Глава XXIV СЕМАНТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ

XXIV.1. Инновации, затрагивающие не столько грамматиче­скую функцию той или иной формы, сколько ее лексическое значение, определяются как изменения значения, или семантиче­ские изменения.

На то, что у данной формы некогда было иное значение, часто указывают те контексты и словосочетания, в которых она встре­чается в более древних письменных памятниках. Так, в переводе Библии короля Джеймса (1611 г.) говорится о травах и деревьях (Genesis 1, 29): to you they shall be for meat «вам они будут пищей». В древнеанглийском переводе этого отрывка использова­лось также слово mete. Отсюда мы делаем вывод, что слово meat раньше значило «пища», и мы можем убедиться в этом, заглянув в те иноязычные тексты, с которых были сделаны английские переводы. Иногда древние авторы сами сообщают нам значение формы, главным образом с помощью глосс; так, в древнеанглий­ском глоссарии слово mete используется для перевода лат. cibus, которое, как мы знаем, означает «пища».

В других случаях сравнение родственных языков демонстри­рует различие в значении у форм, которые мы с полным основанием считаем генетически тождественными. Так, англ. chin «подборо­док» совпадает по значению с нем. Kirin и нидерл. kin, но гот. kin- nus и скандинавские формы, от древнеисландского kinn до совре­менных, значат «щека». В других индоевропейских языках мы находим греч. ['genus] «подбородок», совпадающее по значению с формами западногерманских языков, но лат. gena «щека» сходно со значением аналогичных слов в готском и скандинавских языках. В тоже время скр. ['hanuhl «челюсть» обнаруживает уже третье значение. Мы заключаем из этого, что старое значение, каким бы оно ни было, претерпело изменение в некоторых или во всех на­званных языках.

В третьих случаях, хотя и менее достоверных, происшедшее семантическое изменение обнаруживается при структурном анали­зе форм. Так, understand «понимать» имело в древнеанглийскую эпоху то же значение, что и сейчас, но поскольку оно представ­ляет собой сложение stand «стоять» и under «под», то мы делаем вывод, что в то время, когда это сложное слово было впервые об­разовано (в качестве новообразования по аналогии), оно, очевид­но, значило «стоять под».

Подобные выводы иногда оказываются неверными, поскольку структура данной формы могла сложиться в более позднее время, чем ее значение. Так, crawfish «рак» и gooseberry «крыжовник» — результат адаптации crevise и *groze-berry (см. § XXII 1.8) — ничего не могут рассказать нам о своих более старых значениях.

XXIV.2. В настоящее время стало очевидно, что изменение в значении той или иной языковой формы является не чем иным, как простым результатом изменения в употреблении данной формы и языковых форм, семантически с ней связанных. Однако ученые прошлого подходили к этой проблеме так, как если бы языковая форма представляла собой относительно постоянную величину, к которой значение прикрепляется наподобие изменяющегося спут­ника. Они надеялись путем изучения последовательно сменяющих друг друга значений той или иной отдельной формы, например meat «пища» > «мясная пища», вскрыть причины этого изменения. Это привело их к классификации семантических изменений в со­ответствии с логическими отношениями, которые связывают после­довательные значения языковых форм.

Сужение:

Др.-англ. mete «пища» > meat «мясо»;

Др.-англ. deor «зверь, животное» > deer «дикое жвачное жи­вотное особого вида, олень»;

Др.-англ. hund «собака» > hound «охотничья собака особой породы, гончая».

Расширение:

Ср.-англ. bridde «молодой птенец» > bird «птица»;

Ср.-англ. dogge «очень породистая собака» > dog «собака»;

Лат. virtus «качество, присущее мужчине (vir), мужество» > франц. vertu (> англ. virtue «добродетель») «хорошее качество, добродетель».

Метафора:

Прагерм. *['bitraz] «кусающий» (производное от *['bi:to:] «кусаю») > англ. bitter «горький на вкус».

Метонимия — значения близки в пространстве или во вре­мени:

Др.-англ. сёасе «челюсть» > cheek «щека»;

Ст.-франц. joue «щека» > англ. jaw «челюсть».

Синекдоха — значения соотносятся как целое и часть:

Прагерм. *['tu:naz] «изгородь» (как и до сих пор нем. Zaun) > англ. town «город»;

Протоангл. *['stobo:l «комната с отоплением» (ср. нем. Stube, раньше «отапливаемая комната», теперь «комната») >stove «печь».

Гипербола — переход от более сильного значения к более сла­бому:

Протофранц. *ex-tonare «ударить громом» > франц. etonner «удивить» (из старофранцузского английский язык заимствовал astound «изумлять», astonish «удивлять»).

Литота — переход от более слабого к более сильному значе­нию:

Протоангл. *['kwalljan] «мучить» (как и сейчас нем. qualen) > др.-англ. cwellan «убивать».

Ухудшение значения:

Др.-англ. cnafa «мальчик, слуга» > knave «мошенник».

Улучшение значения.

Др.-англ. cniht «мальчик, слуга» (ср. нем. Knecht «слуга») > knight «рыцарь».

