КОПЕНГАГЕНСКИЙ СТРУКТУРАЛИЗМ И „ПРАЖСКАЯ ШКОЛА

Вторая мировая война чувствительно коснулась международ­ных лингвистических связей, которые так многообещающе разви­вались. Новые взаимоотношения устанавливаются медленно. При этом происходит сопоставление различных точек зрения, которые развивались независимо друг от друга.

После смерти В. Брёндаля Ельмслев является главой датского общего языкознания, которое он значительно превосходит своим значением.

Датское общее языкознание всегда развивалось в дружеских взаимоотношениях с пражской лингвистической школой, тем не менее у них были определенные различия во взглядах. Пражские лингвисты хотя, по-видимому, и не имеют общей точки зрения, но тем не менее представляют известное единство. В силу этого сравнение двух этих школ может быть полезным. Исходным для нас является последняя фаза развития пражской лингвистической мысли.

Поводом для написания этой статьи послужило следующее:

1. Прежде всего совершенно бесспорно, что лингвистический метод, проповедуемый JI. Ельмслевом, получает все большее рас­пространение как у себя на родине, в Дании, так и за границей. В этой связи можно процитировать высказывание В. Милевского, который в своей книге «Очерк общего языкознания» провозгла­шает Ельмслева самым крупным из современных лингвистов.

2. Ельмслев всегда считал себя структуралистом и всегда го­ворит от имени структурализма. Таким образом, встает вопрос: адекватен ли структурализм Ельмслева пражскому структурализ­му? Если нет, то встает другой вопрос: кто является подлинным структуралистом — Ельмслев или Пражский лингвистический кружок?

3. В «Известиях отделения литературы и языка АН СССР» (1947, VI, 2, стр. 115 и др.) вышла статья Н.

4. Современное положение таково, что позиции младограммати­ков окончательно оставлены. Новые направления борются между собой, и нужно, чтобы в этой борьбе каждое направление опреде­лило свое отношение не только к младограмматизму, как это обычно делалось до недавнего времени, но также и прежде всего к другим направлениям. В своей статье мы разберем эти отношения. Чтобы лучше понять проблемы, о которых идет речь, мы должны вернуться к Фердинанду де Соссюру, к его «Курсу общей лингви­стики». Именно Ельмслев постоянно возвращается к этой осново­полагающей книге женевского учителя.

В данном случае имеются в виду два противопоставления, ко­торые де Соссюр ввел или, вернее сказать, вернул в языкознание. Это противопоставление langue и parole (т. е. «языка» и «речи») и противопоставление signifiant и signifie (т. е. «означающего» и «означаемого»). Эти противопоставления совершенно бесспорны и мало кто их отрицает. Однако после прочтения книги Соссюра ста­новится очевидным, что нужно сожалеть о том, что он не мог сам подготовить к печати издание своих лекций (они вышли после его смерти). Он не мог предвидеть, как подробно будут разбираться его взгляды. А в его объяснениях мы находим ряд непоследователь­ностей и неясностей. Это обнаруживается прежде всего в противо­поставлении langue и parole. В одном месте мы читаем (стр. 37), что «язык» (langue) — это совокупность наших навыков, а в другом (157), что «язык» (langue) — это форма, а никоим образом не суб­станция. Также неясно и противопоставление «означающего» и «означаемого» (signifiant и signifie). Означаемое, говорит Соссюр,— это не la chose («вещь»), но только le concept («понятие») (98.) Таким образом, остается неясным отношение знака к действительности.

Идеи Соссюра были развиты затем, как известно, тем направ­лением, которое называют структурализмом. Фонология, т. е. структуральная фонетика, стала вскоре общепринятой наукой. Здесь нет необходимости объяснять, что значит для языкознания фонология и что она ему принесла. Напротив, посмотрим на то, чего она ему не дала.

Фонология совершенно правильно подчеркивает всегда свой функциональный характер. Но что она дает для решения вопросов семасиологических, т. е. для решения основных, почти жизненно необходимых вопросов современного языкознания? Скажем прямо — почти ничего. И это вполне естественно. Фонема, в отли­чие от единиц более высокого уровня, как например морфемы, слова, предложения и т. д., является единицей, не имеющей значе­ния. Функцией фонемы является создание морфем, слов, предложе­ний и т. д. Поэтому вся фонология построена на проблеме «означающего» (signifiant). Все проблемы знака здесь, собственно, отодвинуты в сторону. Поэтому во взглядах на фонологию среди структуралистов существует относительное согласие. Даже Ельмслев и Ульдалль, которые в так называемой фонематике, а позже в глоссематике задались целью преобразовать фонологию, вовсе не намеревались изменять ее до основания. Они хотели лишь сделать ее более точной посредством перенесения в область чистых отношений.

При переходе от фонологии к проблемам языка вообще нас на­чинает покидать то единомыслие, которое было нам свойственно. Пути отдельных исследователей расходятся. Если сравнить ре­зультаты работы пражских лингвистов и школы Ельмслева, мы увидим, что Ельмслев и его последователи дали большое количество теоретических работ, в то время как в Праге велась работа прежде всего над конкретными вопросами. Поэтому по работам пражских языковедов иногда бывает трудно определить их общие прин­ципы.

Теперь мы перейдем к главным принципам лингвистики Ельм­слева и будем их сопоставлять с результатами работ пражской школы. Концепцию Ельмслева мы будем оценивать главным обра­зом по его книге «Основы теории языка» (Копенгаген, 1943), а также по некоторым его статьям, опубликованным в «Acta lingui- stica», «Cahiers Ferdinand de Saussure» и др.

Переходим к отдельным пунктам.

