ПИСЬМЕННЫЕ ПАМЯТНИКИ

XVI 1.1. Язык любого языкового коллектива предстает перед наблюдателем как сложная сигнальная система, подобная той, ко­торая была описана в предшествующих главах настоящей книги.

Это, однако, лишь иллюзия. В каждом языке постоянно про­исходит медленный, но непрекращающийся процесс языковых из­менений. Прямое свидетельство такого изменения мы имеем в тех случаях, когда у того или иного языкового коллектива сохраня­ются письменные памятники, фиксирующие его язык на более ран­них этапах. Английский язык Библии короля Джеймса или анг­лийский язык Шекспира не похож йа современный английский язык. Язык Чосера (XIV в.) понятен сейчас для англичан, только если они пользуются словарем. Английский язык короля Альфреда Великого (IX в.), дошедший до нас в рукописных памятниках той эпохи, кажется современным англичанам иностранным язы­ком; если бы они встретили людей, говорящих на английском языке того времени, они бы не поняли этого языка, а те в свою очередь — современного английского.

Темпы языковых изменений нельзя определить в абсолютных терминах. В юности говорящий не испытывает никаких затрудне­ний, общаясь со своим дедушкой или бабушкой, а в старости — со своими внуками, но тысячи лет — то есть примерно тридцати или сорока поколений — оказалось достаточно, чтобы в английском языке произошли такие существенные изменения, о масштабе ко­торых мы только что говорили. На протяжении всего этого пе­риода, однако, каждой матери, говорившей на лондонском англий­ском языке, вероятно, казалось, что ее дети учились говорить на том же самом языке, то есть на языке, который она сама усвоила с детства. Изменения в языке осуществляются гораздо быстрее, чем изменения биологические, но, по-видимому, медленнее, чем изменения других человеческих институтов.

Языковые изменения интересуют нас прежде всего потому, что только они дают возможность объяснить языковые явления.

Говорящие перенимают речевые навыки оттех, кто говорил на дан­ном языке до них; единственное объяснение их навыков и заключено в навыках предшествующих поколений. Если мы спросим, напри­мер, почему современные англичане используют форму dog «со­бака» для обозначения животного «canis domesticus» («домашняя собака») или, скажем, почему они добавляют суффикс [-ez, -z, -s] для образования множественного числа от существительных един­ственного числа, то самым правильным будет ответить на этот вопрос так: потому что они усвоили эти навыки в детстве от окру­жавших их взрослых; если мы, далее, зададимся тем же вопросом относительно людей старшего поколения, нам придется в свою очередь обратиться к навыкам людей предшествующих поколений и так углубляться в историю до бесконечности. Если бы нам удалось создать нашу карту интенсивности общения (см. § III.4), на которой каждый говорящий был бы изображен точкой, а каждое высказывание—стрелкой, направленной от точки, изображающей говорящего, к точке или точкам, изобра­жающим слушающего или слушающих, то мы обнаружили бы, что наша сетка уходит далеко в прошлое, в глубину времен.

В обычном случае, следовательно, объяснением тех или иных речевых навыков является просто факт существования подобных же навыков в более ранний исторический период. В тех же случаях когда в действие вступает какое-то языковое изменение, новый ре­чевой навык объясняется существованием в более ранний период другого навыка плюс процесс изменения. Например, использова­ние в английском языке слова meat в значении «съедобное мясо» является относительно новым навыком; несколько веков назад в этом значении использовалось слово flesh, а слово meat значило «еда, пища». Объяснить современное словоупотребление в этом случае можно 1) навыком, существовавшим ранее, и 2) происшед­шим изменением. Поскольку процесс языкового изменения ни­когда не прекращается, оно рано или поздно затрагивает все ре­чевые навыки в языке; и если язык прошлых эпох нам хорошо известен, то второй тип объяснения окажется применимым к лю­бой современной языковой форме.

В связи с тем, что письменные памятники дают нам прямую информацию о речевых навыках прошлого, первым шагом в изу­чении языковых изменений является изучение языка этих памят­ников.

Чтение и письмо стали сейчас для нас настолько привычными, что мы часто смешиваем эти явления с языком как таковым (см. § II.1). Письмо —изобретение сравнительно недавнего времени. Лишь в немногих языковых коллективах оно имеет более или менее длительную традицию, но даже здесь им пользовалось до самого последнего времени лишь весьма ограниченное число людей. Неза- висимо от того, фиксируется ли данное речевое высказывание на письме или нет, оно остается тем же, и язык в принципе остается тем же самым, безотносительно к тому, в какой степени речевые высказывания этого языка получают письменную фиксацию. Для лингвиста письмо, за исключением некоторых частных вопросов, — это не что иное, как внешнее средство, подобное использованию фонографа, которое позволило сохранить для нашего наблюдения некоторые особенности речи прошлых поко­лений.