Собрание примеров, распределенных по подобным классам, полезно тем, что показывает нам, какие изменения могут происхо­дить в значении форм. Значения «челюсть», «щека» и «подбородок», которые мы находим у слов, родственных английскому слову chin «подбородок», в других случаях, как было обнаружено, колеблют­ся; например, у слова cheek —от «челюсть» (древнеанглийское значение) до «щека» (современное значение); jaw «челюсть» — из франц.

Значение лат. maxilla «челюсть» изменилось в большинстве совре­менных диалектов в «щека»; ср. ит. mascella [ma'sella] «щека». Мы предполагаем, что слово chin, скорее всего, означало «че­люсть» до того, как оно стало значить «щека» и «подбородок». Подтверждение этому предположению мы находим в древневерх­ненемецких глоссах, где латинские molae и maxillae (формы мн. ч. в значении «челюсть» или «челюсти») переводятся формой множе­ственного числа kinne. Др.-англ. ['weorGanl «становиться, делать­ся» и родственные ему слова в других германских языках (такие, как нем. werden, см.§ XXI 1.2) согласуются по форме с санскритским ['vartate:] «он вращает», латинским verto «я вращаю», старославян­ским [vrteiti] «вращать», литовским [ver'cul «я вращаю»; мы прини­маем эту этимологию потому, что у санскритского слова есть пери­ферийное значение «становиться», а также и потому, что у англий­ского turn «поворачивать» наблюдается параллельное развитие; ср. turn sour «сделаться кислым», turn traitor «стать предателем».

XXIV. 3. Рассматриваемое в такой плоскости изменение зна­чения может указывать на связи между реальными вещами и тем самым проливать свет на жизнь людей в отдаленные времена. Английское fee «гонорар» является современной формой пара­дигмы древнеанглийского feoh, которое значило «поголовье скота; домашний скот; имущество; деньги». Среди слов того же корня в других германских языках только готское faihu ['fehul означает «имущество»; все остальные, как, например, немецкое Vieh [fi:] или шведское fa [fe: ], имеют значение «голова скота; единица по­головья домашнего скота». То же можно сказать и о родственных им словах в других индоевропейских языках, таких, как скр. ['ради! или лат. реси; но в латинском языке имеются производные образования pecunia «деньги» и peculium «сбережения, имущество». Это подтверждает нашу догадку о том, что скот служил в древ­ние времена средством обмена.

Английское hose «чулки» по форме соответствует нидерланд­скому hoos [ho:s], немецкому Hose ['ho:zel, однако эти слова в форме множественного числа обычно означают не «чулки», а «шта­ны».

развитие форм в немецком языке свидетельствует, по-видимому, о том, что на континенте hose позднее стало обозначать брюки.

Таким образом, своеобразная с точки зрения семантики эти­мология, с одной стороны, и известные явления культуры — с дру­гой, могут подкреплять друг друга. Немецкое слово Wand [vant] обозначает стену комнаты, но не толстую стену каменной или кирпичной кладки. Последнюю называют словом Mauer I'mawer], заимствованным из латыни. Немецкое слово Wand звучит как производное от глагола winden «вить» (прош. вр. wand) (ср. англ. to wind), но этимологи не могли установить связи между этими значениями, покаМерингер не показал, что производное существи­тельное должно было сначала применяться к плетеной изгороди, т. е. к стенам, которые делались из скрученных ивовых прутьев, по­крытых глиной. Сходным образом прагерм. *['wajjuz] «стена» (ср. гот. waddjus, др.-исл. veggr, др.-англ. wag) возникло, как теперь считают, как производное от глагола, который означал «вить, плести». Мы видели уже, что ученые, сочетая семантические и археологические факты, пытаются пролить свет и на доисториче­ские условия,— скажем, на те, которые существовали в индоевро­пейском языковом коллективе (см. § XVIII. 14). В этой связи журнал, посвященный указанным проблемам этимологии, был назван «Слова и вещи».

Подобно тому как формальные признаки могут возникнуть на основе самых своеобразных и изменчивых факторов (см.

Исследование семантических изменений показывает в первую очередь, что отвлеченные и абстрактные значения вырастают, как правило, из более конкретных. Значения типа «точно соответст­вовать чему-либо (предмету или слову)» снова и снова разви­ваются из значений «быть близко (к чему-либо)» или «завладеть (чем-либо)». Так, англ. understand «понимать», как мы видели, очевидно, раньше значило «стоять близко» или «стоять среди». Нем. verstehen [fer'§te:en] «понимать», по-видимому, значило «стоять около» или «стоять перед»; его древнеанглийский эквива­лент forstandan выступает и в значении «понимать», и в значении «ограждать, защищать»[53]. Др.-греч. [e'pistamaj] «я понимаю» значит буквально «я стою на; настаиваю», а скр. [ava'gacchati] означает и «он спускается куда-либо», и «он понимает». Ит. capire [ka'pire] «понимать» является новообразованием по аналогии, осно­ванным на лат. сареге «схватывать, завладевать». Лат. comprehen- dere «понимать» означает также и «схватить». Славянское слово со значением «понимать» (ср. русск. [ро'яа/]) является производным от старого глагола, который значил «схватывать, брать». Периферий­ное значение «понимать» обнаруживается у английских глаголов grasp «схватывать», catch on «ухватиться», get «получать, доста­вать» (как в I don’t get that «я не понимаю этого», букв, «я этого не достаю»). Большинство английских абстрактных слов—это заимствования из латинского языка, попавшие в английский че­рез французский язык и в галлицизированной форме; латинские же первоисточники, и это можно, как правило, проследить, имеют конкретные значения. Так, лат. defimre «определять» значит букв, «ставить пределы, ограничивать» (finis «конец, граница»). Англ. eliminate «исключать, уничтожать» имело в латинском языке в соответствии со своей словообразовательной структурой только конкретное значение «выгонять из дому», поскольку лат. elfminare представляет собой по своей структуре синтетическое сложное слово, состоящее из ех «из, за пределы» и lfmen «порог».

