О ПОНЯТИИ И МЕТОДЕ ВСЕОБЩЕЙ ГРАММАТИКИ И ФИЛОСОФИИ ЯЗЫКА[1]

Когда я включил наименование «всеобщая грамматика» в назва­ние моей работы «Исследования к обоснованию всеобщей грамма­тики и философии языка», я прекрасно понимал, что как сам пред­мет, так и его наименование не пользуются общей любовью.

Но как можно говорить о научной описательной грамматике от­дельных языков, так возможно это и в отношении всеобщей грам­матики, которая точным образом описывает общие черты и элементы всех форм человеческой речи. А то, что эти последние, несмотря на все частные различия, можно обнаружить повсюду, гарантируется совпадением подлежащего выражению содержания, а также общностью средств и путей, которыми человек, вследствие равных способностей и психофизической организации, распола­гает для выражения. Эта описательная всеобщая грамматика является необходимым добавлением к учению о всеобщих осо­бенностях и законах развития языка, которое более правильно называть учением о принципах истории языка; между ними суще­ствуют такие же отношения, какие имеют место между описанием организмов и их частей, с одной стороны, и учением об органи­ческих изменениях или о генезисе и последовательности соот­ветствующих явлений, с другой стороны. Как там, так и здесь совершенно невозможно удовлетворительное объяснение процессов становления и развития, кроме как на основе возможно более точного анализа и описания их компонентов, точно так же, как и особенностей и функций этих последних.

Понятие философского и философии я определяю таким обра­зом, что включаю в него все те направленные на вскрытие всеоб­щего и закономерного исследования, которые касаются либо вопросов психологии, либо в интересах дальнейшего своего про­гресса в такой мере вынуждены обращаться к психологическому познанию и методам, что объединение их в руках психологов обусловливается требованиями правильной организации и рас­пределения труда.

В соответствии с этим общим понятием философии и философ­ского, по моему мнению, надо толковать и специфическое понятие философии языка. Она охватывает все направленные на всеобщее и необходимое или закономерное языковые исследования и во­просы, главная трудность которых и поиски ответов на которые лежат в психологической области и где в соответствии с прин­ципами практического разделения работы представляется жела­тельным, чтобы в поисках решений преимущественное участие принимала психология.

Эти исследования в области философии языка можно далее, как это вообще имеет место в философии, подразделить на теоре­тические и практические. Теоретические исследования не что иное, как то, что также можно назвать психолингвистическими исследованиями или «философской грамматикой», и львиная доля принадлежит здесь вопросам всеобщей описательной и генетиче­ской семасиологии.

Специально для описательной части всеобщей семасиологии мне представляется наиболее удачным наименование «философская грамматика».

Но я, как уже отмечалось, и ее причисляю к «психологии языка» и считаю неправильным и вводящим в заблуждение, когда эти исследования часто называют «логическими» или даже относя­щимися к теории познания.

которые представляют ценность и являются предметом этой практической дисциплины только в упомянутом объеме. Не только в отношении выражения понятий и суждений (чем непо­средственно должны заниматься логики), но и имея в виду всю совокупность психической жизни они также представляют тео­ретический интерес, и называть их просто «логическими исследо­ваниями» значило бы недооценивать их теоретическое значение.

Еще более неправильно, с моей точки зрения, при описатель­ных исследованиях говорить о «логическом» методе в противопо­ложность психологическому. Подобные методы не в большей мере «логические», чем те, которые применяются при каждом точном научном анализе и расчленении, и такой описательный анализ явлений точно так же относится к основам всякой точной психоло­гии и тем самым к подлинно психологическому методу.

Выше я употреблял наименование «психология языка». Я хочу отметить, однако, что я при этом не разумел какого-то особого ответвления психологии. Я должен согласиться с Г. Паулем, когда он говорит, что языкознание, конечно, должно быть насквозь психологическим даже тогда, когда речь идет о констатации отдельных фактов, но об особой «психологии языка» не больше оснований говорить, чем об особой психологии права или эконо­мики. И если бы игры (шахматы, карточные игры и пр.) были бы не только играми, но и серьезным занятием, так что стоило бы заняться сопровождающими .их психологическими проблемами и явлениями, то можно было бы с таким же самым правом гово­рить и о «психологии шахмат» или «психологии бриджа».

