Глава XVIII СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД

XVII 1.1. Как мы видели в главе I, некоторые языки обнару­живают столь значительное сходство друг с другом, что оно может быть объяснено лишь их историческими связями в прошлом. Не­которое сходство, разумеется, мэжет являться результатом уни­версальных факторов.

Иногда сходство между языками еще ни о чем не говорит. В современном греческом языке Fmati] означает «глаз», как и ма­лайское слово [mata]. Если бы мы ничего не знали об истории этих языков, нам пришлось бы внимательно исследовать их лексикон и грамматический строй в поисках других сходных черт, а затем взвесить вероятность их исторического родства, принимая во внимание как число общих черт, так и их место в структуре соот­ветствующих языков. В действительности же знание более древних форм как греческого, так и малайского языка позволяет утвер­ждать, что сходство этих двух слов, означающих «глаз», случайно. Совр. греч. Fmati] является сравнительно недавним образо­ванием, восходящими др.-греч.

Другие совпадения между языками объясняются заимствова­нием языковых форм. В современном финском языке существует немало слов, подобных словам abstraktinen «абстрактный», alma- nakka «альманах», arkkitehti «архитектор», ballaadi «баллада» и т. д., то есть терминов из области культуры и науки, имеющих в Европе повсеместное распространение. Эти термины заимствова­лись в течение последних столетий из одного европейского языка в другой и отнюдь не свидетельствуют о родстве языков. Правда, мы не всегда можем провести границу между такими заимствова­ниями и нормальным развитием языковых навыков в том или ином языковом коллективе, но в большинстве случаев эти два процесса совершенно различны. Если финно-угорские языки и свя­заны узами родства с индоевропейскими, то это родство восходит к той эпохе, когда слов «абстрактный», «альманах» и т. д. еще не было в употреблении.

XVIII.2. Когда в отличие от случаев, приведенных выше, мы говорим, что сходство между языками объясняется их родст­вом, мы имеем в виду, что данные языки представляют собой более поздние формы какого-то ранее существовавшего единого языка. Для романских языков в нашем распоряжении имеются письмен­ные памятники такого праязыка, а именно латыни. Распро­странившись на обширной территории, латинский язык подвергся в различных частях этой территории различным языковый изме­нениям, так что в настоящее время разные области заметно отли­чаются друг от друга по языку, и мы называем эти разошедшиеся языковые формы «итальянским», «французским», «испанским» и т.

Однако в большинстве случаев положение гораздо менее благо­приятно, поскольку у нас нет письменных памятников соответст­вующего единого праязыка. Германские языки, например, обна­руживают между собой не меньшее сходство, чем романские, но мы не имеем памятников, относящихся к тому времени, когда раз­личия между ними еще не возникли. Тем не менее сравнительный метод позволяет сделать в обоих случаях тождественные выводы. В последнем случае у нас просто отсутствует подтверждение в виде письменных документов. Мы предполагаем, что в ка­кой-то период в прошлом существовал германский праязык, но его языковые формы мы устанавливаем только путем умоза­ключений. Когда мы приводим подобные формы, мы указываем на это обстоятельство, помещая перед ними звездочку.

XVII 1.3. Сравним, например, следующие слова в современных литературных английском, нидерландском, немецком, датском и шведском языках.

Этот список можно продолжить почти до бесконечности; сход­ных черт так много и они настолько пронизывают собой основной словарный состав и грамматический строй, что их нельзя объяс­нить ни случайностью, ни как результат заимствования.

Тот факт, что сами расхождения образуют систему, то есть что различие, скажем, между английским и немецким [aw] и нидер­ландским [оу] проходит через весь ряд форм, подтверждает нашу гипотезу об историческом родстве этих форм.

Далее, обратившись к письменным памятникам этих языков, мы увидим, что в древнейших памятниках из английского и гол­ландско-немецкого ареалов, датируемых примерно VIII или IX в. н. э., формы, представленные в нашем примере, постоянно пишутся с буквой и, например: hus, mus, lus, ut (южно-немецкое uz), brun. Поскольку письменность этих народов базировалась на латинской, где буква и изображала гласные типа [и], мы делаем вывод, что в IX в. расхождений в слогообразующем гласном рассматриваемых форм еще не было и что таким слоговым звуком в то время во всех германских языках являлся [и]; другие данные заставляют нас предположить, что этим гласным было долгое [и:]. Отсюда мы заключаем, что в германском праязыке эти формы произносились с слогообразующим гласным [и:]. Важно, однако, отметить, что такое описание данной фонемы является лишь дополнительной деталью; даже если бы мы не строили никаких догадок относитель­но акустических свойств этой прагерманской фонемы, все равно регулярный характер соответствий как в области схождений, так и в области расхождений можно было объяснить, лишь предполо­жив, что в слогообразующей позиции в формах house, mouse вы­ступала какая-то одна фонема праязыка.

XVII 1.4. Интересно сравнить эти заключения с теми выводами, к которым мы приходим в более благоприятном случае, то есть в том случае, когда праязык известен нам по письменным памят­никам. Сходство между романскими языками столь же велико, как и между германскими.

Итальянский Ладинский Французский Испанский Румынский

Здесь мы следуем той же методике, что и при анализе соответ­ствий между германскими языками, обращая внимание на местные особенности в каждом ареале, а также на написания, которые встре­чаются в более древних памятниках. Различие заключается только в том, что нам обычно доступны письменные обозначения соответ­ствующей формы в праязыке — латыни. Романские слова в на­шем примере — это современные формы тех латинских слов, ко­торые выступают в памятниках как nasum, caput, capram, fabam.