XXIV. 4. Все эти факты, интересные в экстралингвистическом аспекте, дают нам известное представление о степени вероятности тех или иных этимологических сравнений, но не показывают, как значения отдельных языковых форм могут изменяться с тече­нием времени. Когда мы встречаем какую-то форму, которая некогда использовалась в значении А, а позднее стала употреблять­ся в значении Б, то, как мы видим, это является, по всей вероят­ности, результатом по крайней мере двух сдвигов: расширения сферы употребления данной формы от ситуаций типа А к ситуа­циям более обширного типа А — Б, и затем — частичного устаре­вания, в силу которого данная форма перестает использоваться в ситуациях, приближающихся к старому типу А, и, в конце кон­цов, начинает употребляться только в ситуациях типа Б. В обыч­ных случаях первый процесс влечет за собой устаревание или огра­ничение какой-то соперничающей формы, которая постепенно вы­ходит из употребления в ситуациях Б, а второй — вызывает втор­жение какой-то соперничающей формы в ситуации типа А. Мы можем условно изобразить это в виде диаграммы следующим об­разом:

Значение: «питание, «нечто «съедобная «мускулистая

пища» «съедоб- часть тела часть тела жи-

ное» животного» вотного»

Первая стадия: food meat flesh flesh

Вторая стадия: food meat »>-* meat flesh

Третья стадия: food »>-► food meat flesh

Следовательно, в обычном случае нам приходится иметь здесь дело с колебаниями в частотности, подобными тем, которые наблюдаются при изменении по аналогии; различие состоит толь­ко в том, что эти колебания приводят к лексическим, а не грам­матическим смещениям и поэтому в значительной степени усколь­зают из поля зрения лингвиста. Вероятно, первым исследовате­лем, который понял, что семантическое изменение складывается из расширения сферы употребления и ее сужения, был Герман Пауль. Пауль видел, что значение формы для любого говорящего есть не что иное, как результат тех высказываний, в которых он ее слышал. Конечно, иногда мы используем ту или иную форму в ситуациях, которые достаточно хорошо покрывают сферу ее зна­чения, ср. определения (a town is a large settlement of people «город — это крупный населенный пункт») или весьма общие формулировки (vertebrate animals have a head «у позвоночных животных есть голова»). В таких случаях форма выступает в своем общем (general) значении. Однако обычно форма в любом отдель­ном высказывании отражает гораздо более конкретное жизненное явление. Когда мы говорим, что John Smith bumped his head «Джон Смит набил себе шишку на голове», то слово head «голова» обозначает голову одного конкретного человека. Если говорящий, находясь вблизи от какого-либо города, говорит: Гт going to town «Я собираюсь в город», то слово town «город» означает именно этот конкретный город. В таких случаях языковая форма выступает в своем окказиональном значении. В выражении Eat an apple a day «Ешьте по яблоку в день» слово apple «яблоко» имеет общее значение; если же кто-либо произнесет фразу: Eat this apple «Съешь это яблоко», то слово apple будет обладать здесь окказиональным значением: данное яблоко представляет собой, скажем, большое печеное яблоко. Все периферийные значения яв­ляются окказиональными, потому что, как показал Пауль, пери­ферийные значения отличаются от центральных именно тем, что мы реагируем на них только тогда, когда в силу какой-то причи­ны понять слово в его центральном значении невозможно (см. § IX.8). Центральные значения становятся окказиональными в тех случаях, когда та или иная ситуация отличается от идеальной ситуации, соответствующей всему объему значения данной формы.