I. Профессор Ельмслев хочет подвести под языковую теорию прочную основу. Он справедливо считает, что нынешние языковед­ческие работы являются membra disiecta («разобщенные части») различных явлений, из которых одни близки к истории, другие— к психологии, физике, логике и философии. От этой раздроблен­ности Ельмслев хочет избавиться посредством освобождения языко­знания от груза других наук.

Основным требованием Ельмслева является, как он говорит, требование имманентного изучения языка, т. е. требование линг­вистики чисто лингвистической. Он полагает, что язык в настоящее время является средством для трансцендентного познания, т. е. для познания явлений внеязыковых. Подобное отношение является естественным в практической жизни. Но это повторяется и в науке о языке. Ельмслев приводит следующие примеры: классическая фи­лология занималась скорее изучением литературы и культуры, чем изучением языка; сравнительное языкознание занималось скорее изучением истории. Лингвистическая теория должна стремиться к познанию языка не как конгломерата неязыковых (т. е. физиче­ских, физиологических, психологических, логических и социоло­гических) явлений, а как замкнутой в себе целостной структуры, как структуры sui generis (особого рода).

Уже здесь мы видим первое основное отличие между пражской лингвистикой и.копенгагенской. Мы согласны с Ельмслевым в том отношении, что наивное и естественнонаучное знание видит в языке только средство к познанию внеязыковых явлений. Но, с точки зрения пражских языковедов, и при научном познании языка сле­дует исходить из этого же. Сам Ельмслев подчеркивает, что язык представляет собой определенное орудие. Но мы не имеем права его изменять. Если при научном исследовании мы пренебрегаем его реальностью, мы ее деформируем. Лингвистическое мышление в понимании Ельмслева становится свободным от всех ограничений. Он сбрасывает с плеч весь огромный груз многообразных отноше­ний к действительности (что учитывают пражские лингвисты).

И. Мы здесь употребили слово «игра» для обозначения языка, лишенного его отношения к действительности. Тем самым мы под­ходим к понятию «язык» (langue), которое JI. Ельмслев пытается по-новому осветить в «Cahiers F. de Saussure», И. Он различает в своей статье «язык» как схему, которая является чистой формой, не зависящей от социальной реализации и материальной манифе­стации, и «язык» как узус, который является совокупностью навыков, принятых в данном социальном коллективе и опреде­ляемых фактами наблюдаемых манифестаций.

Ельмслев подчеркивает, что де Соссюр в своем известном срав­нении для объяснения того, что такое «язык» (langue), использовал игру в шахматы, а не экономические понятия. Язык как схема в конечном счете — это игра и больше ничего, говорит Ельмсдев.

Но именно против подобного понятия игры мы и возражаем. Игра в шахматы не сводится к нескольким правилам, которым мо­жет легко научиться десятилетний школьник. Смысл шахматной игре придают трудно уловимые и постоянно изменяющиеся ситуа­ции, которые надо осмыслять, чтобы успешно закончить партию.

III. Для Ельмслева основой теоретического изучения является эмпирический принцип, который заключается в том, что при ана­лизе текста применяются три требования (заимствованные из теории математики, как на это любезно обратил наше внимание проф. Б. Трнка): 1) Непротиворечивость. 2) Полнота описания. 3) Простота. Для характеристики позиции Ельмслева наиболее важным является второй пункт — полнота описания. Это требо­вание совершенно естественно, если смотреть на язык как на самостоятельную структуру, оторванную от всего социального, лишенную взаимоотношений с другими структурными образова­ниями. Но, поскольку нам известны все сложнейшие отношения языка к литературе, к обществу, культуре, искусству и т. д., мы не можем говорить об изолированном, исчерпывающем описании текста. Мы знаем, что в тексте мы можем полностью проследить в лучшем случае развитие отдельных букв или же звуков. Значение же текста постоянно меняется. Один и тот же текст кажется иным старому человеку и молодому, человеку с образованием и без образования, современному человеку и человеку, который будет жить через сто лет. Гомер кажется совершенно иным для совре­менника, для афинянина V века, для комментатора аллегорий, для К. Лахмана с его теорией миннезанга, для филолога-классика нашего времени и для студента, который читает «Илиаду». Можно только пожалеть, что Ельмслев недостаточно хорошо знаком с работами Я- Мукаржовского и его школы.

IV. Эмпирический принцип не означает для Ельмслева индук­цию. Наоборот, против нее Ельмслев резко выступает. Он считает, что индукция приводит к опасному пути реализма в средневековом его понимании (номинализму). Латинский и греческий генитив, перфект, конъюнктив в каждом конкретном случае означают раз­ное. И, таким образом, если мы применяем термин «генитив» в отношении очевидной фикции, мы становимся на позицию такого рода реализма. Напротив, Ельмслев выдвигает то, что можно назвать дедукцией. Под этим он разумеет переход от целого к части. От целого, т. е. от целого текста к абзацу, от абзаца к пред­ложению, далее к слову и к звуку. Этот переход безусловно по­лезен: целое всегда больше, чем совокупность частей. Но это не может нас удовлетворить, так как части не являются всего лишь частями целого, у них своя самостоятельная жизнь и свое само­стоятельное отношение к внеязыковому миру.

V. У нас много говорят об отношении языка к действительности. Тем более нас удивит содержание главы, посвященной теории языка и действительности. Языковая теория является для Ельмсле­ва, с одной стороны, целесообразной, реалистической, т. е. она должна быть таковой, чтобы быть исчерпывающей; с другой сто­роны, она произвольна и нереалистична, так как она оперирует данными, добытыми эмпирическим путем, причем процедура опе­рирования не обусловлена самими данными.

VI. Чрезвычайно важным является понятие функции. Для нас функция примерно то же, что и целеустановка. Гавранек в статье «О структурализме в языкознании» говорит о языке, что «он постоянно и как правило выполняет определенные цели или функции».