После того как мы научились делать заключения на основе форм романских языков, мы можем обнаружить расхождения между результатами наших реконструкций и письменными памятниками латинского языка. Эти расхождения особенно интересны потому, что они проливают свет на достоверность наших выводов в тех случаях, когда в нашем распоряжении нет свидетельств, остав­ленных праязыком. Рассмотрим, например, слогообразующий звук в следующих примерах:

Итальянский Ладинский Французский Испанский Румынский

«цветок» 'fjore flur flce:r 'floara

«узел» 'nodo nuf no nod

«обет» 'voto vud v0 bodas^[48]

«хвост» 'koda 'kua k0 'kola* 'koada

Латинские прототипы первых трех из этих слов, так же как и ряда аналогичных случаев, содержат слоговое о, которое, как мы полагаем, произносилось как [о:]: florem, nodum, uotum. Для нашего четвертого слова мы, соответственно, предполагаем про­тотип; содержащий тот же гласный, то есть имеющий форму *['ko:dam]. Заключение подобного рода представляет собой ре­конструкцию; реконструированную форму *['ko:dam] или *codam мы помечаем звездочкой. Однако в письменных памятниках латин­ского языка слово, обозначающее «хвост», встречается в иной форме, а именно как caudam (вин. п. ед. ч.; им. п.— cauda). Эта форма отличается от реконструированной нами формы, поскольку обычно латинское au (по-видимому, [aw]) отражается в романских языках в ином типе соответствий гласных звуков. Так, латинское aurum «золото» и causam «вещь, дело» представлены в следующем виде:

Итальянский Ладинский Французский Испанский Румынский «золото» 'эго э:г 'ого aur

«вещь» 'kosa 'feoze So:z 'kosa

Правда, в имеющихся у нас средневековых латинских рукопи­сях слово со значением «хвост» иногда пишется как coda, но это объясняется просто ошибкой переписчиков; в более древних руко­писях, с которых они были скопированы, возможно, употреблялась обычная латинская форма cauda. Подобная ошибка была, по-види­мому, вполне естественной для переписчиков, которые усвоили так называемое школьное произношение древнелатинских форм, не различавшее о и au. Она была почти неизбежной для переписчи­ков, говоривших на той форме латыни, в которой данное слово уже содержало, как и в современных языках, гласный звук, звучавший в словах florem, nodum, votum, а не тот, что представлен в словах aurum, causam. Глоссы, дошедшие до нас в рукописях IX в., в которых при объяснении значения слова cauda дается ссыл­ка на форму coda, подтверждают высказанное выше предполо­жение: очевидно, первое слово представлялось устаревшим и трудным, тогда как второе было понятным. Убедительным подтвер­ждением реконструированной нами формы является то, что в над­писях, относящихся к более раннему времени, слова, которые обыч­но пишутся через au, иногда имеют написание с о, например написание POLA для имени Paulla в надписи, датируемой 184 г. до н. э. Мы узнаем далее, что такое произношение -au- как -о- было вульгаризмом. Светоний (умерший около 160 г. н. э.) рас­сказывает нам, что ритор Флор поправил однажды императора Веспасиана (умер в 79 г. н. э.), произнесшего plostra «повозки, те­лежки» вместо более элегантного plaustra, и что на следующий день император отомстил ему, назвав его Flaurus вместо Florus. Что касается слова cauda, то один из грамматистов IV в. н. э. говорит о cauda и coda как произносительных вариантах одного слова. Более того, мы изредка встречаем гиперкорректные формы, по­добные веспасиановскому Flaurus вместо Florus; надпись, дати­руемая до начала нашей эры, содержит написание AVSTIA вместо ostia [o:stia] «двери». В итоге мы приходим к выводу, что наша ре­конструкция *coda *[ko:da] вовсе не иллюзорна, но отражает менее элегантное произношение, реально существовавшее в древ­ние времена.

Подобные случаи вселяют в нас уверенность в достоверности реконструированных форм. В латинском письме не указывалась долгота гласных; написание, например, secale «рожь» могло отра­жать несколько фонетических типов. Поскольку это слово не встре­чается в стихах, где его позиция могла бы служить основанием для определения долготы гласных (см. § XVII. 10), мы не смогли бы установить его форму, если бы у нас не было данных сравни­тельного метода: такие формы, как ит. segola 1'segola], франц. seigle [se:gl], показывают, что латинское написание отражает форму ['se:kale]. Исследователи романских языков, прежде чем обращаться к письменным памятникам латинского языка, восста­навливают соответствующую форму романского праязыка («вуль­гарную латынь») и рассматривают памятники латинского языка в свете реконструированной ими формы.

XVIII. 5. Реконструированная форма, следовательно,— это формула, которая рассказывает нам о том, какие совпадения или регулярные соответствия фонем обнаруживаются в ряде родствен­ных языков. Более того, поскольку эти совпадения и соответствия отражают явления, существовавшие уже в праязыке, рекон­струированная форма является также своего рода фонематической схемой исходной древней праформы.

В древнейших памятниках германских языков мы находим сле­дующие формы слова со значением «отец»:

В готском языке (в тексте, относящемся к IV в. н. э., но дошед­шем до нас в рукописи VI в.): fadar, по-видимому, 1'fadar]; фонема, обозначенная буквой d, возможно, была спирантом.

В древнеисландском языке (в датируемых XIII в. рукописях текстов, которые, по крайней мере частично, относятся к гораздо более раннему времени): faSer, faSir, по-видимому, ['faSerl.

В древнеанглийском (рукописи IX в.): faeder, по-видимому, I'federl^[49].

В древнефризском (в относящихся к XIII в. рукописях текстов, созданных несколько раньше): feder, по-видимому, I'federl.

В древнесаксонском (то есть в северной части голландско-не­мецкой области, рукописи IX в.): fader, по-видимому, ['fader].

В древневерхненемецком (южная часть голландско-немецкой области, рукописи IX века): fater, по-видимому, I'faterl.

Мы суммируем приведенные факты, восстанавливая прагерман­ский прототип как * ['fader]; более того, мы утверждаем, что эта обобщающая формула одновременно показывает и фонематическую структуру доисторической формы.

Наша формула отражает следующие наблюдения:

1) Во всех германских языках ударение в этом слове, как и в большинстве других, падает на первый слог. В нашей формуле это отмечается знаком ударения, или, поскольку ударение на пер­вом слоге является в германских языках нормой, мы вообще остав­ляем ударение необозначенным. В то же время это значит, что в германском праязыке данное слово характеризовалось, как и боль­шинство других слов, определенным фонематическим признаком (назовем его х), который проявляется во всех современных гер­манских языках в виде сильного ударения на первом слоге слова. Разумеется, почти не вызывает сомнения, что этот признак х в праязыке имел такое же содержание, как и во всех современ­ных германских языках, а именно: сильное ударение на первом слоге; но это дополнительное предположение ни в коей мере не уменьшает обоснованности нашего главного вывода.

2) Во всех древнегерманских языках рассматриваемое слово начинается с [f]. Если бы у нас не было более древних памятни­ков, нам пришлось бы принять во внимание тот факт, что в некото­рых современных диалектах английского и голландско-немецкого ареалов это слово начинается со звонкого спиранта типа [vl, но и в этом случае территориальное распределение показало бы нам, что [f] —звук более древний. Как бы то ни было, структурная значимость символа [f 1 в нашей формуле заключается лишь в том, что слово «отец» в германских языках начинается, а в прагерман­ском начиналось с той же фонемы, что и слова foot, five, fee, free, fare и т. д., которые также можно условно изобразить при помощи формул с начальным [f].