Таким образом, если говорящий слышал форму только в одном окказиональном значении или в серии окказиональных значений, он будет употреблять эту форму только в сходных ситуациях: его навык может отличаться от навыка других говорящих. Слово meat использовалось применительно к самым различным блюдам; но пришло, очевидно, время, когда благодаря вторжению какого-то другого слова (скажем, food «пища» или dish «блюдо, кушанье») многие говорящие стали слышать слово meat только (или почти исключительно) в тех ситуациях, когда блюдо, о котором шла речь, действительно было мясным; в своих собственных высказываниях эти говорящие соответственно стали использовать слово meat только тогда, когда речь шла о мясной пище. Если говорящий услы­шит ту или иную форму только в периферийном значении, то он будет употреблять ее с этим значением так, как если бы оно было центральным. Иными словами, он будет употреблять данную фор­му в том значении, в каком другие говорящие используют ее только при особых обстоятельствах,— подобно городскому ребен­ку, который пришел к заключению, что свиньи очень правильно названы «свиньями» из-за их нечистоплотности. В эпоху позднего Средневековья немецкое слово Kopf, родственное английскому сир «чашка», имело основное значение «чашка, ваза, горшок» и пери­ферийное значение — «голова»; наступило, однако, время, когда многие говорящие стали слышать это слово лишь в его периферий­ном значении, потому что в современном немецком языке Kopf означает только «голова».

XXIV. 5. В том объяснении, какое дал семантическим измене­ниям Г. Пауль, существование периферийных значений и устаре­вание принимаются как нечто само собой разумеющееся и рас­сматриваются как процессы, затрагивающие индивидуальные язы­ковые формы, независимо от конкурирующих форм, которые в одном случае отступают перед данной формой, а в другом — втор­гаются в область ее употребления. Тем не менее такой взгляд является огромным шагом вперед по сравнению с простой класси­фикацией различий в значении. В частности, это позволило Г. Паулю детально описать некоторые из случаев, когда устаре­вание нарушает цельность ранее единой области значения — процесс, который он назвал изоляцией ( ст.- франц. реппе) было заимствовано в нидерландский и английский языки как обозначение «пера для письма» [совр. англ. реп]. Также и во французском и в немецком языках исконные слова со значе­нием «перо птицы»—франц. plume [plym] и нем. Feder l'fe:der] — используются в значении «перо для письма». Гусиные перья вышли из употребления, что и привело к изоляции этих значений.

XXIV. 6. Данное Паулем объяснение семантических измене­ний не раскрывает причин возникновения периферийных значений и устаревания форм в отдельных их значениях. То же можно ска­зать и о так называемых психологических объяснениях, напри­мер объяснениях, которые мы находим у Вундта и которые просто пересказывают результаты изменений. Вундт определяет централь­ное значение как доминирующий элемент значения и показывает, как этот доминирующий элемент может изменяться, когда форма начинает встречаться в новых типичных контекстах. Так, когда meat стало употребляться преимущественно в ситуациях, где речь шла о мясной пище, доминирующим элементом для все большего и большего числа говорящих было уже не «пища», а «мясная пища». Однако такого рода «объяснение» ничего не объясняет.

Устаревание, играющее известную роль во многих семанти­ческих изменениях, характеризуется лишь обычным падением частотности; то немногое, что нам известно о колебаниях частот­ности в этом направлении (см. гл. XXII), вполне применимо и здесь. Напротив, распространение какой-либо формы в новом зна­чении представляет собой особый случай увеличения частотности, и притом случай очень сложный, поскольку, строго говоря, почти каждое произнесение формы вызвано новой ситуацией, а степень новизны не поддается точному измерению. В прошлом исследовате­ли признавали возможность возникновения периферийных значе­ний, но не обращались к поискам каких-либо конкретных факто­ров. По-видимому, они считали те или иные переносы значения, наблюдавшиеся в известных им языках, чем-то само собой разуме­ющимся («подножие горы», «горлышко бутылки» и т. п., см. § IX.8). В действительности, однако, языки в этом отношении различаются, и при изучении семантических изменений нас прежде всего инте­ресует приобретение формой нового значения.

Переход к новому значению понятен, когда он просто повторяет изменение в окружающем нас реальном мире. Ряды объектов, обо­значаемые такими формами, как ship «корабль», hat «шляпа» или hose «чулки», изменяются, что связано с изменениями в реальном мире. Если скот использовался как средство обмена, то вполне естественным было применить слово fee «скот» и в значении «день­ги», и если писали гусиными перьями, вполне естественным было использовать для обозначения этого орудия письма название пера птицы. Однако в указанных процессах сдвига в лексической струк­туре языка еще не происходит. Он наступает тогда, когда ученое заимствованное слово реп «перо (писчее)» противопоставляется feather «перо (птичье)» или когда fee, с одной стороны, перестает использоваться для названия скота, а с другой — его позиция в сфере значения «деньги» становится более шаткой и постепенно за ним закрепляется сугубо специализированное содержание «сумма денег, выплачиваемая за услуги или по праву», то есть «гонорар».