Для Ельмслева и его школы понятие функции близко к понятию функции в математике. У него функция представлена как выра­жение строгой зависимости. В своих «Основах теории языка» он говорит, что функция — это зависимость, которая определяет условия анализа.

В понимании пражских лингвистов термин «функция» употреб­ляется тогда, когда речь идет о значении (функция слова, пред­ложения) или о структуре смысловых единиц (функция фонемы). В понимании Ельмслева функция имеет много разновид­ностей. Функцией, например, является категория слов и глаголь­ное управление, функцией является отношение подлежащего и сказуемого, одной из функций является также отношение планов выражения и содержания, как говорит Ельмслев, употребляя это вместо «означающего» и «означаемого». В языке, по мнению Ельмс­лева, огромное множество функций. Ельмслев устанавливает также типы этих функций. Мы не будем их здесь рассматривать одну за другой. Будет достаточно, если мы укажем, например, на отноше­ние планов «выражения» и «содержания». Эта функция относится к разряду «солидарности», т. е. функции двух постоянных величин.

Совершенно очевидно, что понимание термина «функция» у Ельмслева тесно связано с его общим взглядом на язык и лингви­стику.

Ельмслев не допускает в язык ничего, что не является чистым отношением. Таким образом, от языка у него ничего не остается, кроме множества отношений, которые он называет функциями.

VII. Переходим к проблеме семасиологии. Здесь Ельмслев на­ходится в полной зависимости от Соссюра. Соссюр представляет себе язык как соединение двух аморфных масс — мира мысли­тельного и мира звукового. В результате соединения этих двух миров возникает язык, который является только формой, но никоим образом не субстанцией. На этом положении Ельмслев и его сотрудники строят все. Чтобы еще более подчеркнуть свою точку зрения, Ельмслев вместо терминов signifiant и signifie употребляет термины udtryk и inhold, фр. expression и contenu, т. е. «выраже­ние» и «содержание». Тем самым он полностью изолируется от внешнего мира. В качестве доказательства он, помимо всего про­чего, ссылается на цветовой спектр. Тут, согласно Ельмслеву, имеет место аморфная непрерывность, которая в разных языках по-разному оформляется. Нечто подобное можно наблюдать и в отношении чисел. В одних языках представлена категория един­ственного и множественного числа, другие языки различают един­ственное, двойственное и множественное число, третьи — един­ственное, двойственное, тройственное и множественное.

Попытаемся посмотреть на эти вещи с точки зрения пражских языковедов. Им, насколько мне известно, никогда не приходило в голову размышлять над тем, является ли язык формой или суб­станцией. Однако пражские языковеды решительно не могут согла­ситься с тем, что внеязыковой мир является аморфной субстан­цией. Гавранек указывает, что структуральная лингвистика «понимает язык как структуру языковых знаков, т. е. систему зна­ков, имеющих прямое отношение к действительности».

VIII. Наконец, мы хотим заняться еще одним пунктом, а имен­но языковым различием, которому Ельмслев также уделяет внима­ние и которое он решает в соответствии со своими тезисами. Он говорит, что сходство и различие языков являются взаимно дополняющими сторонами одного и того же явления. Сходство языков является принципом их структуры. Различие языков является воплощением этого принципа in concreto. Все языки в принципе сформированы одинаково, различия касаются только частностей. Может показаться, что в тождественных элементах языка проявляется общее значение, Но это только иллюзия. Значение не оформлено и недоступно познанию.

Ясно, что взгляды Ельмслева значительно отличаются от взгля­дов пражских лингвистов. Работы, которые у нас ведутся над проблемами языкового развития, исходят из того принципа, что отдельные языки имеют прямое отношение к действительности. Отдельные языки стремятся постичь и передать действительность как можно точнее, но к этой цели, разумеется, они идут разными путями. У Матезиуса в книге «Чешский язык и общее языкозна­ние» (Прага, 1947, стр. 157) мы читаем: «Чтобы с успехом пользо­ваться методом аналитического сравнения, мы должны подходить к отдельным языкам исключительно с точки зрения функциональ­ной, ибо только таким образом можно произвести точное сравнение различных языков. Общие потребности в выражении и коммуни­кации, свойственные всему человечеству, являются единственным общим знаменателем, под который мы можем подвести выразитель­ные и коммуникативные средства, различные в каждом языке».

Этим я заканчиваю краткое сопоставление взглядов Ельмслева со взглядами, которые в последние годы были характерны для Пражского лингвистического кружка.

Проблематика языка — вещь сложная. Если принять во вни­мание положение, занимаемое языком, можно увидеть три типа от­ношений и три разные проблемы: 1. Прежде всего отношение языка к внеязыковой действительности, т. е. проблему семасиологиче­скую. 2. Отношение языка к другим языкам, т. е. проблему языко­вых различий. 3. Отношение языка к его частям, т. е. проблему языковой структуры.

В различные времена лингвистика решала эти проблемы по- разному. В одни эпохи занимались одними проблемами, в другие— другими. Так, например, античная лингвистика занималась только проблемами семасиологии и структуры, в то время как проблему языковых различий она обходила. В эпоху младограмматизма на первом плане была проблема языковых различий (решенная исто­рически). Лингвистика Ельмслева также идет под знаком ограни­чения проблематики. Прежде всего в ней очень редуцируется проблема семасиологическая. Семасиологическая проблема под­чиняется проблеме структуры: семасиологическая функция яв­ляется просто одной из функций языка, причем функция есть не что иное, как отношение составных частей языка. Проблема языко­вых различий также занимает в ней незначительное место. Языки являются разными потому, что один и тот же формулирующий их принцип в деталях по-разному разработан. Следовательно, проблема различия здесь сводится к проблеме структуры.