XVI 1.2. Возникновение письма связано с рисованием. По-ви­димому, всем народам свойственно создавать изображения с по­мощью рисунка, росписи, резьбы и т. п. Эти изображения, помимо иных назначений (см. § II.9), служат иногда для передачи сообще­ний или для напоминания; иными словами, они влияют на поведе­ние зрителя и могут регулярно употребляться именно в таких целях. Индейцы Северной Америки являются искусными художни­ками, и в более древние времена рисунки имели у них ши­рокое практическое применение. Рассказывают, например, об ин­дейце племени оджибва, который владел длинным свитком березо­вой коры, покрытым целой серией изображений. Этими рисунками он пользовался, когда хотел вспомнить последовательность стихов в священной песне. Так, третий рисунок изображал лисицу, в соответствии с тем, что в третьей строфе песни говорится что-то о лисе; на шестом рисунке была представлена сова, потому что в шестой строфе говорится о дурном предзнаменовании.

Подобные записи и послания обычно называются «рисуночным письмом», но этот термин не вполне удачен. Записи и послания, так же как и письмо, имеют то преимущество, что их можно сохра­нять и перевозить, но по сравнению с письмом они гораздо ме­нее точны, ибо у них нет закрепленной связи с языковыми фор­мами, почему они и не образуют столь тонко организованной и слаженной системы.

У нас нет сведений о том, как тот или иной народ переходил от использования рисунков к письму в подлинном смысле этого слова. Мы можем лишь догадываться о промежуточных этапах этого процесса. В использовании изображений мы часто можем видеть начало подобного перехода, и следы его сохраняются в реально существующих системах письма.

В собственно письме используется ограниченное количество условных символов. Следует, таким образом, предположить, что при переходе от рисунков к письму изображения становятся услов­ными. Так, способ изображения каждого животного становится, например, столь закрепленным, что даже по очень несовершенному наброску можно сразу же узнать, какое животное имеется в виду. До известной степени это относится и к рисункам американских индейцев. В реально существующих системах письма мы часто на­ходим символы, еще сохраняющие свою связь с рисунками. В так называемом иероглифическом письме древнего Египта боль­шинство символов представляют собой условные, но вместе с тем вполне реалистические изображения, и многие из них действитель­но обозначают названия именно тех предметов, которые они изобра­жают; так, рисунок гуся (изображаемого всегда одинаково) обоз­начает слово [s?]^[43] «гусь».

Когда рисунок становится закрепленным, его можно назвать письменным знаком (character). Письменный знак—это единообраз­ный и постоянный знак или ряд знаков, которые люди воспроиз­водят при определенных условиях и на которые они, соответствен­но, определенным образом реагируют. Как только навык устано­вился, сходство письменного знака с тем или иным конкрет­ным предметом становится несущественным и может стереться в результате изменений в его начертании. Такие изменения часто связаны с характером материала, используемого для письма. Не­которые из знаков клинописного письма у народов, населявших древнюю Месопотамию, явно произошли из рисунков, но в боль­шинстве случаев это проявляется далеко не столь очевидно: эти знаки состоят из более длинных и более коротких клинообразных черточек в различных комбинациях и, по-видимому, получили такую форму потому, что их выдавливали на сырой глине. В иеро­глифическом письме древнего Египта знаки вычерчивались очень тщательно, но для скорого письма тростниковой кисточкой по папирусу египтяне создали упрощенный и более округлый вариант письма (известный под названием иератического), в котором иероглифы утратили уже всякое сходство с рисунками. Англий­ское письмо восходит в конечном итоге к древнеегипетскому, но никто не сможет узнать в наших буквах рисунки; в действитель­ности же буква F, например, до сих пор сохраняет два рога улит­ки, которую изображал иероглифический прототип этой буквы.

Другой, более важный этап перехода от рисунков к собственно письму — установление связи письменных знаков с языковыми формами. В большинстве ситуаций встречаются такие явления, которые невозможно изобразить на рисунке; использующему ри­сунки приходится прибегать ко всякого рода ухищрениям, чтобы вызвать соответствующую реакцию.

Мы можем предположить, что когда использующий рисунки сталкивался с подобными проблемами, он, вероятно, говорил сам с собой и примерял различные формулировки к трудному для него сообщению. Язык, в конце концов, и есть наш единственный спо­соб передачи сообщений, которые не поддаются изображению. Если мы примем такое предположение, мы сможем тогда понять, как люди, использовавшие рисунки, стали со временем распола­гать знаки в том же порядке, что и произносимые слова своего языка; тем самым у них могла сложиться традиция изображать каждую часть произносимого высказывания, скажем, каждое сло­во, тем или иным знаком. Мы можем лишь догадываться о сту­пенях этого перехода: реально существующие типы письма поз­воляют высказать о них некоторые предположения.

В известных типах письма некоторые письменные знаки имеют двойное значение, поскольку они изображают и конкретный пред­мет, и фонетическую или языковую форму; другие знаки, утратив рисуночный характер, представляют только фонетическую или языковую форму; чисто рисуночные знаки, не ассоциируемые с языковыми формами, становятся вспомогательными. Языковое значение становится все более важным, по мере того, как знаки приобретают устойчивые начертания и утрачивают былое сходство с обозначаемыми предметами. Такие знаки превращаются в символы, то есть в знаки или группы знаков, условно и в силу традиции изо­бражающие ту или иную языковую форму. Символ «представляет» языковую форму в том смысле, что люди пишут его в тех же ситуа­циях, в каких они произносят данную языковую форму, и реаги­руют на символ так же, как на услышанную языковую форму. По существу, пишущий произносит языковую форму до или во время процесса письма, а слушающий произносит ее во время чтения; и только после большой практики мы приобретаем способность производить эти речевые движения беззвучно и не­заметно.