3) [а] в нашей формуле свидетельствует о том, что в данном примере представлено то же соответствие, что и в следующих сло­вах: гот. f'wato:], др.-исл. [vatnl, др.-англ. ['weter], др.-фриз, ['weter], др.-сакс, ['watar], др.-в.-нем. ['wassar] «вода», прагер­манские формулы: * ['water, 'wato:];

гот. ['akrs], др.-исл. [akr], др.-англ. ['ekerl, др.-фриз, ['ekker], др.-сакс, f'akkar], др.-в.-нем. ['akxarl «поле», прагерм. формула: * ['akrazl;

гот. [dags], др.-исл. [dagr], др.-англ. [dejl, др.-фриз. [dej],Ap.- -сакс. [dag], др.-в.-нем. [tag] «день», прагерм. формула: *['dagaz].

Отклонения в этом случае, а именно — др.-англ. [el и др -фриз, [е] наряду с [а] в других языках, — наблюдаются не во всех фор­мах; так, например, в нижеследующих словах мы встречаем [а] во всех диалектах:

гот., др.-англ., др.-сакс., др.-в.-нем. ['faranl, др.-исл., др.-фриз, ['faral «ехать», прагерм. формула *['farananj.

И действительно, английское [el и фризское [el встречаются при строго определенных фонетических условиях — в однослож­ных словах типа day и перед [е] следующего слога в словах типа father, water, acre. Таким образом, мы делаем вывод, что данное отклонение вызвано более поздним изменением, вероятно, в об­щем англо-фризском языке-основе. Во всяком случае, у нас есть все основания устанавливать для данных слов в германском праязыке единую структурную фонематическую единицу [а].

4) Акустическое значение готской буквы, которую мы транс­литерировали как d, точно не известно; это мог быть и взрывный типа [dl, и спирант типа [91, а возможно, этот звук был не­устойчивым, и тогда [dl и [91 являлись вариантами одной фонемы. Древние скандинавские написания свидетельствуют о том, что в данном ареале произносилось [91. В западногерманских языках здесь было, несомненно, [dl, которое в данном случае, как и во всех ему подобных, отражается в южнонемецких диалектах как [t]. В нашей прагерманской формуле мы указали все это при помощи символов [dl или [91; мы предпочитаем первый, потому что его проще печатать. Наша формула отождествляет данную фонему с фонемой, которая встречается в следующих словах:

др.-исл. ['шогЭег], др.-англ. ['mordorl, др.-фриз, ['morderl, др.-сакс. ['mo:darl, др.-в.-нем. ['muotar] «мать», прагерм. форму­ла *['mo:der];

др.-исл. [mjoSr], др.-англ. ['meodol, др.-фриз, ['medel, др.-в.- нем. ['metul «мед», прагерм. формула *['meduz];

др.-исл. ['ri:9a], др.-англ. ['rirdanl, др.-фриз. ['ri:dal, др.-в.- нем. ['rirtan] «ехать верхом», прагерм. формула —- *[^/ri:danan].

5) В отношении следующей фонемы обнаруживается отклоне­ние в готском языке, которое, очевидно, вызвано более поздним из­менением: готское аг всегда соответствует безударному ег других языков; ср., например, гот. ['hwaQarl и др.-англ. ['hwe9er] «кото­рый из двух»

6) Последней, во всех языках одинаковой, фонемой является [г].

XVII 1.6. Хотя у нас нет письменных памятников, которые мог­ли бы подтвердить наши прагерманские реконструкции, мы иногда обнаруживаем нечто весьма близкое к ним в очень древних скан­динавских рунических надписях (§ XVI 1.6). Возьмем, например, следующие реконструкции:

гот. [gastsl, др.-исл. [gestr], др.-англ., др.-фриз, [jest], др.- сакс., др.-в.-нем. [gastl «гость», прагерм. формула: *['gastiz].

Во всех древних диалектах имелось слово [horn] «рог», прагерм. формула: *['hornan].

В данном случае наши прагерманские реконструкции длиннее реально засвидетельствованных форм. Недостаток места не позво­ляет нам вдаваться здесь в соображения, которые ведут к уста­новлению дополнительных фонем; достаточно сказать, что в боль­шинстве случаев, как ив случае со словом «гость», наличие этих дополнительных фонем совершенно определенно подтверждается формами, реально существующими в диалектах; в то же время в дру­гих случаях, например, таких, как со словом «рог», существование дополнительных фонем в германском праязыке с очевидностью яв­ствует из сравнения германских языков, хотя характер этих фонем можно определить только на основании соображений, к которым мы сейчас подошли. В качестве примера я выбрал слова «гость» и «рог», потому что они встречаются в рунической надписи на Зо­лотом роге, датируемой приблизительно 400 г. н. э. и найденной в Дании около Галлехуса. Если эту надпись транслитерировать, она читается так:

ek hlewagastiz holtigaz horna tawido «я, Хлевагастиз (букв, «славы гость»), Хольтинг (мужчина из рода Хольтов), сделал этот рог». Те же слова в наших прагерман­ских формулах выглядели бы так: * ['ek 'hlewa^gastiz 'holtingaz 'hornan 'tawido:nl. Надпись подтверждает, таким образом, пра­вильность реконструкции конечного слога в gastiz, так же как и гласного в конечном слоге реконструированной формы *hornan.

В финском, эстонском и лопарском языках, принадлежащих к финно-угорской семье и, следовательно, неродственных гер­манским языкам, имеется много слов, которые, очевидно, были заимствованы из германских языков в древнее время — все данные позволяют отнести эти заимствования к началу нашей эры. По­скольку финно-угорские языки подверглись с того времени изме­нениям, совершенно отличным от тех изменений, которым подверг­лись германские языки, эти заимствованные формы предоставляют нам дополнительные и независимые свидетельства о древнем облике германских слов. Наши реконструкции германских праформ для слов со значением «кольцо» —др.-англ. [hring], др.-исл. [hringr] как *['hringaz], или для слов со значением «король» —-др. -англ. ['kyning] как *['kuningaz], или «золото» —др.-англ. [gold] как *['gol0an], или «ярмо» —др.-англ. [jok] как *['jokan], подтверж­даются такими заимствованиями в финском языке, как rengas «кольцо», kuningas «король», kulta «золото», jukko «ярмо».