Таким образом, вся языковая проблематика здесь сводится к проблеме структуры, или, придерживаясь терминологии Ельм­слева, к форме. В этом состоит сила и слабость всей теории. Она способна односторонним образом решать отдельные проблемы; большинство же проблем она не видит во всей их полноте. Можно ожидать, что этот метод будет иметь большой успех. Уже сейчас у Ельмслева есть свои ученики, готовые работать по его методу. Особенно большое признание теория Ельмслева найдет там, где сильна логическая традиция, например в Дании. Нет сомнения в том, что при всем своем резком и одностороннем взгляде на язык теория Ельмслева кое-что может осветить. Другое дело, что на это скажем мы, в Праге. Пражское направление в языкознании имеет два названия, которые одинаково важны, и оба они подчеркивают то новое, что приносит в лингвистику пражская школа. Это прежде всего структуральность. Это означает, что пражские язы­коведы вносят в языкознание проблему структуры, т. е. ставят вопрос о том, как язык образован и каким образом соотносятся его части. Во-вторых, и об этом нельзя забывать, пражская линг­вистика функциональна, где, однако, слово «функция» означает целеустановку, а не зависимость. Это означает, что пражская лингвистика изучает проблему семасиологическую. Проблема языкового различия является для нее наследием научной традиции и рассматривается как сама собой разумеющаяся, что видно из работ Матезиуса, Трнки и др. Возможно, что школа Ельмслева и заслуживает наименования структуральной. Но тогда пражская школа должна получить другое наименование или по крайней мере подчеркнуть свое старое название: функционально-структураль­ная. Цели обеих школ — датской и пражской — разные.

Пражская лингвистическая школа считает, что предметом линг­вистики является анализ языковой действительности, данной в высказываниях (как устных, так и письменных). Языковую дейст­вительность, как и любую другую комплексную действительность объективных фактов (например, физических, психологических и др.), можно познать и освоить только вникнув в ее закономер­ности. Таким образом, законы, управляющие высказываниями в данном языке, как и законы естественных наук, следует считать законами абстрактными, но действующими и поддающимися конт­ролю. По своему характеру они — в отличие от законов естество­знания, действующих механически,— являются нормирующими (нормотетическими) и, следовательно, имеют силу только для оп­ределенной системы и в определенное время. Если эти законы закрепляются, например, в грамматике, они оказывают обратное нормирующее влияние на индивидуумов, усиливая обязательность и единство языковой нормы. Нормирующий характер языковых законов не исключает возможности того, что некоторые из них дей­ствуют для ряда языков или даже для всех языков в исторически доступные для исследования эпохи (ср., например, закон мини­мального контраста смежных фонем в слове). Все языки мира имеют, помимо своих особенностей, и основные сходства; сходства эти следует подвергать научному анализу и сводить к научным законам.

Определяя структурализм как лингвистическое направление, считающее главным и самостоятельным предметом лингвистики отношения между отдельными «элементами» в системе языка, необ­ходимо иметь в виду, что отношения и носители отношений («эле­менты») являются коррелятивными понятиями, обязательно сосу­ществующими. Решение проблемы взаимосвязи этих последних невозможно на основе одних лишь лингвистических данных и может быть осуществлено только путем использования данных других наук (например, логики). Несомненно, что отношения мы познаем путем исследования свойств их носителей и что каждый носитель определяется только своими свойствами, элиминация которых приводит нас не к какому-либо субстрату, а к уничтоже­нию самого носителя. Структурализм является, на наш взгляд, направлением, рассматривающим языковую действительность как реализацию системы знаков, которые обязательны для определен­ного коллектива и упорядочены специфическими законами. Под знаком пражская школа понимает языковой коррелят внеязыковой действительности, без которой он не имеет ни смысла, ни права на существование.

Отметим, что под структурализмом часто понимаются самые различные направления в лингвистике, возникшие в период между обеими мировыми войнами. Однако типичными можно считать лишь три направления структурализма: структурализм пражской лингвистической школы, структурализм J1. Ельмслева и струк­турализм американских школ, считающих себя последователями JI. Блумфильда. Общим для всех этих направлений является отход от младограмматических методов с характерными для них психоло­гизмом и атомизированием языкового анализа. Общим для них следует признать и стремление рассматривать языкознание (кото­рое младограмматики считают конгломератом психологии, физи­ологии, логики и социологии) как самостоятельную науку, опира­ющуюся на понятие «языкового знака». Впрочем, принципы и методы работы указанных школ во многом значительно отлича­ются друг от друга, и поэтому нам кажется целесообразным при­менять для них особые названия, а именно: «функциональная линг­вистика» для пражской лингвистической школы, «глоссематика» для направления JI. Ельмслева и «дескриптивная лингвистика» для направления JI. Блумфильда. В настоящей статье мы оста­новимся именно на этих трех школах. Другие структуралистиче- ские направления, в равной мере отличающиеся от этих трех ос­новных, в статье рассмотрены не будут.

Направление J1. Ельмслева вводит в языкознание дедуктивный метод алгебраического исчисления (калькуляции) и провозглашает свою теорию независимой от языковой действительности. Оно не хочет быть суммой гипотез, а стремится «суверенным образом» оп­ределить свой предмет на основе предпосылок, число которых должно быть минимальным и которые должны быть возможно более общими, чтобы удовлетворять условиям применимости к воз­можно большему количеству конкретных языковых данных. Правильность языковой теории рассматриваемого направления зависит, следовательно, не только от правильности дедукции, но и от правильности общих предпосылок, из которых оно выводит свои положения. Однако эти предпосылки («текст» и «система».

«содержание» и «выражение», «форма содержания» и «форма выра­жения», понятие знака как обозначения «субстанции содержания» и «субстанции выражения» и т. д.), более или менее напоминающие принципы Ф. де Соссюра, не являются ни обязательными, ни впол­не очевидными, и вся теория производит впечатление логически продуманного механизма, искусственно упорядоченной системы понятий.