XVI 1.3. Языковыми единицами, которые первыми получили отображение на письме, были, по-видимому, слова. Системы пись­ма, в которых в произносимом высказывании для каждого слова используется отдельный символ, известны под неточным названием идеографического письма. Очень важно для письма именно то, что знаки в нем обозначают не явления реального мира («идеи»), а явления языка пишущего; более удачным термином было бы по­этому словесное, или логографическое, письмо.

Основная трудность при логографическом письме состоит в создании символов для слов, значение которых невозможно изо­бразить в виде рисунка. Так, египтяне употребляли знак «го­ловастика» для обозначения слова «сто тысяч», по-видимому, пото­му, что головастики были весьма многочисленны в тамошних болотах. В китайском языке обозначение слова «хороший» пред­ставляет собой сочетание символов «женщина» и «ребенок».

Наиболее важным приемом такого рода является использо­вание в подобных случаях символа какого-либо фонетически сход­ного слова, значение которого можно изобразить при помощи ри­сунка. Так, древние египтяне использовали знак, изображав­ший гуся, не только для слова [s?] «гусь», но также и для слова [s?l «сын», а знак, условно изображавший «шахматную доску»,— не только для слова [mnl «шашки», но и для слова [mn] «оставать­ся». В китайском письме условный знак, изображавший расте­ние «пшеницу», использовался не только для слова со значением «пшеница», но еще и для омонимичного ему слова, которое значило «приходить»—совр. сев.-кит. [laj²]. Двусмысленность,возникающая в подобных случаях, ведет в дальнейшем и к другим изменениям: вводятся знаки, которые показывают, какое из сходных слов следует в том или ином случае читать; эти дополнительные знаки называются ключами (classifiers) или детерминативами (determinants). В китайском письме, где логографическая си­стема доведена до совершенства, фонетик (phonetic — так называется основной символ) и ключ объединяются в единый сложный иероглиф. Так, символ для [та³] «лошадь» и символ для [пу³] «женщина» объединяются в сложный иероглиф, слу­жащий символом для слова [та¹] «мать». Символ для [fag¹] «квадрат» в сочетании с символом для [thu²] «земля» обра­зует сложный символ для [fag¹] «квартал»; в соединении с симво­лом для [sr¹] «шелк» он образует сложный символ, передающий слово [fag³] «прясть». Фонетическая часть сложного символа, как показывают примеры, не всегда точно отражает звучание слова; следует, однако, предположить, что в то время и в том диалекте, где произошло соединение данных символов, сложные символы (то есть в таком виде, как они были там и тогда созданы) были фонетически точными.

Логографическая система, как мы видим это на примере ки­тайского письма, неудобна в том отношении, что говорящим приходится запоминать символы для каждого слова данного языка. Все сложные символы китайского письма можно разложить на 214 составляющих («радикалов»), но даже при этом научиться читать и писать невероятно трудно. С другой стороны, большое преиму­щество этой системы состоит в том, что символы не связаны с фонетическим обликом слов. Китайцы, говорящие на множестве различных диалектов, не понимают друг друга, но на письме и в печатных изданиях они придерживаются определенных правил словоупотребления и порядка слов и потому в состоянии понимать написанное на разных диалектах, а при известной тренировке — также и произведения древней китайской литературы.

Наши цифры (ведущие свое происхождение из древней Индии) могут служить примером логографического письма. Так, символ 4 понятен многим народам, хотя англичане прочитают его как [fowr], немцы—как [fi:r], французы—как [katr] и т. д. Более того, поскольку мы располагаем цифры в соответствии со строго установленной традицией, мы можем понять словосо­четания, составленные из цифр, в любом языке, несмотря на то, что структура этих сочетаний в различных языках различна: 91, например, будет понято всеми, хотя англичане скажут не ['najn 'won], a ['najntij 'won], немцы—в обратном порядке — ['ajn unt 'nojntsik] «один и девяносто», а французы — [katra veⁿ oⁿz] «четыре раза по двадцать и одиннадцать» и датчане —['е?п э hal 'fem?s], сокр. «один и четыре с половиной раза по двадцать».

XVI 1.4. Возникновение фонетического принципа письма свя­зано, как мы видим, с приемом передачи слов, не поддающихся рисуночному изображению, при помощи сходных с ними по зву­чанию слов, которые можно представить в виде рисунка. Как только какой-либо символ начинает ассоциироваться с каким-то конкретным словом, фонетических признаков этого слова может оказаться достаточно, чтобы вызвать появление символа. В китай­ском языке, где слова имеют однородную структуру, этот переход осуществлялся только от слова к слову, а сложные знаки в соот­ветствии с этой структурой стали изображать как единицы, одина­ковые по величине. В письменности других языков, где слова могут быть различной длины, символы слов используются также для обозначения фонетически сходных частей более длинных слов. Так, египтяне дважды писали символ [mn] «шахматная доска» для обозначения слова [mnmn] «двигаться». При помощи последова­тельности символов для [mg] «тряпка для вытирания пыли» и [Dr] «корзина» они писали слово [mgDr] «ухо». В соответствии с различиями в структуре слов египтяне не всегда обозначали слова одним символом, но использовали для этого также различные со­четания логограмм, фонетиков и детерминативов. Аналогичным образом, в письме ацтеков топонимическое название Teocaltitlan (букв, «бог-дом-люди») передавалось символами для tentli «губы», otli «дорога», call і «дом» и tlantli «зубы»; это вполне понятно, так как -tli в данных словах представляет собой словоизменитель­ный суффикс.

