Ясность французского языка

593. Намеченные выше взгляды можно было бы резюмировать так: французский — это ясный, а немецкий — точный язык, или, вернее: если французский язык любит ясность, то немецкий •склонен к уточнениям; один прямо идет к цели, второй всюду ставит точки над «и».

Необходимо, однако, точно определить эти два термина. Во вве­дении мы писали, что большинство тех, кто превозносит «француз­скую ясность», крайне затруднились бы сказать, в чем она состоит.

Выход нам подсказывает дефиниция картезианцев [181], согласно которой «мысль ясна, когда ее отличают от того, что не является ею; она определенна, когда распознают то, что содержится в ней»⁸⁷. Лейбниц [182] также говорит: «Ясной является та мысль, которая поз­воляет распознать ее предмет, когда с ней встречаешься, подобно тому, как я, имея вполне ясное представление о каком-нибудь цвете, не принял бы другой цвет за тот, который мне нужен, или, имея ясное представление о каком-нибудь растении, различил бы его среди других, соседних с ним»;* и дальше: «Мы называем определен­ными не все те мысли, которые хорошо распознаваемы или которые различают предметы, а те, которые хорошо отличаются друг от дру­га, т. е. которые отличны сами по себе и различают в предмете при­знаки, дающие возможность узнать, что делает с ним анализ или дефиниция». Иначе говоря, ясность рождается из восприятия зна­ков, которые отличают одни предметы от других и не поз­воляют их смешивать; она заставляет видеть вещи извне, проти­вопоставляя их другим [183].

Вот почему ясность основывается на антитезе: она действует с помощью дихотомии. Это принцип классификации, а не углубле­ния. Вспомним дефиницию, которую дает Бергсон познавательному и логическому мышлению: «Вооруженное лишь для познавания форм и отношений, оно позволяет нам замечать только отношения между вещами. Оно оставляет нас вне их». Поль Клодель говорил, что фран­цуз находит удовольствие в очевидности; но очевидность — это оза­рение, которое освещает предметы, не проникая внутрь их. Ясная мысль может не быть верной: она даже почти никогда не бывает абсолютно верной. Вольтер говорил о себе: «Я подобен ручейкам: я ясен, потому что не глубок».

594. В отличие от ясности точность (Декарт сказал бы «различе­ние») — это стремление вникать в глубь вещей, проникать в них и там укрепляться, хотя и с риском заблудиться. Разве не верно, что именно такое впечатление производит на нас даже при поверх­ностном взгляде немецкий язык?

В конечном счете, точность в речевой деятельности противостоит ясности так же, как эксплицитный знак — произвольному (§ 197 и сл.): последний получает все свое значение (ценность) от знаков, которые отличаются от него и поддерживают с ним противопостави­тельные отношения, тогда как мотивированный знак уже сам по себе говорит нечто о понятии, которое он выражает; в такой же мере он ограничивает роль чисто дифференциальных противо­поставлений[184].