Пражская школа не могла принять ничего из глоссематики JI. Ельмслева и особенно неприемлемым считает его понятие фонемы как простой «таксемы», тождество которой якобы заключается только в тождественности ее дистрибуции в словах данной языко­вой системы. JI. Ельмслев считает релевантные (или различитель­ные) черты звуков, как и остальные нерелевантные их черты, «звуковой субстанцией» и, таким образом, создает искусственную преграду между звуком и «таксемой». Пражская же школа учиты­вает все свойства звука, обращая особое внимание на их релевант­ные черты, сумма которых обеспечивает тождество звука как фонемы. Например, англ. р^йирв слове paper «бумага» являются единой фонемой, определяемой суммой следующих релевантных черт: билабиальностью, взрывностью, ртовостью и глухостью, но не придыхательностью, так как эта последняя не является реле­вантной чертой в английском языке. Напротив, р^н в древнеиндий­ском языке является самостоятельной фонемой в отличие от р, так как придыхательность в этом языке — релевантная черта. Даже целые слова, например чешек, ten—den, могут отличаться друг от друга только одной релевантной чертой (т. е. звонкостью). Этот факт теория JI. Ельмслева не в состоянии объяснить.

В своих общих взглядах на фонологию теория дескриптивной лингвистики JI. Блумфильда отчасти соприкасается с пражской лингвистической школой. Но и здесь, вследствие своей бихей- виористской основы, дескриптивная лингвистика отличается от структурализма пражской школы как в использовании определе­ний и терминологии, так и в деталях фонемного анализа. Оба направления пользуются фонемой как единицей фонологического языкового плана, однако в то время как последователи JI. Блум­фильда (Блок, Дж. Трейгер, 3. Хэррис) уделяют основное вни­мание дистрибутивным чертам фонемы, пражская школа считает фонему пучком релевантных (или различительных) черт, а не функционально неразложимой «таксемой» (термин Ельмслева), оторванной от этих черт.

Обе школы пришли теперь (хотя каждая из разных исходных пунктов и разными путями) к убеждению, что психологические критерии не могут быть использованы фонологией. Что касается семантических критериев, большинство представителей амери­канской дескриптивной лингвистики не считает их решающими. Пражская же школа подчеркивает способность фонем различать слова и морфемы (ср. русск. точка — дочка, курить — бурить — бурил). Следовательно, при анализе языка в фонологическом плане

необходимо учитывать границы слов и морфем, так как в против­ном случае фонологический анализ мог бы привести к ошибочным ^ результатам (например, при фонологической оценке аффрикат или при определении нейтрализации фонологических противопо­ложностей). С другой стороны, пражская школа подчеркивает, что фонемы как единицы фонологического плана языка не имеют значения (ср., например, английское слово hand, которое является не простой совокупностью фонем [h+ae+n+d], а чем-то иным). Хотя фонемы и служат различению слов и морфем, но не всегда используют эту способность (ср. английские согласные lh] и [д], которые, несомненно, являются фонемами, хотя по отношению друг к другу не различают слов) и не являются даже единственными дифференциальными признаками слов и морфем. Так, омонимы можно определить как два или несколько слов с одинаковой фонем­ной структурой.

По указанным причинам некоторые лингвисты пражской школы теперь считают более правильным определять фонемы только на основе ее способности отличаться от остальных фонем суммой своих релевантных свойств. Английские звуки р^н и р отличаются друг от друга придыхательностью, но так как придыхательность в англий­ском языке зависит от ударности следующего гласного или же от эмфазы (ср. 1 hope!), она не является релевантной чертой, и оба звука характеризуются одними и теми же релевантными свой­ствами, т. е. они являются двумя позиционными вариантами одной фонемы. Русские гласные и и ы являются позиционными вариан­тами одной фонемы, так как существование заднего ы механически обусловлено смежностью с предшествующим твердым согласным и, следовательно, определено внешним образом; вариант ы является вторичным, так как после мягких согласных и в изоли­рованном положении стоит и. По мнению пражской школы, фонема является абстракцией, но абстракцией не менее необходимой, чем понятие «слова» в высказывании или «морфемы» в слове. Только такая абстракция (ею, впрочем, пользуются все говорящие на данном языке, хотя бы и несознательно) дает возможность свести большое количество моторно и акустически различных звуков к определенному числу фонем, а на письме пользоваться более или менее последовательно только небольшим инвентарем различи­тельных знаков.

В деталях изложения основных принципов фонологии между последователями дескриптивной лингвистики Блумфильда и праж­ской школой существует немало разногласий. Разногласия на­блюдаются также и среди представителей каждой из этих школ, так как они — во всяком случае пражская школа,— в отличие от структурализма Ельмслева, не считают языковую теорию априор­ной наукой, а усматривают в ней сумму общих закономерностей, к познанию которых лингвисты приходят путем исследования конкретного языкового материала. Характерной чертой пражской школы, в отличие от де Соссюра и женевской школы, а в известной

мере и от школы Блумфильда, является также и структурное пони­мание исторического развития языка. Уже с самого начала своего существования пражская школа выдвигала, в противоположность женевской школе, мысль о том, что язык представляет собой не только синхронную систему, в которой «tout se tient» \ но и си­стему, находящуюся в определенном временном движении. Это движение затрагивает все компоненты языковой системы (фоноло­гию, лексику, синтаксис).

В истории языкознания структуралистское лингвистическое на­правление, несомненно, представляя собой реакцию на «атомизи- рующие» методы и приемы младограмматической школы, стремится постигнуть языковую действительность более точно, чем это удалось сделать при помощи младограмматических методов. Неко­торые идеи структуралистического характера появлялись уже в прошлом (например, в грамматике Панини, в трудах грамматиков эпохи Возрождения — в особенности итальянских — ив работах языковедов XIX в.). Однако ни одна из этих идей не могла стать основой законченной теории языкового анализа.