Таким образом, символы могут приобретать все более устой­чивое фонографическое значение: они становятся фонограммами, то есть символизируют уже не языковые, а фонетические формы. По-видимому, чаще всего в результате складывается система слого­вых символов, каждый из которых обозначает один слоговой звук с предшествующим или последующим неслоговым (или без него). Клинописное письмо древних жителей Месопотамии достигло этой стадии развития; в нем существовали обозначения для таких слогов, как [та, mi, mu, am, im, um, muk, mut, nam, tim]. Пере­ходя от народа к народу, оно тем не менее всегда сохраняло особен­ности логографического письма. Так, например, в древнешумер­ском слово «бог» обозначалось символом [ап]; когда вавилоняне научились пользоваться письмом, они заимствовали шумерский символ в качестве логограммы для вавилонского слова [ilu] «бог», который употреблялся также и в качестве детерминатива перед именами богов. Подобное явление часто имеет место в тех случаях, когда какая-либо система письма приспособляется для нового язы­ка; так, в английском языке сохраняются латинские сокращения, такие, как & (лат. et) для and «и», etc. (лат. et cetera «и другие вещи») для and so forth «и так далее», i.e. (лат. id est) для that is «то есть», e.g. (лат. exempli gratia «примера ради») для for instance «например», lb. (лат. libra) для pound «фунт» и т. д.

В вавилонском письме слоговой принцип никогда не был дове­ден до конца; так, один и тот же знак (вертикальный клин и два небольших клина наискось слева) обозначал слоги [ud, ut, ит, tam, par, ріг, lax, хі§], а логографически —слова [u:mu] «день», [§am§u] «солнце» и [pigu] «белый». В древнеперсидской письмен­ности клинопись развилась в подлинно слоговое письмо со срав­нительно небольшим количеством знаков, каждый из которых был представителем какого-либо одного слога. Вообще силлабические системы письма широко распространены и, по-видимому, легко создаются. Древние греки на о-ве Кипр пользовались силла- барием примерно из шестидесяти пяти знаков. Японцы используют главным образом китайские логографы, пополнив их единицами из двух силлабариев, которые в свою очередь восходят к китай­ским иероглифам. Рассказывают, что у народа вай на о-ве Гвинея существует система из двухсот двадцати шести слоговых знаков.

Когда люди, знакомые с современной письменностью, создают систему письма для бесписьменного народа, они иногда убеж­даются, что легче обучать именно слоговому письму. Так, Сиквейя, индеец племени чироки, создал для своего языка систему из 85 слоговых символов; у индейцев племени фокс несколько силла- бариев, причем все они основываются на формах английского письма, а для языка кри создано слоговое письмо, состоящее из простых геометрических знаков.

XVI 1.5. В истории письма, по-видимому, только однажды был сделан шаг вперед по сравнению с силлабическим принципом. Не­которые из египетских иероглифических и иератических символов использовались для слогов, содержащих один согласный; при упо­треблении этих символов различия сопровождающих гласных игно­рировались, а возникающие вследствие этого затруднения устра­нялись путем использования детерминативов и логограмм. В целом существовало двадцать четыре подобных знака для слогов, состоящих из одного согласного. В ранний период—несомненно, до 1500 г. до н.э. — народы, говорившие на семитских языках, по­знакомились с египетским письмом, и у них возникла мысль пере­дать на письме слова своего языка с помощью двадцати четырех простейших египетских символов. Это оказалось осуществимым по­тому, что в структуре семитских языков каждый корень опознается по его консонантной схеме (см. § XIV. 8); отсутствие обозна­чений для гласных могло вызвать у читающего сомнение только относительно некоторых фактов словообразования, о которых он, впрочем, мог в большинстве случаев догадаться из контекста.

Древнейшие известные нам примеры такого семитского письма — синайские надписи, датируемые приблизительно между 1800 и 1500 г. до и. э. Один из более поздних стилей написания этих зна­ков известен как южносемитский; он представлен древними надпи­сями, а в новое время — эфиопским алфавитом. Другой, северно­семитский, стиль был использован финикийцами, древними евре­ями и арамейцами. Арамейские разновидности этого письма вклю­чают современный «древнееврейский» тип, сирийский тип и сов­ременное арабское письмо. Именно северносемитское письмо в его финикийской и арамейской разновидностях распространилось, подвергшись многим видоизменениям, по Азии и Европе.