XVII 1.7. Сравнительный метод дает возможность произвести еще более эффективную проверку наших прагерманских рекон­струкций. Поскольку германские языки являются ветвью индо­европейской семьи, германские праформы могут быть сопоставле­ны как отдельные единицы с формами других индоевропейских языков. Реконструированные формы индоевропейского праязыка дают нам представление о еще более ранней структуре, из которой развилась структура форм в германском праязыке.

Из числа приведенных выше примеров наиболее удачны следую­щие два. Наша реконструкция прагерманского [50]['gastiz] «гость» соответствует латинской форме host is «незнакомец». Путем срав­нения славянских форм —ст.-слав. ['gosti*], русск. [gos/] и т. д.— мы восстанавливаем праславянское *[^vgosti]; существует, однако, подозрение, что эта форма была заимствована из какого-то гер­манского диалекта и ее, следовательно, не приходится принимать во внимание. Тем не менее сравнение с латинской формой позво­ляет нам восстановить, как по стенограмме, индоевропейскую пра- форму * [ghostis], из которой видно, что второй слог латинской фор­мы подтверждает конечные фонемы нашей германской праформы.

Сходным же образом на основе готского [ga'juk] «пара» и других древнегерманских форм слова со значением «ярмо», и в частности др.-исл. [ok], др.-англ. []ок],др.-в.-нем. [jox], мы вос­станавливаем германскую праформу *['jokan], которую подт­верждает заимствованная в финский язык форма jukko. Фонемы второго слога этой реконструированной формы в некоторых от­ношениях нельзя было бы более точно определить, если бы данная форма не сопоставлялась в свою очередь с формами других индо­европейских языков. Исходя из санскритского [ju'gam], мы вос- станавливаехм праиндоиранское * [ju'gam]. Далее, в нашем рас­поряжении имеется греческое [zu'gon] и латинское ['jugum]. Славянские формы, как, например, старославянское [igol и русское ['igo], позволяют нам реконструировать праславянскую форму *['igoj. Корнуэльское iou, валлийское iau указывают на пракельтское *['jugom]. Даже языки, в которых данное слово подверглось существенной перестройке (ср. литовское Fjungas] и армянское luc), проливают некоторый свет на структуру рассмат­риваемого слова в индоевропейском праязыке. Все эти свидетель­ства суммированы в индоевропейской формуле *[ju'gom].

Пример со словом «отец» отражает более сложные соотношения. Скр. [pi'ta:], греч. [pa'te:r], лат. ['pater], др.-ирл. ['adir], прагерм. * ['fader] — таковы основные формы, позволяющие нам восста­новить индоевропейскую формулу *[p0'te:r]. Начальная фонема здесь иллюстрирует простейший случай — постоянный и нормаль­ный ряд соответствий: начальному [р] индоевропейских языков обычно соответствует [f] в германских языках и нуль в кельтских; латинскому ['porkus] «свинья», литовскому [^vpar§as] соответствует прагерманское *['farhaz], древнеанглийское [fearh] (совр. farrow «опорос») и древнеирландское [ork], индоевропейская формула: *['por&os].

Вторая фонема в приведенной выше формуле представляет со­бой более сложный случай. В наших индоевропейских формулах мы различаем три краткие гласные фонемы — [а, о, э], хотя ни в одном индоевропейском языке нет подобного тройного деле­ния. Мы поступаем так потому, что соответствия между язы­ками обнаруживают три возможные комбинации. Мы используем символ [а] в тех случаях, когда и в индоиранских, и в греческом, и в латинском, и в германских языках одинаково наличествует [а]; ср., например:

скр. ['ajrah], греч. [a'gros], лат. ['ager] «поле», прагерм. *['ак- raz] —индоевропейская формула * [agrosl.

В тех многочисленных случаях, когда в индоиранских и герман­ских языках имеется [а], но в греческом, латинском и кельтских — [о], мы используем знак [о], например:

скр. [a§'Ta:w], греч. [ok'to: 1, лат. ['okto:] «восемь», прагерм. *['ahtaw], гот. ['ahtaw], др.-в.-нем. t'ahto]—индоевропейская формула: *[o&'to:w].

Знак [э] мы используем для тех случаев, когда в индоиран­ских языках представлено [і], тогда как в других языках имеется та же фонема, что и в формах первой группы:

скр. ['sthitih] «положение», греч. ['stasis], прагерм. *['stadiz], гот. [sta0s], др.-в.-нем. [stat] «место»—индоевропейская формула: *[sthatis].

По-видимому, формы слов со значением «отец» обнаруживают именно этот последний тип соответствий; поэтому мы и используем в приведенной формуле знак [э]. Морфологическая структура индоевропейского праязыка, как она проявляется в совокупности всех наших формул, в целом подтверждает тройное разграничение [а, о, э], поскольку эти три единицы принимают участие в трех различных типах морфологических чередований.

Третий знак в нашей формуле, рассмотрением которого мы за­канчиваем свой анализ, иллюстрирует очень интересный ход рас- суждений. Обычно там, где в других языках встречается [t], в гер­манских языках мы находим [0]. Так,

скр. ]'bhra:ta:], греч. ]'phra:te:r] «член фратрии», лат. ]'fra:ter], ст.-слав, [bratrul, прагерм. *['bro:0er], гот. ]'Ьго:0аг], др.-исл. ]'bro:3er] , др.-англ. ]'Ьго:Эог], др.-в.-нем. ['bruoder] «брат» — индоевропейская формула: *['bhra:te:r);

скр. ['trajah], греч. ]^vtrejsl, лат. [tre:s], ст.-слав, [trije], прагерм. *[0ri:z], др.-исл. [0ri:r], др.-в.-нем. [ dr і: ] «три» — ин­доевропейская формула: *['trejesl.

