ШАРЛЬ БАЛЛИ И ЕГО РАБОТЫ ПО ОБЩЕМУ И ФРАНЦУЗСКОМУ ЯЗЫКОЗНАНИЮ

1

Книга швейцарского языковеда Шарля Балли (1865—1947) «Общая лингвистика и вопросы французского языка» («Linguistique generale et linguistique fran^aise», 3-є, посмертное, издание, 1950 г.)— значительное и оригинальное исследование.

В истории европейского языкознания XX столетия Шарлю Бал­ли принадлежит почетное место. Вместе с другим швейцарским лингвистом Альбертом Сеше он опубликовал в 1916 г., основыва­ясь на записях лекций, «Курс общей лингвистики» Ф. Соссюра — книгу, которая получила вскоре широкую известность и была переведена на многие языки мира. Но имя Балли стало хорошо известно специалистам уже в 1£С9 г., когда он издал сбою двух­томную французскую стилистику [1], а в 1913 г. выступил с обще­языковедческим сочинением под заглавием «Язык и жизнь» [2]. Именно эти два исследования наряду с более поздней работой, ныне издаваемой на русском языке («Общая лингвистика и вопросы французского языка»), составляют главные сочинения швейцарского языковеда [3].

Балли всегда считал себя последовательным учеником Ф. Сос- сюра *. И это в общих чертах справедливо, хотя, настаивая на одних положениях своего учителя и отсекая другие, Балли не только развил учение Соссюра, но и несколько видоизменил его. Наметим кратко, какие лингвистические проблемы больше всего интересо­вали Балли.

Как нам уже приходилось отмечать **, учениками Соссюра в зарубежном языкознании признают себя языковеды, подчас при­надлежащие к разным лингвистическим школам. Учеником Соссюра всегда считал себя крупнейший представитель сравнительно-исто­рического языкознания француз Антуан Мейе (1866—1936); после­дователями Соссюра объявляют себя и противники сравнительно- исторического метода — современные структуралисты. Эта пестрота направлений, объединяемых под флагом современного соссюриан- ства, объясняется тем, что одни из представителей этих направлений развивают выдающиеся идеи Соссюра в области сравнительно-исто­рического языкознания, тогда как другие, напротив, отбрасывают их, всецело присоединяясь к тем мыслям своего учителя, которые двигались в русле пресловутых тезисов о «вневременном» характере языковых отношений, о языке как «схеме чистых нематериальных отношений», как «системе условных немотивированных знаков». Сложность концепции самого Соссюра определила и многообразие лингвистических направлений, до сих пор выступающих под зна­менем соссюрианства.

Отношение Балли к Соссюру также отличается известным свое­образием. Наибольшее значение Балли придавал тем положениям Соссюра, которые получили развитие в предлагаемой читателю книге.

Балли присоединяется к заключению Соссюра. что «единствен­ным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматри­ваемый в самом себе и для себя» ***. К такому обобщению Соссюр и

издание появилось там же, через двенадцать лет, в 1944 г. Наконец, третье изда­ние, посмертное, является простой перепечаткой со второго. Относительно назва­ния этой книги Балли нужное заметить, что оно, повидимому, было навеяно на­званием известной книги A. Mei 11 et, Linguistique historique et linguistique ge- пёга1е (2-е изд., 1926 г.), но в то время, как французский лингвист подчеркивал прежде всего «исторический» характер своих очерков, Балли выделяет — и, как мы увидим ниже, отнюдь не случайно — понятие «общей» (синхронной) лингвисти­ки.

Список печатных работ Ш.

* Ch. Bally, Le langage et la vie, стр. 147 и сл.

** P. А. Б у д а г о в, Из истории языкознания. Соссюр и соссюрианство, нзд. МГУ, 1954, стр. 5 и сл.

*♦* Ф. де С о с с ю р, Курс общей лингвистики, русск. пер., М., 1933, стр. 207; . Балли, данное сочинение, § 7.

Балли приходят на основании того положения, что не существует «параллелизма в развитии языка и общества». На основе этого правильного наблюдения делается, однако, неправильный вывод.