Силлабарии, используемые в Индии, восходят, очевидно, частично к арамейскому, но преимущественно к финикийскому письму. Для языков Индии необходимо было указывать гласные фонемы. Индийцы использовали каждую семитскую букву для обозначения слога, состоящего из согласного плюс [а], а затем придумали дополнительные обозначения (диакритические знаки), которые они добавляли к символу, чтобы передать сочетание соглас­ного с каким-либо другим гласным. Так, простой знак передавал [ba], а тот же знак с различными дополнительными значками — [ba:, bi, bi:, bu, bu:] и т. п. Далее, индийцы ввели знак, который показывал, что за согласным вообще не следует никакого гласного, а также ряд знаков для гласных без согласных. В то же время они увеличили число основных символов, с тем чтобы для каждой со­гласной фонемы был отдельный символ. Таким образом они пришли к системе, которая с абсолютной фонетической точностью фиксиро­вала формы их языка.

XVI 1.6. Из Есех ответвлений семитского письма, как непосред­ственных, так и опосредованных, мы остановимся только на том, которое включает нашу собственную систему письма. Древние гре­ки переняли финикийскую систему письма и внесли в нее коренные изменения. Некоторые из финикийских символов обозначали слоги, содержащие согласные, чуждые греческому языку; так, А переда­вало гортанный взрыв плюс гласный, О —ларингальный спирант плюс гласный, а I —согласный [j] плюс гласный. Греки использо­вали эти лишние символы для обозначения гласных, сочетая два знака, например ТА, ТО или ТІ, для изображения одного слога. Таким путем они подошли к принципу фонематического, или бук­венного, письма — к принципу, согласно которому каждая фо­нема обозначалась отдельным знаком. Им не удалось достичь абсолютной точности только потому, что они не сумели изобрести достаточного количества символов для гласных: так, они не раз­граничивали долготу и краткость гласных [a, i, и], тогда как это разграничение имело в их языке дистинктивную функцию. Позднее в греческом языке были созданы диакритические знаки для обо­значения места и качественных различий двух типов словесного ударения; были созданы также некоторые знаки препинания для обозначения разновидностей модуляции предложения.

От греков этот алфавит перешел к другим народам Среди­земноморья. Римляне познакомились с ним, по-видимому, через посредничество этрусков. В средние века он перешел от греков к болгарам, сербам и русским, а от римлян, прямо или опосредо­ванно,— к другим народам Европы.

Приспособление письма для фиксации нового языка происхо­дит, по всей вероятности, следующим образом: кто-то, владеющий двумя языками и знакомый с письменностью на одном из них, ре­шает применить тот же алфавит и к другому известному ему язы­ку. При этом он может не устранить те недостатки, которые были присущи алфавиту первого языка, и даже сохранить те буквы, которые были необходимы в первом языке, но оказались совершенно лишними во втором. Не исключено, что он не сумеет придумать новых букв для тех фонем нового языка, которые от­сутствовали в первом языке. С другой стороны, этот человек или его последователи может оказаться достаточно умелым и испра-

вить недостатки алфавита, либо создав новые знаки, либо исполь­зуя надлежащим образом знаки, которые оказались лишними, либо прибегнув к помощи полуфонетических приемов, таких, как применение сочетаний букв для обозначения одной фонемы.

Фонетическая система латинского языка была такова, что греческий алфавит, в том виде, в каком римляне получили его (вероятно, от этрусков), оказался вполне пригодным. Один недо­статок — применение знака С и для [kl и для [g] —римляне исправили введением видоизмененного знака Q для [gj. Более серьезным делом было отсутствие знаков для различения дол­гих и кратких гласных; практика обозначения долготы при помощи черточки над буквой или удвоения буквы не получила широкого распространения. Необходимости указывать словесное ударение в латинском языке не было, поскольку оно автоматически регулировалось в зависимости от характера первичных фонем слова.

Народы, говорившие на германских языках, переняли греко­латинский алфавит (когда и где, мы не знаем) в форме, несколько отличной от обычного греческого или латинского типов. Эта форма алфавита, известная под названием рунической, использовалась для кратких надписей,преимущественно магического или религиоз­ного характера, например в эпитафиях. Руническое письмо было несовершенным, но оно все-таки включало буквы для обозначения некоторых типично германских фонем, таких, как [6, w, jl. Обыч­ный порядок букв в алфавите также был иным, чем в греко-ла- тинском прототипе, а именно: [f u Oarkgwhnijpezstb е m 1 о о dl. По этой причине рунический алфавит иногда называют по первым шести буквам «фусарк» (futhark). Древнейшие руни­ческие надписи датируются примерно 300 г. н. э. Позднее, когда германцы были обращены в христианство римскими и ирланд­скими миссионерами, они отказались от рун в пользу латинского алфавита. Тем не менее готский епископ Вульфила, создавая в IV в. алфавит для осуществляемого им перевода Библии, со­хранил несколько рунических букв, а древнеанглийские священ­ники в VIII в., когда они стали писать по-английски, сохранили рунические знаки для [0] и [w], поскольку в латинском алфавите знаков для них не было. Только после норманского завоевания англичане отказались от этих букв, заменив их сочетаниями th и w (откуда и произошло совр. w). Пяти латинских гласных букв было для английского языка совершенно недостаточно; с другой стороны, буквы с, q и х оказались лишними. В современном английском письме отсутствуют обозначения для фонем [а, е, о, 0, 3, §, 2, с, г)], а также для ударения. Этот пробел лишь частично восполняется использованием диграфов типа th, sh, ch, ng.