На этой так называемой «психологии языка», так же как и на общей психологии, строятся и практические исследования. Я разу­мею под этим «руководство к правильной речи», но не в том смысле, что оно должно устанавливать стандарты для того или иного времени и места (такое руководство не имеет философского харак­тера и вообще не является предметом науки), а в смысле того, что в идеале является правильным или целесообразным. И эта «пра­вильность» имеет много значений соответственно целям, которым более или менее совершенным образом может служить употреб­ление языковых знаков. Так, речь может быть об идеальном языке, которому индивидуальные и коммуникативные логика и учение о методе предъявляют требования с учетом качеств языка, наиболее важных для формирования и сообщения элементов познания. Далее — об идеальном языке, которому дает предписания и ука­зания ориентация на обычаи и право, а также примыкающие к ним социальная экономия и мировая политика. Наконец, и о таком идеальном языке, когда дается право эстетике определять, какие качества языка превращают его в наиболее совершенное средство на службе красоты и искусства. Именно для этих целей, по моему мнению, существуют практические разделы философии языка, которые занимаются исследованием и изложением общих закономерностей и методов, в соответствии с которыми происходит образование такого рода идеального языка. Я назвал их г л о с- сономией и глоссотехникой и упоминаю их во вводной части своих «Исследований» в связи с их положением во всей системе философии языка, но из дальнейшего изложения моей книги исключаю. Моя книга — теоретическое исследование и, исключая вводную часть и приложение, специально посвящена обоснованию всеобщей описательной семасиологии, которую я считаю для философов основой всех теоретических и практических исследований языка.

Среди вопросов этой области центральное место, по моему мнению, надо отвести тем, которые устанавливают различие между явлениями, называемыми в области семантики материей и формой. Они возникают в каждом языке, и на их основе среди языковых знаков различают материальные слова и формальные слова, или «формы», имея при этом в виду все средства выражения, которые действительно употребляются для обозначения тех или иных элементов значения, или же только такие способы и средства обозначения, которые по своему значению особенно пригодны для выражения формы или же материи и считаются «адекватными» им ^х. При этом обычно говорят: материальные слова означают «понятия» или «предметы», а формальные слова, или «формы»,— «отношения» (понятий или предметов). Иногда вторая часть этой формулы имеет такой вид: формальные слова, или «формы», обо­значают «отношения слов».

Все это представляется мне малоубедительным и вовсе не про­тивопоставляется тому положению, что материальные слова означают понятия, а следовательно, должны обозначать и пред­меты. Более естественным противопоставлением всему этому является положение, что такие явления, как отношения пред­метов (или понятий), обозначаются формами, причем это точно так же будет характеристикой, несомненно, семантического порядка.

Но если эта констатация относительно того, что, собственно, в значении является материальным или же формальным элементом, как-то приближается к истине, то она все же еще не есть совер­шенная истина. И здесь мы оказываемся перед вопросом, который с очевидностью нам показывает, что обычные понятия грамматики,

¹ В связи с этим последним термином некоторые говорят о формальных и материальных языках, разумея под первыми такой языковый тип, где также и для так называемых формальных элементов значения имеются пригодные и «адекватные» средства выражения (таковыми могут быть, например, так на­зываемые флексии), а материальными языками называют такие, у которых среди их средств выражения отсутствуют «действительные формы», иными сло­вами, такие, которые формальные элементы значения выражают так же оди­наковыми или сходными средствами, как и «материальные» элементы значения.

поскольку они носят семасиологический характер, для своего разъяснения, более точного толкования и отграничения нуждаются именно в таких исследованиях, которые Фосслер называет лишь «логическими», не относящимися к грамматике и «гетерогенными» ей. Я имею в данном случае в виду точный анализ и описание психических функций, а также их содержания, без чего данные о значении наших языковых средств будут в такой же степени неполными и туманными, как это имело место в отношении меди­цинского познания органов и функций человеческого тела, до того как оно оперлось на научную анатомию и физиологию.

Что же касается понятия формы и материи в области значения, то более детальное изучение показывает, что в это различие вносят много путаницы и что если избавиться от нее и обратиться к рацио­нальному зерну, то мы неизбежно натолкнемся на различие авто- семантических и синсемантических составных частей человеческой речи, которое обнаруживается в каждом языке и рассмотрение которого находится в центре описательной семасиологии. Под автосемантическими языковыми средствами я разумею такие, которые сами по себе способны на полное выражение обладающих коммуникативными качествами психических явлений (или со­держаний); как мне кажется, они распадаются соответственно основным классам видов психической деятельности (различаемых мною) на вызывающие представления (среди которых «имена» в широком смысле этого слова играют ведущую роль), высказы­вания и связанные с экспрессией выражения, или эмотивы. По­этому главная задача всеобщей, или философской, грамматики в смысле всеобщей описательной семасиологии заключается в разрешении вопроса о функциях этих автосемантических эле­ментов как в отношении того, что они выражают или (непосред­ственно) обнаруживают, так и того, что они (опосредствованно) значат. А это, естественно, приводит к обсуждению еще более глубоких психологических вопросов, а именно: о сущности созна­ния, о различии акта и содержания и о природе и подразделениях этого содержания в различных классах функций сознания.

