развитие путем постепен­ных переходов. Эти постепенные переходы проявляются, с одной стороны, в видоизменениях, которые претерпевают индивидуаль­ные языки, а с другой — во взаимоотношениях их друг с другом. Рассмотреть последовательно эти процессы — задача настоящей книги. В этой связи следует указать, что индивид стоит частью в активном, а частью в пассивном отношении к языковому. мате­риалу своего сообщества; иными словами, не все, что он слышит и понимает, используется им самим. Кроме того, в языковом ма­териале, который находится на употреблении у данного коллек­тива, все же один предпочитает одно, а другой — другое. На этом прежде всего основано расхождение между индивидуальными язы­ками, даже близкими друг к другу, а также возможность измене­ния узуса.

Языковые изменения совершаются в индивиде частично бла­годаря его самопроизвольной деятельности, т. е. в процессе его речи и мышления в формах языка, а частично благодаря влиянию, которому он подвергается со стороны других индивидов. Измене­ние узуса не может произойти без взаимодействия этих двух мо­ментов. Что касается до воздействия со стороны других индиви­дов, то каждый подвергается ему постепенно и тогда, когда все общеупотребительное в языке полностью им усвоено. Но в основ­ном воздействие проявляется в период первичного восприятия, в период изучения языка. Однако этот период принципиально нельзя отделить от воздействий в другое время, так как они осу­ществляются в общем одинаковым образом. Кроме того, едва ли в жизни индивида можно указать какой-то определенный момент, когда изучение языка можно считать завершенным. Но, несмотря на это, различие в степени воздействия будет в обоих случаях огромно. Совершенно очевидно, что процессы, имеющие место при изучении языка, обладают величайшим значением для объяснения изменения языкового узуса, что они являются важнейшей причиной этих изменений. Если мы, сравнивая между собой два периода, отделенные друг от друга значительным интервалом, говорим, что язык изменился в таком-то отношении, то мы отнюдь не пра­вильно характеризуем истинное положение вещей. Дело обстоит скорее следующим образом: язык воспроизвел себя совершенно заново, и это новое создание не во всем совпадает с прежним, те­перь уже исчезнувшим^

Производя классификацию изменения языкового узуса, мы можем руководствоваться различными принципами. Прежде всего я хо­тел бы выделить различия самого общего характера. Процессы мо­гут быть или положительными, или отрицательными, т. е. приво­дить к созданию чего-то нового или же к гибели старого, и, на­конец, в-третьих, осуществить замену; в последнем случае гибель старого и появление нового объединены в одном акте. Этот про­цесс имеет место исключительно при звуковых изменениях. В других областях языка замена бывает мнимой. Видимость замены вызывается игнорированием промежуточных ступеней, которые показывают, что в действительности здесь наличествует опреде­ленная последовательность положительных и отрицательных про­цессов. Отрицательные процессы в данном случае состоят в том, что в языке нового поколения не воспроизводятся явления, ко­торые были в языке старого поколения; следовательно, мы по существу имеем здесь дело не с собственно отрицательными про­цессами, а с отсутствием процессов. Это подготавливается тем, что уже в языке старого поколения явления, обреченные на ги­бель, становятся редкими. Следовательно, между двумя поколе­ниями, одно из которых использовало активно данные явления, а другое вообще не употребляло их, находится поколение, стоящее в пассивном отношении к ним.

С другой стороны, изменения узуса можно классифицировать в зависимости от того, касаются ли они звуковой стороны или значения. В соответствии с этим принципом мы имеем дело, во-первых, с процессами, затрагивающими только звуки* без всякого их отношения к значениям, и, во-вторых, с процес­сами, затрагивающими значения вне зависимости от звуков. Иначе говоря, мы получаем категорию фонетических изменений и категорию семантических изменений. Всякое семантическое из­менение предполагает, что группа представлений, связанная с данным звуковым образом, остается неизменной, а при любом фонетическом изменении, в свою очередь,— что неизменным остает­ся значение. Это, конечно, не исключает возможности изменения со временем как звука, так и значения. Но оба эти процесса не находятся тогда уже ни в какой причинной связи между собой; иначе говоря, не следует думать, что один процесс вызван другим или оба они — одной общей причиной. Сюда относятся также раз­личные процессы, имеющие тот общий признак, что наличные зву­ковые элементы вступают в новые комбинации на основе свой­ственного им общего значения. Наиболее важным фактором при этом является аналогия, которая, правда, играет некоторую роль и в области фонетики, но главная сфера ее действия там, где одновременно присутствует и значение.

Если последовательно провести наш способ рассмотрения, то его общие результаты должны оказаться применимыми ко всем языкам и ко всем периодам их развития, в том числе и к периоду зарождения языка. Вопрос о происхождении языка может быть разрешен лишь на основе учения о принципах. Других средств ответить на этот вопрос не существует. Мы лишены возможности ^•оставить историческое описание языка начиная от его зарожде­ния на основе памятников. Вообще можно ответить лишь на один вопрос: как оказалось возможным возникновение языка? Этот во­прос можно удовлетворительно разрешить только в том случае, если возникновение языка мы будем связывать с теми факторами* действие которых и ныне наблюдается в процессах развития языка. Нельзя устанавливать резкое разграничение между пер­вичным созданием языка и периодами его дальнейшего разви­тия. Как только возникают его первые зачатки, то тем самым дан уже и язык и его дальнейшее развитие. Между первыми истоками языка и более поздними периодами его развития существует лишь различие в степени.

Я должен упомянуть здесь кратко еще об одном моменте. Вы­ступая против прежнего подхода к языку, при котором все грам­матические отношения попросту выводились из логических, за­ходят так далеко, что требуют, чтобы логические отно­шен и я, не выраженные грамматической формой, совершенно не учитывались при изучении языка. Такое требование нельзя одоб­рить. Как ни обязательно различие между логическими и грамма­тическими категориями, не менее обязательным является и уясне­ние отношений той и другой наук друг к другу. Грамматика и логика расходятся между собой прежде всего потому, что станов­ление и употребление языка происходит не на основе строго логиче­ского мышления, а в результате естественного и неупорядоченного движения представлений, которое в зависимости от одаренно­сти и образования следует или не следует логическим законам. Языковая форма выражения не всегда равнозначна с подлинным движением представлений с их то большей, то меньшей логической последовательностью. Психологические и грамматические кате­гории также не идентичны. Отсюда следует, что языковед не должен отождествлять различные явления, однако отнюдь не вытекает, что, анализируя человеческую речь, он не должен учи­тывать психические процессы, происходящие при слушании и говорении, не получая при этом языкового выражения. Только со всесторонним учетом всего того, что еще не отражено в элементах человеческой речи, но что стоит перед умственным взором говоря­щего и понимается слушающим, языковед приходит к пониманию происхождения и процессов изменения форм языкового выраже­ния. Тот, кто рассматривает грамматические формы изолированно, вне их отношения к индивидуальной речевой деятельности, ни­когда не достигнет познания языкового развития.