В некоторых случаях, однако, алфавит полностью отвечает фонетической системе языка. В IX в. Кирилл и Мефодий добавили к греческому алфавиту ровно столько новых букв, сколько нужно было для того, чтобы он мог успешно отражать первичные фонемы старославянского языка. Этот славянский алфавит в его современ­ной форме хорошо подходит для славянских языков; для сербского языка были введены некоторые дополнительные буквы. Ряд со­временных языков имеет соответствующие их особенностям формы латинского алфавита; в чешском и финском языке это достигается использованием диакритических значков, а в польском — при­менением, кроме того, диграфов, например cz для [с] и sz для [§].

XVI 1.7. Принцип алфавитного письма —отдельный знак для каждой фонемы — применим, разумеется, к любому языку. Недо­статки существующих систем вызваны главным образом консерва­тизмом людей, которые пользуются письмом. Пишущие не ана­лизируют фонетическую систему своего языка, а просто пишут каждое слово так, как оно писалось их предшественниками. Когда искусство письма достигает в том или ином коллективе высокого уровня, общепринятыми и традиционными [при фиксации на пись­ме] становятся не только написания слов, но даже лексические и грамматические формы. Таким путем может сложиться литера­турный диалект, обязательный для всех пишущих на данном язы­ке, независимо от диалекта, на котором они в действительности говорят.

Консерватизм с течением времени проявляется и в другом: нормы письма остаются неизменными даже тогда, когда языковые формы подвергаются изменениям. Так, например, в латинском письме буква С изображала фонему [к]. Когда ирландцы и англи­чане переняли латинский алфавит, они использовали эту букву для обозначения фонем [к] в своих языках; в древнеанглийском написание си произносилось как [ku:J «корова» (совр. cow); cinn «подбородок» звучало [/rinn] (совр. chin), a scip произносилось как [s&ip] (совр. ship «корабль»). Позднее в различных диалектах ла­тинского языка фонема [к] подверглась определенным изменениям. В Италии [к] перед гласными переднего ряда превратилось в

[с]; например, лат. ['kentuml «сто» дало ит. ['cento]. Римляне пи­сали это слово как centum, итальянцы и сейчас пишут cento. Во французском языке латинское [к] перед передними гласными пе­решло в [s], как в слове [saⁿ 1 «сто», но и французы по-прежнему пишут это слово как cent. В английском языке книжные слова были заимствованы из французского языка, и англичане произносят здесь [si, хотя по традиции продолжают писать С; ср. слово cent [sent] «сотня». В латинском языке буквы А, Е, I, О, U использо­вались для передачи фонем [а, е, і, о, и], и в английском письме они также употреблялись в этих значениях. Так, в средние века в английском языке написание, скажем, пате передавало форму ['па:те] (совр. пате «имя»). К XV в. относится становление ан­глийской орфографии в том виде, в каком она существует сейчас. С этого времени, однако, английские гласные фонемы претерпели значительные изменения. В итоге англичане не только используют латинские гласные буквы с новыми значениями — что, в конце концов, было бы не так уж опасно, —но еще и делают это совершенно непоследовательно. Они продолжают писать одинаково букву А в name «имя», hat «шляпа», all «весь», far «далекий», хотя эти слова содержат теперь абсолютно разные слогообразующие фонемы. Звуки, существовавшие в эпоху становления английского право­писания, но впоследствии исчезнувшие в результате языковых изменений, продолжают изображаться на письме посредством «немых» букв, как в написаниях name «имя», know «знать», gnat «комар», bought «купил», would «хотел бы».

Как только система орфографии устаревает по отношению к произносимым звукам, находятся ученые писцы, которые начинают изобретать псевдоархаические написания. Слова debt «долг», doubt «сомнение», subtle «тонкий» не содержали звука [Ь1 в старофран­цузском языке, из которого они перешли в английский, а писались и во французском и в английском языках как dette, doute, sutil; современные написания с b придуманы писцами, которым были из­вестны отдаленные латинские предшественники этих французских слов: debitum, dubito, subtilis. Буква s в слове isle «остров» отра­жает старофранцузское написание isle (из лат. insula); к тому вре­мени, когда это слово проникло в английский язык, [s] в нем уже не произносилось (ср. совр. франц. tie [i:l]) и оно, соответственно, писалось как ile. Писцы не только способствовали распространению написания этого слова с s, но даже ввели букву s в два сходных слова, где звука [s] никогда не было, а именно — в исконно англий­ское слово island «остров» (из др.-англ. iglond) и во французское заимствованное слово aisle «придел» (франц. aile из лат. ala). Люди, которые видели руническую букву Ь в древнеанглийских памятниках, но не знали, что она означает [0], приняли ее за осо­бую разновидность буквы у, и у них сложилось мнение, что опре­деленный артикль the имел ранее в английском языке форму уе.