Оппозиция против младограмматизма, конечно, принимала в разных странах разные формы, так что структуралистское пони­мание языка имело в разных странах разные основания. Что ка­сается пражской школы, то почва для ее возникновения была под­готовлена, с одной стороны, научной деятельностью И. Зубатого (1855—1931) ^[58], выступившего против механистического понимания языка, а с другой стороны, стремлением В. Матезиуса (1882—1945) и его учеников (Б. Трнки, И. Вахка и др.) углублять методы синх­ронной и диахронной лингвистики. Во взглядах русских предста­вителей пражской школы (Н. Трубецкого, Р. Якобсона, С. Карцев- ского) проявилось главным образом влияние Щербы, школы Шах­матова и де Соссюра; кроме того, Трубецкой и Якобсон в своих работах учитывали результаты исследования неиндоевропейских языков, не поддающиеся анализу на основе традиционных методов, применяемых в сравнительной грамматике индоевропейских язы­ков. Подобно этому опыт, полученный при анализе индейских языков, способствовал основанию структурализма американского типа.

Творческое развитие лингвистического структурализма может оказаться возможным лишь в том случае, если его представители будут стремиться, с одной стороны, постигнуть языковую действи­тельность во всех ее существенных связях с внелингвистической действительностью, а с другой — уяснить все средства, которыми пользуется язык. Ввиду того что структуралистские методы на­ходятся пока только в стадии разработки (причем в разных обла­стях языкового анализа они разработаны в неодинаковой мере), ни одной из школ не удалось до сих пор создать вполне удовлетво­рительное описание какого-либо языка как целого.

Основой морфологического исследования языка в понимании пражской школы являются понятия слова и морфемы. Слово представляет собой наименьшую единицу значения, реализован­ную фонемами (вернее, релевантными свойствами фонем) и способ­ную перемещаться в предложении. Морфемы являются наимень­шими единицами значения, на которые можно разделять слова (например, рук-а, руч-н-ой, голос-ить). Если оставить в стороне словообразование, задачи структурной морфологии по существу можно свести к двум моментам: с одной стороны, структурная мор­фология определяет морфологические оппозиции (например, оппозиции падежей, оппозиции числа и рода существительных, оппозиции глагольных форм времени и др.), их взаимоотношения в системе языка (например, образование так называемых пучков, характеризующих отдельные «части речи») и их нейтрализацию (например, нейтрализацию родительного и винительного падежей одушевленных существительных мужского рода в словацком языке; нейтрализацию числа существительных, не выступающих в качестве подлежащего, в дравидском языке; нейтрализацию родов во множественном числе в немецком языке; нейтрализацию числа в третьем лице глаголов в литовском языке и др.); с другой стороны, задачей структурной морфологии является определение средств, при помощи которых морфологические оппозиции данного языка выражаются в его фонологическом плане.

Пражская школа подчеркивает необходимость рассматривать морфологическую структуру данного языка с точки зрения его собственной морфологической действительности, а не с точки зрения традиционной латинской или любой другой грамматики. Если при изучении какого-либо языка исходить из морфологиче­ских норм другого языка или же из норм более ранних стадий развития изучаемого языка, то языковая действительность иска­жается или толкуется ошибочно. При морфологическом сравнении языков решающей является не норма какого-либо одного языка, а одинаковая оценка фактов каждого языка в отдельности. В пони­мании пражской школы, например, так называемые «части речи» (partes orationis) являются не априорными окаменевшими словес­ными формами, существование которых необходимо в каждом языке, а группами слов, выделяемыми в данном языке на основании участия их в морфологических оппозициях. Так, существительным в русском языке является каждое слово, способное участвовать: 1) в оппозиции падежей, 2) в оппозиции чисел, 3) в оппозиции родов, даже если морфологическая основа слова выражает свойство (например, доброта) или деятельность (например, бдение). Из того, что деление слов на «части речи» обусловливается различиями между совокупностями морфологических оппозиций, в которых в данном языке участвует «часть речи», следует, что количество частей речи в разных языках не одинаково и что даже при одина­ковом количестве они могут находиться в разных взаимоотноше­ниях. По мнению представителей пражской школы, деление слов на «части речи» по другим критериям (семантическим или фоноло­гическим) при изучении морфологии языка не может привести к плодотворным результатам. Пражская школа расходится с грам­матической традицией и в другом отношении, а именно в понимании морфологической аналогии. Для сторонников младограмматиче­ской школы аналогия представляла фактор, нарушающий зако­номерности звуков; для пражской же школы аналогия является реализатором морфологических оппозиций. Определенная связь и взаимодействие морфологических оппозиций с фонологической системой языка не нарушает закономерностей указанной системы. Морфологическая аналогия, таким образом, не дает возможности возникновения и развития в языке новых фонем или новых комбинаций фонем в слове, так как последние возникают лишь на основе развития самой фонологической системы.

Различие между синтаксисом и морфологией представляется некоторым структуралистам (сторонникам женевской школы, Кар- цевскому, Трубецкому, Брёндалю, Гардинеру) как различие между анализом «синтагматическим» и «парадигматическим». Другие выводят это различие из того факта, что единицей морфологии является слово или морфема, между тем как единицей синтаксиса является предложение. Именно в предложении, по мнению этих лингвистов, происходит деление на синтагматические отношения (основным из которых является отношение подлежащего к преди­кации) и видоизменение значений как морфологических оппозиций, так и слов. Пражская школа склоняется к последнему взгляду, более близкому грамматической традиции; однако она еще не вы­работала для синтаксического анализа языка особого метода, какой она создала для фонологического, а в известной степени и морфо­логического анализов.