Единственным типом семантического расширения, который сравнительно просто понять, является тот, который можно было бы назвать случайным типом: те или иные формальные изменения — звуковое изменение, преобразование по аналогии или заимст­вование — приводят к тому, что образуется новая единица, сов­падающая с какой-то старой формой, не очень далекой от перво­начальной по своему значению. Так, прагерм. *['awzo:l обозначало ухо человека или животного; оно отражено в гот. Fawso:], др.- исл. еуга, др.-нем. бга(> совр. нидерл. оог [о:г]), др.-англ. ['е:аге] и родственно лат. auris, ст.-слав, [ихо] с тем же значением. Пра­герм. *['ahuz] обозначало зерно растения, с которого не снята шелуха; оно отражено в гот. ahs, др.-исл. ах, др.-нем. ah и в форме именительного падежа, образованной по аналогии с формами кос­венных падежей; ср. др.-нем. аЬіг(>совр. нидерл. ааг [а:г]), др.- англ. ['ehher] и ['е:аг], родственно лат. acus «шелуха зерна, мяки­на». В результате утраты [hi и безударных гласных в английском языке эти две формы стали фонетически сходными, и поскольку ИХ значения имели некоторое сходство, то значение «колос» (ear of grain) стало периферийным (переносным) значением формы ear «ухо» (ear of an animal). Поскольку древнеанглийские [we:od] «сор­ная трава» и [we:d] «одеяние» вследствие звукового изменения сов­пали, то сохранившееся использование последнего в widow’s weeds «вдовий траур» является сейчас периферийным значением первого. Конечно, степень близости этих значений не поддается точному измерению; лексикограф или историк, знающий их происхожде­ние, будет настаивать на том, что подобные формы — это пары омонимов. Тем не менее для многих говорящих, вне всякого сомне­ния, сот «мозоль (на ноге)» представляет собой лишь периферийное значение сот «зерно». Последнее является продолжением искон­ного английского слова, а первое заимствовано из старофранцуз­ского corn (< лат. cornu «рог», родственного англ. horn «рог»). Во французском языке allure является абстрактным существитель­ным, образованным от aller «ходить, идти», и значит «походка, осан­ка», а в специализированном смысле—«красивая походка, хоро­шая осанка». Это слово было заимствовано в английский язык; поскольку оно совпало по форме с глаголом to allure «привлекать, пленять» (заимствование из старофранцузского aleurer), то allure стало использоваться также в значении «обаяние». Возможно, что let в let or hindrance «помеха или препятствие» и a let ball «удар, который не засчитывается в игре» является для некоторых англи­чан необычным периферийным использованием let «разрешать» и что в елизаветинскую эпоху даже let «мешать» трактовалось так же (см. § XXII.4); у нас нет мерила для ответа на такие вопросы.

Фонетические расхождения в подобных случаях могут быть устранены посредством новообразований. Так, скандинавское заимствование buenn «снаряженный, готовый» должно было бы дать в современном английском языке *[bawn]. Эта форма фонетически и по значению оказалась настолько близкой рефлексу древнеанглийского bunden, причастию прош. вр. от bindan «свя­зывать» (> совр. bound [bawnd], причастие прош. вр. от bind «связывать»), что была вытеснена новообразованием bound [bawnd]; добавлению [-d], вероятно, способствовало сандхи. В результате bound в таких фразах, как bound for England «направляющийся в Англию», bound to see it «готовый увидеть это» и т. п. выступает как периферийное значение причастия прошедшего времени bound. Law «закон» и образованное от него by-law «постановление местной власти или какой-нибудь организации» являются скандинавскими заимствованиями. Первым членом в by-law было древнеисландское [by:г] «поместье, город», о чем свидетельствуют более древние анг­лийские формы bir-law, bur-law, но преобразование в by-law пре­вратило его в периферийное использование предлога и наречия by.

Наряду с центральным значением «доставлять удовольствие, нравиться» слово please имеет еще периферийное значение «хотеть, изволить»; ср. if you please «если вам угодно». Эта фраза значила в среднеанглийском «если это вам угодно» (if it pleases you). По­скольку употребление личных форм глаголов без действующих лиц и позиция личной формы глагола после объекта воспринима­лись как архаизм, поскольку частично устаревшим было употреб­ление сослагательного наклонения (if it please you), поскольку, наконец, под влиянием аналогии падежные различия (им. п. уе: дат.-вин. п. you) были утрачены, if you please было осмыслено как предложение, содержащее действующее лицо и действие; you оказалось действующим лицом, а «хотеть, изволить» — аномаль­ным периферийным значением please. По-видимому, те же факторы действовали в словосочетаниях типа if you like и привели к пол­ному перевороту в значении глагола like «любить», который раньше означал «подходить, нравиться»; ср. др.-англ. [he: me:'wel ' 1 і:ka0] «он мне очень нравится».

При частичном устаревании той или иной формы иногда наблю­дается сохранение какого-либо одного своеобразного периферий­ного значения. К уже приведенным выше примерам (meat, board) можно добавить еще несколько случаев, когда это явление привело к дальнейшим сдвигам. Латино-французское заимствование favor имело раньше в английском два четко разграниченных значения. Первоначальное значение «доброе отношение, склонность, распо­ложение», откуда производное —«доброе деяние, одолжение, любез­ность»,— является до настоящего времени центральным; другое — «выражение лица, внешность» —в целом устарело, но сохранилось как периферийное значение в ill-favored «уродливый». В афористи­ческом предложении Kissing goes by favor это слово раньше имело периферийное значение («мы предпочитаем целовать красивых»), но теперь приобрело центральное значение («зависит от располо­жения»). Сходным образом центральным значением prove, proof было «испытание, проверка», которое сохранилось в афоризме The proof of pudding is in the eating «Не попробуешь, не узнаешь» (доел. «Проверить качество пудинга можно, только съев его»). Это же значение выступало также и в The exception proves the rule «Исключение проверяет правило», но теперь, когда prove, proof стало передавать значение «(давать) убедительное доказательство (в пользу чего-либо)», последнее словосочетание превратилось в парадокс: «Исключение подтверждает правило».