Слово «отец» наряду с некоторыми другими в германском праязыке было исключением, поскольку оно содержало [d] вместо [0]. Можно было бы, конечно, предположить, что здесь мы имеем дело с двумя различными индоевропейскими фонемами, сов­павшими с [t] во всех индоевропейских языках, за исключением германских, которые одни только различают эти фонемы как [0] и

[d] . Однако в 1876 г. датский лингвист Карл Вернер (1846—1896) показал, что в ряде случаев, где в германских языках имеется загадочное [d], этот согласный следует за гласным или дифтонгом, который в санскрите или греческом не несет ударения; подобное со­отношение наблюдается достаточно часто, а в морфологической структуре настолько регулярно, что эго исключает фактор случай­ности. Различие в словах *[bro:0er] и * [fader] иллюстрирует это соотношение. Поскольку место словесного ударения в италийских, кельтских и германских языках обусловлено характером первичных фонем, мы можем легко представить, что его особенности в каждом из этих языков вызваны более поздними* изменениями. Более того, санскрит и греческий совпадают в отношении ударения настолько часто, что хотя место ударения в обоих языках в высшей степени нерегулярно, мы, не колеблясь, можем отнести эту черту к особен­ностям праязыка. Мы имеем, таким образом, определенную пос­ледовательность процессов в период, отделяющий индоевропей­ский праязык от прагерманского,— в период, который мы назо­вем протогерманским (догерманским).

Индоевропейский праязык: [t] является отдельной фонемой; словесное ударение падает на различные слоги в разных словах: *['bhra:te:r] «брат», *[po'te:r] «отец».

Протогерманский период:

первое изменение: [t] превращается в [0]:

*[ 'bra:0e:r], *[fa'0e:r];

второе изменение: [0] после безударного слогообразующего пре­вращается в [d] — по-видимому, звонкий спирант:

*['bra:0e:r], *[fa'de:r];

третье изменение: ударение передвигается на первый слог каждого слова; это подводит нас к прагерманским *['bro:0er], * ['fader].

Сходным образом соответствия позволяют заглянуть в предысто­рию каждой ветви индоевропейской семьи языков. Так, лит. [^vkuodas] «пучок, кисточка», вероятно, представляет ту же форму праязыка, что и латинские cauda и coda «хвост»; если это так, тогда в свете других соответствий, то есть тогда, когда мы встре­чаем литовское [ио] параллельно латинскому [о:], мы можем при* знать coda древнейшей из двух латинских форм, a cauda считать гиперкорректным (сверхэлегантным) вариантом (см. § XVIІЇ. 4).

Наши реконструкции индоевропейского праязыка нельзя под­вергнуть никакой проверке при помощи ранее зафиксированных или реконструированных форм. В последние десятилетия, однако, было установлено, что хеттский язык, известный нам по клино­писным памятникам начиная с 1400 г. до н. э., является отдаленно родственным индоевропейскому. Соответственно удалось раскрыть некоторые черты индохеттского праязыка, то есть проследить более раннюю историю ряда явлений индоевропейского праязыка.

XVII 1.8. Сравнительный метод в принципе ничего не говорит нам об акустической стороне реконструированных форм, он лишь устанавливает тождество фонем в реконструированных формах как тождество повторяющихся единиц. Разительным примером этого могут служить индонезийские языки. В каждом из них имеет­ся лишь несколько фонем типа [d, g, 1, г], но разнообразие соответ­ствий убеждает нас в том, что в праязыке число фонем было го­раздо большим. Об акустическом характере этих фонем можно лишь догадываться; знаки, с помощью которых мы их отображаем, представляют собой не что иное, как названия соответствий. Сле­дует отметить, что ни на одном из индонезийских языков, кроме яванского, у нас нет древних письменных памятников; однако это ни в коей мере не препятствует применению сравнительного метода. Если мы рассмотрим три языка—тагальский язык (на о-ве Лусон, Филиппины), яванский и батак (на о-ве Суматра),— то без труда сможем выделить восемь регулярных типов соответ­ствий. В нижеследующих примерах согласные, о которых идет речь, встречаются в середине слова:

¹ Яванское [D] представляет собой купольный (domal) взрывный, отли­чающийся от дентального [d]. Тагальское слово означает «боль, жгучая боль». Приведенная здесь батакская форма не зафиксирована для диалекта тоба, из которого взяты другие примеры, но она встречается в диалекте дайри.

² Тагальская форма означает «выделение»; в поэтическом использова­нии—также «сок, кровь».

XVI11.9. Сравнительный метод исходит из того, что в каждой ветви языков или отдельном языке имеются независимые данные о формах праязыка и что совпадения или соответствия между родственными языками позволяют обнаружить его особенности. Это равносильно допущению, во-первых, того, что первоначаль­ная этническая общность была абсолютно единообразной в отно­шении языка, и, во-вторых, того, что она внезапно распалась на две или более дочерних общности, которые вскоре утратили вся­кий контакт друг с другом.

Довольно часто сравнительный метод допускает возможность нескольких таких последовательных распадений в истории отдель­ного языка. Так, предполагается, например, что германский прая­зык откололся непосредственно от индоевропейского праязыка. По­сле этого обособления все изменения в германских языках происхо­дили независимо от изменений в других родственных языках, и всякое сходство между германскими и другими индоевропейскими языками представляет собой нечто унаследованное от эпохи былой общности. Различия, существующие между индоевропейским и германским праязыками, объясняются изменениями, имевшими место в протогерманский период. Совершенно так же сравнительное языкознание трактует частные сходные черты, присущие западно- германским языкам (в отличие от скандинавских и готского), утверждая, что западногерманская общность откололась быстро и внезапно от единой общегерманской этнической общности. После этого раскола наступил протозападногерманский период, в течение которого складываются особенности, характеризующие запад­ногерманский праязык. Далее, учитывая своеобразные черты, об­щие для английского и фризского языков (такие, например, как [є, е] вместо празападногерманского [а], что было отмечено выше), мы можем говорить о протоангло-фризском периоде, в течение ко­торого произошли изменения, приведшие к формированию англо­фризского праязыка. За этим периодом следовал протоанглий- ский период, который подводит нас к формам, встречающимся в древнейших памятниках английского языка. Таким образом, срав­нительный метод реконструирует единые праязыки, существовав­шие в определенные периоды, и выводит изменения, которые имели место после распадения каждого такого праязыка вплоть до следующего за ним праязыка или языка, зафиксированного в письменных памятниках. Сравнительный метод, следовательно, представляет происхождение языков в виде родословного древа с последовательными ответвлениями: точки, в которых ветви рас­ходятся, обозначаются терминами с префиксом пра-\ ветви между этими точками обозначаются терминами с префиксом прото- и отражают периоды языковых изменений (см. рис. 1).

XVIII. 10. Первые исследователи индоевропейских языков не

Английский язык (письменные памятники)

Протоанглийский период

Англо-фризский праязык Протоангло-фризский период Западногерманский праязык

Протозападногерманский период

Германский праязык

Протогерманский период

**—Индоевропейский праязык

Рис. 1. (Вверху) Родословное древо индоевропейских языков. (Внизу) Часть родословного древа, показывающая последовательные эпохи в истории анг­лийского языка.