Пражская школа в особенности подчеркивает тот факт, что нельзя противопоставлять синтаксис как науку об изменчивых, индивидуальных элементах (parole) морфологии как науке о по­стоянных, коллективных, или социальных, элементах (langue), так как в обеих областях грамматики (в синтаксисе и морфологии) действуют как нормирующая закономерность, так и индивидуаль­ная актуализация нормирующих элементов. Пражская школа ви­дит здесь две разные степени грамматической абстракции в анализе языкового материала (т. е. высказываний). В результате деления предложения на части не получаются элементы морфологического порядка (т. е. слова и морфемы) и, наоборот, сложение элементов морфологического плана не приводит к единице синтаксического плана — предложению, так как предложение (например, отец лежит больной) представляет собой нечто большее, чем простую совокупность изолированных слов, так же, как здание больше, чем сумма кирпичей, или начатая шахматная игра больше, чем сово­купность функций фигур. Слова и формы слов, выражающие мор­фологические оппозиции, представляют лишь средства, которыми пользуется предложение как знаменательная единица высшего порядка. В этой связи основной задачей синтаксиса следует при­знать, с одной стороны, определение синтагматических отношений и морфологических средств их выражения ^[59] (последние в предложе­нии подвергаются различным знаменательным видоизменениям), а с другой — выявление комбинации этих отношений (сложное предложение и синтаксические отношения в сложном предло­жении).

Пражская школа, следовательно, точно отличает морфологию от синтаксиса как два раздела науки о двух различных языковых планах. В отличие от женевской школы, пражская школа, однако, не делит языковой анализ на «синтагматику» и «парадигматику», так как оба эти отношения проходят через все слои языка. Так, на­пример, фонологический аспект охватывает не только состав фонем и их релевантных свойств, но и систему их комбинаций в слове и в морфеме. Подобно этому, при изучении морфологии мы рассматри­ваем как морфологические оппозиции и их фонологические реали­зации, так и комбинации этих оппозиций в предложении, не сме­шивая при этом элементы морфологического плана с элементами плана синтаксического. Пражская школа не признает выдвинутое американскими языковедами положение о так называемых «непо­средственно составляющих» (immediate constituents) (которое сле­дует считать завершением концепции синтагмы де Соссюра), так как оно приводит лишь к механическому анализу дистрибуции языковых единиц без учета различий морфологических и синтакси­ческих единиц. Понятие синтагмы никогда не было исходным мето­дическим принципом пражской школы (конечно, если оставить в стороне труды некоторых ее русских представителей — Карцев- ского и Трубецкого) ^[60]. Основным пороком синтагматики пражская школа считает, помимо смешения разных языковых планов, стремление сводить взаимоотношения всех языковых элементов к отношению «определяющее/определяемое» и попытки вместить в эту схему также отношение «подлежащее/сказуемое».

Из сказанного следует, что пражская школа преодолевает рез­кую дихотомию «язык/речь» (langue/parole) де Соссюра. Языковые факты, толкуемые де Соссюром как речь (parole), пражская школа считает высказываниями, т. е. языковым материалом, в котором языковедам следует определять законы «интерсубъектного» характера.

Предположение взаимных связей между морфологией и синтак­сисом, с одной стороны, и лексикой — с другой оказывается для лингвистического исследования необходимым хотя бы по той при­чине, что элементы всех этих трех областей языка взаимодействуют в процессе общения. Законы, управляющие элементами указанных трех частных систем, должны иметь объективный характер и гар­монировать друг с другом. Структурная связь лексики с морфоло­гией обусловливается тем, что любая морфема (основа, суффикс, префикс) должна иметь значение, без которого она представляла бы лишь группу фонем. Связь лексики с синтаксисом, в свою очередь, определяется тем, что различные значения слов проявляются в предложении. С точки зрения пражской школы, лексикология имеет дело с более или менее исчерпывающей совокупностью факти­ческого материала из фонологической, морфологической, синтакси­ческой и стилистической областей языка. Материал этот обычно располагается в алфавитном порядке, чаще всего без контекста и сопровождается либо приблизительными определениями, либо приблизительными иноязычными эквивалентами. Решение проб­лемы применения структурных методов в области лексикологии является одной из будущих задач пражской школы.

С применением структурного принципа описание исторических языковых изменений, приводимое современной исторической грам­матикой, превращается в описание исторического движения всего языка, всех его релевантных составных частей и взаимоотношений (в том числе и тех, которые на первый взгляд оказываются не за­тронутыми такими «изменениями»). Даже при реконструкции эле­ментов языка следует учитывать всю систему языка в целом, т. е. следует синхронизировать рассматриваемые элементы языка с дру­гими его элементами в той мере, в какой они доступны для диахро­нического исследования в отношении данного периода времени. Структурный принцип анализа, следовательно, приводит языкове­дов к более реальному пониманию языковых реконструкций и дает возможность правильнее оценить надежность результатов, полу­ченных при исследованиях, основанных на других принципах. Конечные цели исторического и реконструктивного структурного исследования по существу не отличаются от задач синхронного структурного исследования: и в том и в другом случае необходимо выявить определенные языковые закономерности. Диахронные законы отличаются в структурном языкознании от синхронных только тем, что они ограничены во времени относительной хроно­логией и приводятся в исторической последовательности. Напри­мер, закон нейтрализации звонкости щелевых /, р, % и появление варианта г после неударяемых гласных в германском языке- основе (так называемый закон Вернера) может рассматриваться как диахронный в связи с определением причины его действия (перенос германского ударения на первый слог основы).

Нет сомнения в том, что ни одна из трех структуралистских концепций не учитывала в достаточной мере взаимные связи между языком и обществом. У копенгагенской школы этот недостаток обусловливается самим существом ее теории, созданной дедуктив­ным путем и независимо от языковой действительности. Известно, что проблема связи языка и общества нашла некоторое отражение в работах Э. Сепира. Однако американские дескриптивисты, ко­торые часто ссылаются на него как на своего предшественника, оставили без внимания соответствующую проблематику — прежде всего вследствие узкого практицизма своих синхронических ис­следований.