XVI 1.8. Из сказанного явствует, что письменные памятники дают нам лишь очень несовершенную, а часто даже искаженную картину языка прошлых эпох, картину, которую приходится рас­шифровывать и истолковывать нередко ценою огромного труда. Начнем с того, что значение, логографическое или фонографи­ческое, письменных знаков может быть вообще неизвестно. В таком случае проблема расшифровки оказывается безнадежной. Наиболь­шую помощь может оказать здесь двуязычная надпись, где рядом с нерасшифрованным текстом имеется текст на каком-либо извест­ном языке; пользу могут принести также некоторые сведения о языке, на котором сделана надпись, или о содержании этой надписи. В 1802 г. Георгу Фридриху Гротефенду удалось расшиф­ровать клинописные надписи на древнеперсидском языке, а в середине XIX в. целая плеяда исследователей (Е. Хинкс, Роулин- сон, Опперт) расшифровала надписи на ассиро-вавилонском языке; в обоих случаях ученые искусно использовали свое знание род­ственных языков. Клинописные тексты на других языках (шумер­ском, языке Ванского царства, хеттском) были расшифрованы бла­годаря двуязычным текстам; таковы, например, похожие на сло­вари таблицы со списками слов на шумерском, ассирийском и хет­тском языках. В 1821 г. Жан Франсуа Шампольон начал расшиф­ровку древнеегипетских письмен, использовав знаменитый Ро­зеттский камень (найденный французами в 1799 г. и хранящийся сейчас в Британском музее), на котором высечены параллельные надписи — иероглифами, более поздней формой египетского письма и на греческом языке. В 1893 г. Вильгельм Томсен расшифровал древнетюркские орхонские надписи; Томсен установил, что иссле­дованное им письмо было буквенным, а язык принадлежал к тюрк­ской семье. Надписи на хеттском и древнекритском языках, выпол­ненные письмом, напоминающим иероглифическое, еще не расшиф­рованы[44]; что касается рисуночного письма индейцев майя в Цент­ральной Америке, то здесь были разгаданы лишь отдельные ие­роглифы, обозначающие месяцы, дни, числа и цвета[45].

Когда система письма известна, но неизвестен сам язык, по­ложение немногим лучше. Наиболее примечательным случаем подобного рода является этрусский язык древней Италии; до нас дошли обширные тексты, написанные на одной из разновидностей греческого алфавита, но мы не можем прочитать их, за исключением нескольких собственных имен и некоторых других слов. У нас есть игральные кости с первыми шестью цифрами, написанными на них, но мы не можем определить, в каком порядке эти цифры следуют друг за другом. Лидийские надписи, найденные в Малой Азии, понятны благодаря двуязычному тексту на лидийском и ара­мейском языках; алфавит их — греческий, а язык, очевидно, род­ствен этрусскому[46].

XVII. 9. В тех случаях, когда известны и система письма, и сам язык, наша задача, разумеется, заключается в том, чтобы извлечь из текстов все, что можно узнать о фонетике, граммати­ке и словарном составе этого языка. Фонетическое значение букв древнего письма мы никогда не сможем установить с достовер­ностью; так, реальные звуки, представленные даже буквенными символами языков, подобных древнегреческому, латинскому, готскому или древнеанглийскому, в известной части неопределен­ны. Когда письмо становится условным и нефонетическим, ошибки писцов или то, как они пишут непривычные для них слова, могут раскрыть действительное фонетическое значение букв. Так, древне­английские рукописи, начиная с IX в. и вплоть до середины XI в., отражают одну и ту же систему словоизменения, в которой в безу­дарных слогах различались разные гласные и сохранялись конечные m и п; однако случайные описки писцов свидетельствуют о том, что уже в X в. большинство безударных гласных изменилось в [е], а конечные [т] и [п] были утрачены; такими описками являют­ся, например, написания worde вместо обычного worda «слов» (род. п. мн. ч.), fremme вместо нормального fremman «делать», gode вместо godum «хорошим» (дат. п. мн ч.). Если англичанин в XV в. писал behalf без 1, то можно сделать вывод, что он уже не произносил [1] в этом слове, хотя по традиции данный символ пи­шется здесь и по сей день. Так называемые обратные написания свидетельствуют о том же. В древнеанглийском языке в словзх типа light «свет», bought «купил», eight «восемь» был звук [х], отраженный до сих пор в их написании через gh. Если мы встречаем слово deleite (заимствование из старофранцузского deleiter), кото­рое никогда не содержало звука [х], изображенным на письме как delight «восторг», мы можем быть уверены, что в словах, подобных light, [х] в это время уже не произносилось: gh стало для пи­шущих просто немым графом — непроизносимым сочетанием букв, указывающим на долготу гласного.