осознавали, что схема родословного древа является не чем иным, как констатацией применяемого ими метода; они считали, что еди­ные праязыки и их внезапное и полное распадение —это истори­чески реальные факты.

Однако наблюдения показывают, что в действительности ни один языковой коллектив никогда не является совершенно одно­родным (см. § II 1.3). Когда мы описываем язык, мы можем игнори­ровать это отсутствие единообразия и ограничиться каким-либо условно выбранным типом речи, оставив другие разновидности для дальнейшего обсуждения; но, изучая языковые изменения, мы так поступать не можем, потому что все изменения, несомненно, выступают сначала в виде вариантов тех или иных явлений.

Разумеется, время от времени история предоставляет в наше распоряжение примеры внезапных расхождений языков так, как это предполагают представители сравнительного языкознания. Подобное обособление языков наблюдается при миграции части языкового коллектива. После того как англы, саксы и юты посе­лились на Британских островах, они были почти полностью отре­заны от своих сородичей, оставшихся на континенте. С этого вре­мени английский язык развивался независимо, и всякое явление, общее для английского языка и западногерманских диалектов на континенте, можно рассматривать (в обычном случае) как отра­жение закономерностей, существовавших до отделения английского языка. Когда цыгане в средние века начали свою нескончаемую миграцию из северо-западной Индии, изменения в их языке долж­ны были начиная с этого времени происходить независимо от каких бы то ни было языковых изменений, имевших место на их бывшей родине.

Менее обычным случаем полного и внезапного членения языко­вого коллектива является распадение его, вызванное вторжением иноязычного коллектива.

В эпоху Римской империи на латинском языке говорили на всем протяжении от Италии до Черного моря. В период раннего Средневековья с севера пришли славяне и расселились таким об­разом, что эта область оказалась разделенной на две обособленные части; с того времени развитие румынского языка на востоке про­исходило независимо от развития других романских языков, и всякое явление, общее как для румынского, так и для западных романских языков, можно, по-видимому, с полной гарантией воз­водить к латыни. В IX в. обширная славянская территория под­верглась в свою очередь аналогичному расколу, в связи с тем что венгры, пришедшие с востока, поселились так, что разделили славянскую территорию на северную и южную части (см. рис. 2). С этого времени, следовательно, изменения в южнославянских языках (словенском, сербском, болгарском) происходили незави-

Рис. 2. Восточная Европа: распадение языковых ареалов в результате ино­земного вторжения. Латинский язык, некогда представлявший собой извест­ное единство, распался в эпоху Средневековья под натиском славян. В IX в. эта область в свою очередь подверглась дроблению вследствие вторжения

венгров.

симо от изменений, имевших место в северной части территории распространения славянских языков, и всякие общие для обеих областей явления датируются, по-видимому, эпохой, предшест­вующей указанной дифференциации славянских языков.

Однако подобные внезапные обособления языков наблюдаются не часто. Так, различия, существующие между романскими язы­ками западного ареала, вызваны, очевидно, отнюдь не географи­ческим их разделением или вторжением иноязычного языкового коллектива. За исключением английского и исландского, это от­носится и к германским языкам, в том числе и к резко выражен­ному различию между западногерманскими и скандинавскими язы­ками, граничащими друг с другом на полуострове Ютландия. Оче­видно, какой-то другой исторический фактор или факторы, помимо внезапного раскола, могут привести к образованию нескольких языковых коллективов из одного коллектива; в таком случае у нас нет уверенности в том, что все изменения после определенного момента протекают независимо, а следовательно, нет и полной уверенности в том, что явления, общие для родственных языков, уже имелись в праязыке. Явление, общее, скажем, для фран­цузского и итальянского или для нидерландского, немецкого и дат­ского языков, может быть обусловлено общим изменением, имев­шим место уже после оформления и некоторых других различий.

XVIII. 11. Поскольку сравнительный метод не допускает воз­можности существования диалектных различий в праязыке или об­щих изменений в родственных языках, применение его в известной мере ограниченно. Предположим, например, что в праязыке суще­ствовали некоторые диалектные различия: эти диалектные разли­чия должны отразиться в родственных языках как непримиримые расхождения. Так, некоторые из словоизменительных суффиксов существительных в германских и балто-славянских языках содер­жат [т], но в других индоевропейских языках — [bh], причем подобное фонетическое соответствие не подтверждается никакими параллелями.

а) Праиндоевропейское * [-mis], инструментальный падеж мно­жественного числа: готское ['wulfam] «волкам, волками».

Праиндоевропейское *[-mi:s], инструментальный падеж мно­жественного числа: литовское [nakti'mis] «ночами», старославян­ское [noStlmi].

Праиндоевропейское *[-mos], датив —аблатив множественного числа: литовское [vil'kams] «волкам», старославянское [vlkomul.

б) Праиндоевропейское *[-bhis], инструментальный падеж мно­жественного числа: санскритское [pad'bhih] «ногами», древне­ирландское I'ferau] «мужчинами».

Праиндоевропейское *[-bhjos], датив—аблатив множествен­ного числа: санскритское [pad'bhjah] «к ногам, от ног».

Праиндоевропейское * [-bhos], датив — аблатив множественного числа: латинское Fpedibus] «к ногам, от ног», древнекельтское [ma:trebo] «к матерям».

В подобных случаях сравнительный метод помогает обнару­жить в праязыке (который рассматривается как язык, не знав­ший диалектного членения) не одну форму, но различные несовмес­тимые формы, которые не могут быть определены как альтернанты или диалектальные варианты. А ведь таких случаев очень много.

С другой стороны, если мы, подобно ученым прошлых поколе­ний, будем настаивать на том, что расхождения эти объясняются общими изменениями в истории германских и балто-славянских языков, тогда, исходя из принципов сравнительного метода, мы должны признать, что у этих двух языковых ветвей был период общего развития: мы должны постулировать существование

балто-славяно-германской языковой общности, которая отколо­лась от индоевропейского праязыка и в свою очередь разделилась на германскую и балто-славянскую общности. Однако при таком допущении мы сразу же оказываемся в сетях противоречий, так как сталкиваемся с другими, совершенно отличными от преды­дущих, но перекрещивающимися сходными чертами. Так, в балто- славянских языках, как в индо-иранских, армянском и албанском, в некоторых формах наблюдаются сибилянты в тех случаях, где в других языках представлены велярные, например в слове со зна­чением «сто»:

скр. [даЧат],авест. [sataml^HT. [ ^vSimtas], но греч. [he-ka'ton], лат. Fkentum], др.-ирл. [ке:5], и.-е.*[/гтЧот]. Мы пред­

полагаем, что в таких случаях в индоевропейском праязыке были палатализованные велярные взрывные.