Древнее индоевропейское и германское отрицательное наречие * [nel «нет, не» оставило след в таких словах, как по «не, никакой», not «не, нет», never «никогда», отражающих старые словосочета­ния, но в самостоятельном употреблении оно перестало существо­вать. Его утрата в различных германских языках частично была вызвана звуковыми изменениями и привела к некоторым своеоб­разным семантическим ситуациям. В исландском языке оно оста­вило след в форме, которая, судя по первоначальному составу словосочетания, не была отрицательной; ср. |hwerr| в *[ne'wajtek hwerr] «не знаю я, кто», то есть «я не знаю, кто», которое раз­вилось вследствие фонетических изменений В др.-исл. ['П0кигг, 'nekkwer] «кто-то, любой». В других фонетических окружениях *[пе] в протоисландском было полностью утрачено. Ряд форм, которые использовались обычно с отрицанием, должны были приобрести, очевидно, таким образом два противоположных значения, поскольку * ['ajnan] «однажды» и *[ne 'ajnan] «ни разу, ни однажды, не» в результате должны были дать одну и ту же фонетическую форму. В действительности же в древнеисланд­ском языке многие подобные выражения продолжают существо­вать с негативным смыслом: * [ne 'ajnan] дает др.-исл. а «не»; *[ne 'ajnato:n] «ни одна вещь» дает др.-исл. at «не»; *[пе 'ajnaz ge] «даже ни один» развилось в др.-исл. [einge] «ни один, никто»; *[ne 'ajnato:n ge] «даже ни одна вещь» дает etke, ekke «ничто»; *[ne 'ajwan ge] «ни в какое время» дает eige «нет», *[пе 'mannz ge] «ни даже человек» дает mannge «никто». В немецком языке, где пе было заменено nicht [nixt], первоначально «нет вещи», двойные значения, вызванные утратой пе в некоторых фонетиче­ских окружениях, все еще встречаются в сохранившихся памятни­ках. В памятниках конца средних веков мы находим придаточные предложения исключения («кроме...») с глаголом в сослагатель­ном наклонении, образованные как с помощью, так и без помощи наречия пе, еп, п и имеющие явно одно и то же значение: с ne: ez en mac mih nieman troesten, si en tuo z «никто не сможет меня утешить, кроме нее» (букв, «если она не сделает этого»);

без ne: nieman kan hie froude finden, si zerg6 «никто не может найти здесь радости, которая бы не проходила».

Первый из приведенных здесь примеров вполне логичен, но во втором наблюдается причудливое использование сослагательного наклонения, которое обязано своим существованием только фоне­тическому исчезновению пе в подобных контекстах. В наших примерах мы наблюдаем также наличие или отсутствие пе, еп в главном предложении наряду с nieman «никто». Это тоже при­водит к возникновению двусмысленного оборота: и старое dehein «всякий, любой», и старое ne dehein «не всякий, ни один» должны были свестись в определенных фонетических контекстах к dehein «всякий; не всякий». Оба эти значения dehein выступают в более древних текстах наряду с ne dehein «не всякий»; из указанных трех возможностей в современном литературном немецком языке со­хранилось только dehein «не всякий» (> kein «никакой, не»).

Во французском языке некоторые слова, широко употребляемые с глаголом и отрицательным наречием, имеют отрицательное зна­чение даже тогда, когда используются без глагола. Так, pas [ра] «шаг» (< лат. passum) характеризуется подобным двояким ис­пользованием; ср. je ne vais pas [2э n ve pa] «я не иду» (первонач. «Я не иду ни шагу») и pas mal [ра таї] «недурно; не так плохо»; personne [person] «лицо, человек» (< лат. personam) также высту­пает в je ne vois personne [fe n vwa person] «я никого не вижу» и в personne «никто»; rien [rjeⁿ] ( франц. il chante [і Saⁿt] «он поет»). Последнее изме­нение было объяснено для французского языка как следствие омонимии различных латинских флексий, вызванной звуковыми изменениями; однако в английском и немецком языках, где омони­мия отсутствует, такие формы, как sing, singest, singeth, тем не менее также требуют обозначения действующего лица.