Если отойти от функций и значения автосемантических языко­вых средств, как мы их каждодневно употребляем, и обратиться к вопросу о их форме и образовании, то мы неизбежно столкнемся с синсемантическими явлениями, т. е. частями речи, которые сами по себе ничего не значат и способны на это только в соеди­нении с другими, и именно тогда, когда они помогают образо­вывать автосемантические элементы (высказывание, эмотив, имя и т. д.), хотя нашим языковым чувством воспринимаются как отдельные части речи. Короче говоря, мы сталкиваемся с фактом, что наши автосемантические средства выражения почти всегда обнаруживают соединение «частей речи», или «слов», что они образуются синтаксически и что очень многие из этих синтак­сически объединенных для выражения целого частей функцио­нируют только синсемантически. А так как вполне понятные причины, действующие во всех формах речи, всегда стимулиро­вали и продолжают стимулировать синтаксические образования, то и явление синсемантики в том или ином виде свойственно всем языкам, а потому по праву является предметом исследования всеобщей грамматики. Однако эта последняя проводит при этом определенные различия. В частности, надо различать два важных класса — такой, где соединению знаков соответствует аналогичное соединение в мыслях или вообще в значении, где, следовательно, наличествует повод к синсемантическому образованию, и такой класс, где это не имеет места. Ориентация на экономию знаков и деятельность памяти проявляется и в первом классе, но она не является решающим фактором. Напротив того, это является характерным для второго из названных классов. Учитывая то, что в противоположность грамматическому, или языковому, значению языковых средств этот тип значений часто именуют просто «логическим», я называю первый случай «логически обос­нованной» синсемантикой, а второй — «логически не обосно­ванной». Естественно, что всеобщая грамматика прежде всего интересуется первой и ставит своей задачей выяснить и перечис­лить все причины, которые приводят к тому, что все факты чело­веческой духовной жизни и ее содержания, поскольку они поддают­ся языковому выражению, образуют синсемантические явления по­средством соединения предназначенных для сообщения элементов.

Что касается «логически не обоснованной» синсемантики, то в отношении нее всеобщая грамматика ограничивается тем, что приводит ее общие типы и иллюстрирует их примерами из суще­ствующих языков. Это будет сделано во втором томе наших «Ис­следований», и там же будут рассмотрены по отдельности причины разных случаев логически обоснованной синсемантики, но общая характеристика как первой, так и второй содержится уже в первом томе.

Мы выше указывали, что неправильному пониманию того фактического, что лежит в основе традиционного разграничения формальных и материальных элементов в значении, способство­вало смешение понятий. Со значением и его элементами путают то, что именуется также «формой», в частности явление так назы­ваемой внутренней формы языка, которая в действительности относится не к выражаемому содержанию, а к средствам выра­жения и понимания К Она также является важным предметом

¹ А. Тумб жалуется, что выдвинутое Гумбольдтом понятие «внутренней формы» каждым толкуется по-своему. Это замечание не лишено основания. Но это происходит потому, что, начиная от самого Гумбольдта вплоть до настоя­щего времени, подлинная природа этого явления (и особенно образная внут­ренняя форма языка, сущность и важность которой для различного формирова­ния языков Гумбольдт только предугадывал) всегда понималась неправильно.

Различие внутренних форм языка (и особенно той, которую я называю конструктивной внутренней формой языка) и связанные с ними различные методы синеемантического выражения играют, разумеется, определенную роль в разных «типах языкового строя».

всеобщей грамматики не только потому, что ее так или иначе можно обнаружить во всех языках (как то, что я называю «образ­ной», так и конструктивной внутренней формой языка), но и потому, что для семасиологии очень важно четко и последова­тельно отграничить явления, которые так легко смешать со зна­чением и которые фактически очень часто смешиваются с ним, от самого значения. О природе этих явлений и их отличии от «внешней формы языка», с примерами того, как они путаются и смешиваются со значением, также говорится в первом томе моих «Исследований», который, таким образом, посвящен главным образом описательно-семасиологическим вопросам и проблемам самого общего порядка. Второй том, кроме уже упомянутых задач, будет стремиться к критическому рассмотрению иных учений о формальных и материальных элементах в значении — на основе вскрытых нами отношений между автосемантическими и синсе- мантическими языковыми средствами.