Сходным образом там, где в четырех вышеупомянутых языко­вых ветвях мы встречаем велярные взрывные, в других языках во многих формах мы находим сочетания велярных с лабиальным элементом или их несомненные модификации; мы предполагаем,” что в праязыке были лабиализованные велярные взрывные, как в корне вопросительного местоимения:

скр. [kah] «кто?», лит. [kas], ст.-слав, [ku-to], но греч. ['ро- then] «откуда?», лат. [kwo:] «кем, чем?», гот. [hwas] «кто?», и.-е. *[k^wos] «кто?»; ср. также их производные.

Только в ограниченном числе случаев оба ряда языков одинако­во характеризуются простыми велярными взрывными. Именно поэтому многие ученые считают, что самое древнее из прослежи­ваемых наукой членений индоевропейского единства — это чле­нение на западную группу так называемых «языков-кентум» и восточную группу так называемых «языков-сатем», хотя мы можем сказать с уверенностью, что тохарский язык в Центральной Азии принадлежал к первой группе. Такое деление, как мы увидим,

вступает в противоречие с любой теорией, предполагающей суще­ствование балто-славянского и германского единства.

Далее мы обнаруживаем особые черты сходства между герман­скими и италийскими языками, например в образовании и исполь­зовании прошедшего времени глагола или в некоторых особенно­стях словарного состава (англ. goat «коза»: лат. haedus; гот. gamains «общий»: лат. communis). Эти факты также противоречат указанным

Рис. 3. Некоторые пересекающиеся черты сходства между индоев­ропейскими языками, противоречащие схеме родословного древа.

Упрощено по сравнению со схемой Шрадера.

1) в некоторых формах сибилянты вместо велярных; 2) падежные окончания с [т] вместо [bh]; 3) окончания пассива с[г]; 4) префикс ['е-] в прошедших временах; 5) существительные женского рода с суф­фиксами мужского рода; 6) перфект, используемый для обозначения прошедшего времени в целом.

чертам сходства, существующим между германскими и балто-сла- вянскими языками. Аналогичным образом италийские языки имеют общие черты, сближающие их, с одной стороны, с кельтскими язы­ками, а с другой —с греческим (рис. 3).

XVI11.12. По мере того как обнаруживалось все больше и боль­ше таких фактов, перед учеными, настаивавшими на старых схемах родословного древа, возникали неразрешимые проблемы. Какие бы специфические черты сходства ни признавались доказатель­ством более близкого родства, всегда оставались другие факты, не совместимые с ними, которые можно было объяснить только при помощи совершенно иной схемы. Решение данного вопроса было слишком важным, чтобы от него можно было уклониться, поскольку в каждом случае оно в корне меняло оценку сходных черт. Если, например, германские и балто-славянские языки про­шли период общего развития, тогда никакое совпадение между ними не может быть использовано для суждения о характере ин­доевропейского праязыка; если же периода общего развития у них не было, тогда, согласно принципу родословного древа, такое сов­падение является фактически надежным доказательством наличия соответствующей черты в индоевропейском праязыке.

Причина подобных противоречий была указана в 1872 г. Иоган­ном Шмидтом (1843—1901) в знаменитом исследовании о взаимо­связях индоевропейских языков. Шмидт показал, что черты особо­го сходства можно обнаружить у любых двух ветвей индоевропей­ских языков и что эти черты наиболее многочисленны у тех групп языков, которые географически расположены ближе всего друг к другу. Иоганн Шмидт объяснял это с помощью так называемой теории волн. Различные языковые изменения распространяются в языковом ареале, подобно волнам, причем каждое изменение может распространиться лишь на части этого ареала, не совпада­ющей к тому же с той его частью, которую охватило более раннее изменение. Результатом движения таких последовательных волн будетсехь изоглосс (см. § III.6). Прилегающие друг к другу районы будут обнаруживать наибольшее сходство; в каком бы направлении мы ни шли, с увеличением расстояния, по мере того как мы пере­секаем все большее и большее число изоглосс, будут увеличиваться и различия. Такова в самом деле картина, представляемая мест­ными диалектами в тех областях, которые мы можем реально на­блюдать. Предположим теперь, что среди ряда соседних диалек­тов —■ взяв лишь одно измерение, мы обозначим их как А, В, С, D,

E, F, G, ...X —один диалект, скажем F, приобретает политиче­ское, экономическое или какое-либо другое превосходство, так что его соседи в обоих направлениях — сначала Е и G, потом D и Н, а затем даже С и I, J и К — отказываются от своих особенностей и со временем начинают говорить только на центральном диалекте

F. После того как это произойдет, окажется, что F граничит с В и L, то есть с диалектами, от которых F отличается довольно резко, отделяясь посредством отчетливой языковой границы. Однако сход­ство между F и В будет большим, чем между F и А и аналогичным образом между L,M, N,... Х.При этом диалекты, лежащие ближе к F, несмотря на наличие четко очерченных границ, будут обнару­живать с ним большее сходство, нежели более отдаленные диалекты. Изложение этих фактов, объясняющих связи между языками, по­лучило название теории волн в отличие от более старой теории родословного древа. В настоящее время мы рассматриваем волновой процесс и процесс обособления просто как два типа — вероятно, два основных типа — исторических процессов, ведущих к диффе­ренциации языков.

XVI 11.13. Таким образом, сравнительный метод — единствен­ный, имеющийся у нас метод реконструкции доисторического язы­ка — давал бы точные результаты, если бы речь шла о совершенно однородных языковых коллективах и внезапном, резком их распа­дении. Но поскольку эти условия никогда полностью не реализу­ются, нельзя сказать, что сравнительный метод абсолютно пра­вильно отображает процесс исторического развития. В тех случаях, когда реконструкция осуществляется легко (как в случае индо­европейского слова со значением «отец»), или при наблюдениях, не столь широких по своему диапазону (как, скажем, при рекон­струкции романского или германского праязыков), мы имеем точное представление о структурных особенностях языковой пра- формы. В тех же случаях, когда сравнение преследует весьма ши­рокие цели, охватывая либо значительный промежуток времени, либо обширную территорию, неизбежно обнаруживаются несопо­ставимые формы или частичные схождения, которые никак не согласуются со схемой родословного древа. Сравнительный метод можно было бы применять с полным успехом только при условии монолитности и однородности праязыка, но наличие несовместимых форм (таких, как окончания инструментального падежа множест­венного числа * [-mis] и * [-bhis] в индоевропейском праязыке) показывает нам, что такое предположение необоснованно. Сравни­тельный метод предполагает четкую и последовательную диф­ференциацию отдельных ветвей, однако черты частичного сходства свидетельствуют о том, что более поздние изменения могут накла­дываться на изоглоссы, сложившиеся в результате более ранних изменений, что сходство между соседними языками может объяс­няться исчезновением промежуточных диалектов (теория волн) и что в языках, в некоторых отношениях уже разошедшихся, могут происходить сходные изменения.