XXIV. 7. Специфические факторы, подобные упомянутым выше, могут объяснить лишь незначительную часть всего богатства пери­ферийных значений, с которым мы сталкиваемся в каждом языке. И лишь совсем недавно ученому Г. Шперберу удалось показать, что случаи расширения значения отнюдь не следует принимать за нечто само собой разумеющееся и что первым шагом к их понима­нию должен явиться анализ контекста, в котором данное новое зна­чение выступает впервые (если, конечно, этот контекст можно най­ти). Осуществить такую задачу всегда трудно, потому что для этого нужно, чтобы ученый очень тщательно наблюдал значения изу-

чаемой формы во всех случаях ее прежнего употребления; особен­но сложно разобраться в негативных явлениях, таких, как, на­пример, отсутствие у данной формы до определенного времени того или иного оттенка значения. Более того, в большинстве слу­чаев такая попытка обречена на неудачу, поскольку памятники часто не содержат как раз тех оборотов, которые нам необходимы. Тем не менее Шперберу удалось найти контекст, иллюстрирую­щий расширение старого значения немецкого Kopf «чаша, ваза, горшок» в значение «голова»: это новое значение впервые появляет­ся в имеющихся в нашем распоряжении текстах конца средних веков, в тех текстах, где описываются батальные сцены и где речь идет о том, как разбивают чью-то голову. Английским при­мером аналогичного рода может служить расширение значения bede «молитва» в «шарик, бусина» (ср. совр. bead): расширение, как известно, произошло в связи с использованием четок, перебирая которые, отсчитывали one’s bedes (первонач. «молитвы», затем «не­большие шарики, нанизанные на нитку»).

В обычном случае семантического расширения следует попы­таться найти контекст, где рассматриваемая форма может быть употреблена как в старом, так и в новом значении. Устаревание других контекстов — в наших примерах нем. Kopf в применении к глиняным сосудам или англ. bead со значением «молитва» — приводит к тому, что новое содержание становится, несомненно, центральным значением. Однако причина расширения — про­блема совершенно иная. Мы и сейчас задаемся вопросом, почему средневековый немецкий поэт говорит о воине, разбивающем врагу «горшок» или «чашу», а набожный англичанин —о счете по молит­вам, а не по «бусинам»? Шпербер предполагает, что эти переносы вызваны сильными эмоциями (то есть какими-либо мощными сти­мулами). Мощные стимулы приводят к тому, что предпочтение оказывают новым речевым формам в ущерб формам, которые упо­треблялись в нейтральных контекстах (§ XXII.8), но эта общая тенденция не может объяснить возникновения многих конкретных периферийных значений.

Методологической ошибкой, тормозившей эту сторону нашей работы, является свойственная языковедам привычка решать эту проблему с нелингвистической точки зрения, то есть с точки зрения значения, а не формы. Когда мы говорим, что слово meat заменило свое значение «пища» на значение «мясо», мы просто констатируем фактический результат языкового процесса. В ситуациях, гдебылк применимы оба слова, слову meat оказывали предпочтение в ущерб слову flesh, и по образцу подобных случаев его стали использо­вать также и в ситуациях, где раньше употреблялось только слово flesh. Сходным же образом слово meat стали вытеснять позднее такие слова, как food «пища» и dish «блюдо». Этот второй сдвиг,

возможно, явился следствием первого, поскольку двусмысленность meat «пища» и meat «мясо» была источником недоразумений в по­вседневной жизни, скажем на кухне. Возможно, когда-нибудь мы и узнаем, почему flesh попало в немилость в ситуациях, связанных с кулинарией.

Поставив вопрос в таком плане, мы сразу же видим, что нор­мальное расширение значения представляет собой тот же процесс, что и расширение грамматической функции. Когда по той или иной причине слову meat стали оказывать предпочтение, а употреби­тельность слова flesh по той или иной причине стала сокращаться, произошло, очевидно, расширение модели по такой пропорции (см. § XXIII. 2):

leave the bones and bring : leave the bones and bring the the flesh meat =

= give us bread and flesh : x

«оставь кости и принеси мясо» : «оставь кости и принеси мясо»=

= «дай нам хлеба и мяса» : х,

результатом чего явилось новое словосочетание — give us bread

and meat «дай нам хлеба и мяса». Формы слева, содержащие слово flesh, по-видимому, обладали неприятной коннотацией, ко­торой не было у форм справа, то есть у форм со словом meat.

Семантическое изменение, следовательно,— это сложный про­цесс. Он связан с предпочтением одних форм и отказом от других, и его кульминационной точкой является распространение предпо­читаемой формы в такие сферы практического применения, кото­рые до того принадлежали форме, попавшей в немилость. Этот ре­шающий сдвиг можно наблюдать только в тех случаях, когда нам удастся встретить обороты, в которых имело место указанное рас­ширение, а также в том случае, если мы сумеем найти или рекон­струировать модели тех оборотов, в которых обе формы могли использоваться поочередно. Находящиеся в нашем распоряжении памятники фиксируют лишь бесконечно малую долю того, что было сказано, но и это малое почти всегда представляет собой возвышен­ную речь, которая избегает новых выражений. В исследованном Шпербером примере с немецким Kopf «горшок» > «голова» нам известен контекст, где эта инновация была осуществлена (в сраже­нии врагу «разбивали голову»); остается лишь задача установить ее модель. Можно было бы предположить, например, что данная инно­вация была введена германцами, которые благодаря войнам и ры­царству были знакомы с тем, как говорящие на романских языках использовали тип латинского testam, testum «черепок, горшок» > «голова», вытеснивший во французском и итальянском языках латинское caput «голова» во всех значениях, за исключением пере­носных. Мы сталкиваемся с этой сложной проблемой во всех се­мантических изменениях, кроме случайных, таких, как английские let, bound, ear, которые объясняются теми или иными фонетиче­скими причинами.