Тенденция некоторых представителей пражской школы рас­сматривать язык как имманентную систему проявлялась, в част­ности, в чрезмерном подчеркивании по существу правильного положения о терапевтическом характере многих языковых изме­нений. Однако эта тенденция в пражской школе с самого начала уравновешивалась функциональным пониманием языка как си­стемы, удовлетворяющей выразительным потребностям членов данного языкового коллектива. Так как выразительные потреб­ности в процессе развития данного коллектива растут и дифферен­цируются, то исследование этого роста и дифференциации неиз­бежно привело к осознанию взаимных связей между историей языка и историей языкового коллектива L Как правильно заметил К. Горалек, основной ошибкой структурализма Пражского линг­вистического кружка являлся как раз «недостаток структурализ­ма», а именно неполный учет того факта, что структура языка тесно связана с окружающими ее структурами.

С другой стороны, следует отметить, что воздействие истории языкового коллектива касается не всех планов языка в одинаковой мере. История коллектива, несомненно, больше всего воздействует на лексический состав языка, в котором появляются все новые на­именования для новых или же по-новому осознанных внелингвисти- ческих фактов, возникающих в языковом коллективе на протяже­нии его истории. Менее интенсивно проявляется влияние истории в грамматическом плане (синтаксис и морфология), хотя и здесь имеют место хорошо известные явления, как, например, заим­ствование английского местоимения they из скандинавского, смена местоимения thou современным you и т. п. Слабее всего влияние истории языкового коллектива отражается в звуковой области. Основной особенностью звуковой системы какого-либо языка является то, что эта система как бы представляет в распо­ряжение языкового коллектива определенный круг четко отли­чающихся друг от друга единиц (например, фонем). Эти единицы, в свою очередь, используются лексикой и грамматикой, непосред­ственно служащими данному языковому коллективу для удовлет­ворения его потребностей общения. Отмеченная особенность зву­ковой области языка оказывается по существу постоянной для всех языков и всех времен. Именно сравнительно слабой связью между звуковой областью языка и историей языкового коллектива можно объяснить тот факт, что, вопреки определенным тенденциям имма- нентизма у некоторых представителей Пражского лингвистиче­ского кружка, результаты большинства фонологических трудов, выполненных его членами, до сих пор остаются полезным вкладом в конкретное исследование звуковой области языка. Однако было бы ошибочным предполагать, что влияние истории языкового коллектива на звуковую структуру языка вообще не проявляется. Встречаются интересные доказательства такого влияния, конечно лишь косвенного; это касается главным образом адаптаций и изме­нений в фонологической системе, вызванных (или по крайней мере ускоренных и облегченных) освоением лексических заимство­ваний, в которых отдельные звуки находятся в иных фонологиче­ских отношениях, чем в исконных словах данного языка. В англий­ском языке, например, фонологизации противопоставления па глухости-звонкости щелевых (f—v, s—г), которое сначала носила нефонологический характер, способствовало освоение заимство­ванных слов из французского языка, где звуки / и v_t s и z являлись самостоятельными фонемами.

Из приведенного с полной очевидностью вытекает, что при ис­следовании связей истории языка с историей народа вполне возможно использование методов структурной лингвистики, но, конечно, лишь в той мере, в какой позволяет характер отдельных планов языка.

Для полного познания языковой действительности следует сочетать качественный анализ элементов языка с количественным (статистическим) анализом. Только учитывая, помимо качествен­ной стороны элементов языка, также и их количественные отно­шения к другим элементам языка, мы можем их полностью познать. Так, например, определение средств образования множественного числа в английском языке окажется неполным, если оставить без внимания их продуктивность. По существу количественный харак­тер имеет и так называемая типология языков, так как она стре­мится обнаружить продуктивность определенных морфологических приемов и других явлений в рассматриваемых языках. Количе­ственный анализ, однако, не должен стать самоцелью; он должен, наоборот, широко применяться при решении проблем качествен­ного характера. Языкознание, как и остальные общественные науки, применяет количественный анализ для познания сложной и разнородной действительности, отражаемой в языке посредством связных высказываний; исследование здесь обнаруживает или подтверждает скрытые взаимные отношения и тенденции.

Количественное (статистическое) исследование (независимо от того, служит ли оно определению частоты или периодичности дан­ных языковых явлений в связном языковом материале), следова­тельно, имеет также эвристическое значение не только для син­хронного, но и для диахронного исследования. Количественное исследование может обнаружить противоречия между численными отношениями, ожидаемыми на основании существующих познаний, и между действительными численными отношениями, что застав­ляет предпринять новое исследование и пересмотреть результаты качественного исследования. Статистическое исследование, например, показывает, что глухие согласные в чешском языке встречаются гораздо чаще, чем соответствующие звонкие, не только в связных текстах, но и в фонологической структуре чешского словаря; однако чешский глухой согласный ch_y как ни странно, встречается реже, чем соответствующий звонкий А. Это неожидан­ное исключение объясняется, во-первых, происхождением ch, а во-вторых, тем, что оппозиция hjch возникла только после изме­нения g> к и что она более позднего происхождения, чем пары t/d, p/b, s/z и т. п. Точные цифры, применяемые количественным языкознанием, могут явиться полезным, а иногда и необходимым вспомогательным материалом как при анализе языковых фактов, так и при реконструкции развития языка. Что касается примене­ния «математического языка» в лингвистическом исследовании, то, по нашему мнению, такой прием иногда оказывается нецеле­сообразным, так как создает трудности для читателей, преиму­щественно филологов.