Принять то или иное решение нам иногда помогают некоторые дополнительные факты. Так, санскритское прилагательное ['pi:va:l «толстый, жирный» встречается только в индо-иранских языках и в греческом (ср. греч. ['pi:o:n]), но оно, несомненно, суще­ствовало в индоевропейском праязыке, что доказывается нере­гулярностью образования формы женского рода: ср. скр. ['pi:va- ri:], греч. ['pkejral; ни в том, ни в другом языке новые формы женского рода подобным путем не образовывались. С другой сто­роны, германское слово конопля (ср. др.-англ. ['henep], ср.-ни­дерл. ['hannep) и т. д.) соответствует греч. ['kannabisl; однако от Геродота (V в. до н. э.) мы знаем, что конопля была известна грекам только как чужеземное растение из Фракии и Скифии: это слово пришло в греческий (а оттуда в латинский) и германские языки (а оттуда, по-видимому, в славянские) из какого-то другого язы­ка — по всей вероятности, из какого-то финно-угорского диа­лекта — в период, предшествовавший догерманскому переходу [к] в [h] и [Ы в [р]. Если бы не это случайное сообщение, то соот­ветствие греческой и германской форм заставило бы нас возвести это слово к индоевропейскому праязыку.

XVIII. 14. Реконструкции древних языковых форм иногда про­ливают свет на некоторые нелингвистические факты минувших эпох. Если мы считаем, например, что создание древнейших индий­ских памятников вряд ли можно датировать после 1200 г. до н. э. или что гомеровские поэмы не могут датироваться позднее 800 г. до н. э., то мы вынуждены отнести реконструированные нами индоев­ропейские праформы ко времени, по крайней мере на тысячу лет предшествовавшему этим датам. Таким образом, история языка, часто в ее мельчайших деталях, прослеживается на гораздо более ранних этапах прошлого, чем история какого бы то ни было дру­гого человеческого института. К сожалению, мы не можем приме­нить полученные нами знания при изучении этих последних, осо­бенно потому, что значения языковых форм большей частью не­определенны. Мы не знаем, где говорили на индоевропейском праязыке или каким был народ, говоривший на нем; мы не можем связать формы индоевропейского праязыка с каким-либо конкрет­ным типом доисторических реалий.

Существительное снег и соответствующий ему глагол представ­лены в индоевропейских языках настолько широко, что мы можем исключить Индию из числа возможных мест обитания первона­чальной индоевропейской общности. Названия же растений, даже в тех случаях, когда они обнаруживают фонетические соответст­вия, расходятся по своему значению. Так, лат. ['fa:gus], др.-англ. [bo:k] означают «бук», тогда как греч. [phe/gos] означает «род дуба». Аналогичные расхождения в значении наблюдаются и в других названиях растений-; ср. параллели к англ. tree «дерево», birch «береза», withe «ивовый прут» (нем. Weide «ива»), oak «дуб», сот «зерно» и лат. sal ix «ива», quercus «дуб», hordeum «ячмень» (родственно нем. Gerste «ячмень»), скр. Fjavah] «ячмень». Слово типа лат. glans «желудь» встречается с тем же значением в грече­ском, армянском и балто-славянских языках.

Среди названий животных название коровы (совр. англ. cow, скр. [ga:wh], греч. [^vbows], лат. [bo:s], др.-ирл. [Ьо:]) представ­лено повсеместно, и его древность подтверждается нерегулярностью формы. Другие обозначения животных встречаются лишь на от­дельных частях территории распространения индоевропейских языков; так, слово коза, представленное совр. англ. goat, ограни­чено, как мы видели, германскими и италийскими языками, а образования, подобные лат. сарег (др.-исл. hafr «коза»), ветре* чаются также и в кельтских языках, тогда как тип скр. [a'jah], лит. [o^vzi:s] ограничен только этими двумя языками; слова, соответствующие греч. ['ajksl, встречаются также в армянском и, вероятно, в иранских языках. Вот перечень других животных, наз­вания которых демонстрируют одну или несколько лексических параллелей, охватывающих только часть индоевропейской террито­рии: лошадь, собака, овца (англ. wool «шерсть», несомненно, вос­ходит к эпохе индоевропейского праязыка), свинья, волк, медведь, олень, выдра, бобр, гусь, утка, дрозд, журавль, орел, муха, пчела (включая англ. название медового напитка — mead, первона­чально означавшее мед), змея, червяк, рыба. Довольно широко представлены параллели к словам типа англ. milk и лат. lac «молоко», а также англ. yoke «ярмо», wheel «колесо», axle «ось колеса» и нем. Rad «колесо». Можно, таким образом, сделать вывод, что в эпоху существования индоевропейского языка крупный рогатый скот был приручен и что уже использовалась повозка, но названия других животных не свидетельствуют о его приручении.

Широко распространены глаголы, означающие «прясть», «шить», а также другие трудовые процессы, но они часто имеют неясное или неустойчивое значение. Числительные включали, вероятно, сто, но не тысячу. Среди терминов родства названия родственников женщины по браку {брат мужа, сестра мужа и т. д.) обнаруживают значительное сходство в отличие от названий родственников мужчины по браку; отсюда можно прийти к за­ключению, что женщина принималась в семью мужа, которая жила как большая патриархальная группа. Различные языки дают не­сколько лексических параллелей для орудий труда и металлов (золото, серебро, бронза или медь). Некоторые из них, впрочем, являются заимствованными словами типа hemp «конополя»; так, несомненно, что греч. ['pelekusl «топор», скр. [para'guhl связаны с ассирийским [pilakku] и что англ. ахе «топор», silver «серебро» тоже являются древними заимствованиями. Именно поэтому ученые относят существование первоначальной индоевропейской общности к периоду позднего каменного века.