Лучше всего понять происходящий сдвиг мы можем на современ­ных примерах, когда нам известны и дополнительные оттенки зна­чения, и практическая подоплека изменений. В течение послед­них десятилетий рост городов привел к оживленной торговле городскими участками и домами, к «развитию» отдаленных земель­ных участков в застроенные домами районы, к спекулятивному строительству. В то же время престиж лиц, занимающихся этим, настолько возрос, что особенности их речи стали перениматься рабочими, язык которых носит подражательный характер, но кото­рые сильны своей многочисленностью, и «образованными» людьми, которые гордятся своей мнимой ролью руководителей. Далее, строители-спекулянты научились использовать любую слабость, в том числе и сентиментальность, возможного покупателя; они используют такие речевые формы, содержание которых должно настроить слушателя в нужном направлении. Во многих выраже­ниях house «дом» является словом бесцветным, тогда как home «дом, домашний очаг» — словом сентиментальным:

Сентиментально, Бесцветно с приятными коннотациями

Smith has a lovely house : Smith has a lovely home =

a lovely new eight-room house : x

«У Смита прекрасный дом» : «У Смита прекрасный дом»=

= «прекрасный новый дом из

восьми комнат» : х

И вот торговцы начинают называть словом home какую-нибудь пустую клетушку, в которой никогда никто не жил, и все осталь­ные копируют их стиль. Возможно также, что слово house, осо­бенно в нелитературной речи торговцев, страдает от известной нечеткости вследствие того, что house имеет и такие значения, как «коммерческое заведение, фирма» (a reliable house «заслуживающая доверия фирма»); «гостиница»; «зрительный зал»; «театр» (a half- empty house «полупустой театр, зрительный зал»).

Книжное слово transpire в его использовании в латинском и французском языках значило «выдыхать или просачиваться (лат. spfrare) через (лат. trans)», а отсюда, как во французском языке, transpirer [traⁿspire], — «испаряться, выделяться, просачиваться наружу» и с переносом значения — «стать достоянием гласности (о новостях)». Придерживаясь старого употребления, по-английски следовало бы сказать: Of what really happened, very little transpired

«Из того, что действительно произошло, стало известно очень немногое». Случай It transpired that the president was out of town является двусмысленным и допускает два толкования.

По модели:

Бесцветно

It happened that president was out of town = What happened, remains a

secret

«Случилось так, что прези­дента не было в городе»

= «То, что случилось, остается

тайной»

Изысканно-книжно

: It transpired that the presi­dent... =

: x

: «Стало известно, что президен­та...» =*

: х

мы получаем теперь невозможный ранее тип What transpired, re­mains a secret «Что произошло, остается тайной», где transpire выступает как изысканный синоним happen, occur «происходить».

Подобный параллелизм переноса значения объясняет последо­вательные вторжения в ту или иную семантическую сферу. Как только какая-то форма, например terribly, которая значит «так, что внушает ужас», расширилась и стала использоваться в качестве более сильного синонима very «очень», расчистился путь для ана­логичного переноса и у таких слов, как awfully «жутко», fright­fully «страшно», horribly «ужасно».

Дажетогда, когда рождение периферийного значения произошло недавно, мы не всегда в состоянии проследить его возникновение. Оно могло возникнуть в каких-то очень конкретных жизненных об­стоятельствах, нам не известных, или, что то же самое, оно могло быть удачным творением какого-то одного говорящего и быть обя­занным своей формой его индивидуальным вкусам. Можно подозре­вать, что неожиданное сленговое использование четверть века тому назад выражения twenty-three в значении «выйди вон» родилось в той или иной случайной ситуации у спортсменов, игроков в карты, у преступников или в какой-нибудь другой сомнительной среде; в пределах этой сферы оно, возможно, было пущено в ход как острота какого-то одного лица. Поскольку каждая жизненная си­туация в действительности неповторима, удачный ответ говоря­щего, хорошо владеющего языком, возможно, всегда граничит с се­мантической инновацией. И остроумный человек, и поэт часто переступают эту грань, и их инновации могут получать широкое распространение. Однако в значительной степени эти индивидуаль­ные инновации построены по образцу существующих форм. Поэти­ческая метафора, как правило, является результатом использований слов обычной речи с переносным значением. Процитируем очень яркий пример. Когда Уордсворт пишет:

The gods approve The depth and not the tumult of the soul

«Боги одобряют Глубину, но не смятение души»,

он просто продолжает и развивает метафорическое употребление, уже известное для таких выражений, как deep, ruffled или stormy feelings «глубокие, смятенные или бурные чувства». Осуществив новый перенос значения по модели указанных старых переносов значения, Уордсворт оживил «картину».

Образное изречение о том, что «язык — это книга увядших мета­фор», прямо противоположно истине, ибо, напротив, поэзия лишь запечатлевает неувядающую красоту языка.