Важным фактором для лингвистического истолкования пись­менных документов является то, как они выполнены. Надписи, главным образом на камне, или металле, или, как при клинопис­ных текстах, на глине, являются, как правило, оригинальными, и нам приходится здесь считаться только с орфографическими ошиб­ками у какого-то одного писца или ошибками при диктовке. В боль­шинстве случаев, однако, пишут на недолговечном материале, и подобные памятники, прежде чем дойти до нас, многократно копи­руются. Имеющиеся у нас рукописи произведений на греческом и латинском языках относятся в основном к средним векам, часто к позднему Средневековью или к началу нового времени; от древних папирусов сохранились в песках Египта только отдельные фраг­менты. Лишь благодаря счастливой случайности мы располагаем иногда рукописью древнего текста, восходящей ко времени его создания, как в случае хэттонской рукописи, содержащей перевод сочинения папы Григория «Pastoral Саге», осуществленный Аль­фредом Великим. Писцы не только делали ошибки при переписы­вании рукописей, особенно там, где они не понимали текста, но даже вносили изменения в текст, исправляя язык или фальсифи­цируя содержание. Палеография, изучающая памятники древнего письма, и разрабатывающая приемы реконструкции древних тек­стов на основе одной или нескольких неполных копий текстология развились в самостоятельные отрасли науки. К сожалению, тексто­логам часто недоставало лингвистических знаний, и наши печатные издания древних текстов иногда не передают многих ценных в лингвистическом отношении форм, встречающихся в рукописях.

Иногда тексты письменных памятников прежде, чем дойти до нас, подвергаются переделке на новый алфавит или новую систему орфографии. Так случилось с текстами древнегреческих гомеровских поэм и текстами Авесты. В таких случаях задача лингвиста — восстановить оригинальные написания и обнаружить в традиционном тексте искажения или ошибки.

XVII. 10. При лингвистической интерпретации письменных памятников нам могут помочь иногда и некоторые побочные обсто­ятельства. В тех видах художественных произведений, которые мы объединяем под названием поэтических, автор обязан следовать определенным фонетическим моделям. В современной английской поэзии, например, авторы так подбирают слова, чтобы фонемы ударения появлялись через определенные интервалы, а слова со сходными окончаниями начиная с ударного слога и до конца встречались парами или более обширными рядами также через определенные интервалы. Так, если нам известно, что поэт созда­вал свои произведения, придерживаясь традиции точных рифм, мы можем почерпнуть из тех слов, которые он рифмует, много све­дений, которые, возможно, не отражаются в написании. Чосер рифмовал, например (слова приводятся в их современном написа­нии), mean «низкий» с clean «чистый», но не с keen «острый», queen «королева», green «зеленый» — очевидно, в этих двух рядах слов он произносил разные гласные. С другой стороны, столь же по­учительны и случаи непоследовательности. Когда эльзасский поэт Брант (конец XV в.) использует слово со значением «нет» в эльзасской форме [nit], рифмуя его, например, с Bitt [bit] «просьба», а с другой стороны, использует форму, тождественную совр. литерат. нем. [nixt], рифмуя ее, например, со словом Geschicht [ge'Sixt] «история», то мы знаем, что в это время сов­ременная литературная форма nicht [nixt] «нет» наряду с местным вариантом этого слова уже получила широкое распространение. Даже тогда, когда рифмы используются традиционно, когда они перестали быть точными с фонетической точки зрения, как в сов­ременной английской поэзии рифмы move «двигаться» : love «любить» или scant «скудный»: want «хотеть» и т. п., изучение этой традиции все же может представлять известный интерес.

Исследование других типов стихосложения приводит к анало­гичным выводам. В древнегерманской поэзии сильноударные слова выступали в аллитерационных рядах с одной и той же начальной согласной, как в house and home «домашний уют», kith and kin «родные и знакомые, круг близких». Поэтому когда мы видим, что в древнеисландских эддических песнях ['wega, 'vega] «наносит удар» аллитерируется с [rejSr] «разгневанный», мы заключаем, что те, кто создал эту аллитерацию, все еще произносили послед­нее слово с начальным [wr-], хотя его написание в имеющихся в нашем распоряжении рукописях в соответствии с более поздним произношением этого [w] уже не отражает. В греческой и латин­ской поэзии чередование долгих и кратких слогов строго регули­ровалось; слог, содержащий долгий гласный, или дифтонг, или какой-либо гласный, за которым следовал более чем один соглас­ный, считался долгим; положение слов в строфе часто предостав­ляет нам таким образом сведения о долготе гласных, которая находит лишь частичное отражение в орфографии греческого языка, а в латинской орфографии не отражена совсем.

Известную помощь в интерпретации письменных памятников может иногда оказать и передача языковых форм одного языка в другом языке. Так, мы знаем, что в начале нашей эры имя Caesar передавалось в греческих текстах как kaisar: поскольку в гре­ческом языке [к] не изменялось в [с] или в какой-либо другой подобный звук, и, следовательно, это к всегда обозначало фонему типа [к], такая транскрипция показывает, что и латинский язык в указанное время, вероятно, все еще сохранял [к-]. Древнекитай­ская транслитерация индо-арийских имен в буддийских текстах дает некоторое представление о звуках, которые были закреп­лены за китайскими лого графическими символами.

И наконец, в письменных памятниках могут содержаться сведения лингвистического характера, как в санскритской грам­матике и лексиконе (см. § I. 6); более того, индусы были еще и превосходными фонетистами и интерпретировали письменные знаки в физиологических терминах. Однако часто к сведениям, содержащимся в текстах, приходится относиться с недоверием. Латинские грамматисты мало чем помогают нам в интерпретации их звуков речр; английские фонетисты ранненовоанглийского пе­риода тоже смешивали звуки и буквы, и их работы дают лишь слабое представление о реальном произношении того времени.