Первая половина утверждения Оэссюра («единственным и истин­ным объектом лингвистики является язык») не вызывает никаких возражений. Языкознание имеет право на самостоятельное сущест­вование именно в той мере, в какой у него есть свой собственный объект изучения — язык. Но языковед должен интересоваться не только самим языком, но и теми факторами, от которых в той или иной степени зависят развитие и функционирование языка. Разумеется, лингвистика как наука не могла бы существовать, если бы у нее не было своего объекта изучения. Однако, исследуя язык во всех его многообразных особенностях, языковед не может рас­сматривать его «в самом себе и для себя» (вторая половина утверж­дения Соссюра и Балли). Язык изучается как важнейшее средство коммуникации, как способ выражения наших мыслей и чувств. По­этому, соглашаясь с тем, что у языковеда есть свой собственный объект исследования и что этот объект ни в какой мере нельзя смешивать с объектами исследования других наук, мы решительно расходимся с Соссюром и Балли в понимании цели изучения самого объекта.

Нельзя не отметить, что, принимая ошибочный тезис Соссюра, Балли, повидимому, в какой-то мере понимал внутреннюю проти­воречивость этого тезиса. Уже в ранней своей книге «Язык и жизнь» Балли писал, что основная задача его работы сводится к тому, чтобы показать, как язык, являясь средством «выражения инди­видуальной и социальной жизни людей», вместе с тем приобретает «свои основные черты» под воздействием последней [4].

Отмеченное противоречие объясняется более глубокими причи­нами. Исходя из соссюрианского положения, согласно которому язык представляет собой «систему знаков», внешнюю не только по отношению к форме материальной реализации языка (фонетики и фонологии), но и по отношению к психологии говорящих индиви­дуумов, Балли вслед за своим учителем утверждал, что задача лингвистики сводится к изучению языка «в самом себе и для себя». Вывод этот был по-своему очень последователен: он с неизбежностью вытекал из понимания языка как «системы нематериальных знаков». Но Балли следует за Соссюром не только в тех случаях, когда последний формулирует свое общее понимание природы языка, но и тогда, когда Соссюр устанавливает метод исследования особен­ностей того или иного языка. В самом же методе Соссюра наиболее близкой Балли оказалась идея синхронной, или статической, лингвистики.

Известно, какое большое значение придавал Соссюр противо­поставлению синхронной (статической) и диахронической (исто­рической) лингвистики. В еще большей степени на этом противо­поставлении настаивает Балли. Ему кажется, что метод статиче­ской лингвистики не имеет ничего общего с теми приемами иссле­дования, которые устанавливаются в историческом языкознании. Объясняя явления современного языка, лингвист, по мнению Балли, должен забыть историю языка: последняя не только не в состоянии помочь языковеду разобраться в фактах современной речи, но может лишь запутать его, сбить с правильной дороги. История языка — по убеждению Балли — изучает лишь отдельные, изолированные явления, тогда как статическая, или синхронная, лингвистика стремится осмыслить и описать систему языка в целом (§ 14 и сл.)[5].

Балли был прав лишь в той мере, в какой он отмечал особенно­сти и своеобразие современной системы того или иного языка, важность ее тщательного и всестороннего изучения. Но швейцар­ский языковед глубоко заблуждался, когда вслед за Соссюром рев­ностно доказывал, будто бы современная система любого языка всегда независима от его исторического прошлого, всегда проти­воречит историческим тенденциям языкового развития. Языковые факты сами восстают против этих утверждений.

Балли считал, что ему удалось изолировать современную си­стему французского языка и изучить ее «в самой себе и для себя». В действительности же оказалось иначе: через всю книгу Балли проходит учение о «языковых тенденциях». Выяснилось, что для понимания современного языка совершенно необходимо знать, какие исторические тенденции языка вызывают то или иное современное языковое явление. Так возникли в работе Балли учение о тенденции к «прогрессивному порядку слов», учение о тенденции к «концентрации языковых знаков», учение о тенденции к «статическому характеру выражения» (тенденция обнаруживается даже в самой статике!) [6]. Языковые факты, столь тщательно и тонко изученные Балли, стали противоречить его теоретической концепции, согласно которой современное состояние любого языка всегда должно рассматриваться независимо от исторических за­кономерностей его развития.

Призыв к статическому изучению языка все же получил у Балли далеко идущие последствия. Изолировав в теории современное состояние языка от его истории, исследователь вместе с тем стре­мился оживить, сделать более разнообразными приемы изучения статического состояния языка. Этим вызвана другая серия призы­вов Балли — изучать язык в связи с повседневной жизнью чело­века, в связи с его поведением, его эмоциями, его отношением к окружающему миру. Так возникло название одной из ранних и типичных для исследователя работ — «Язык и жизнь». Так воз­никла и стилистическая концепция Балли, согласно которой язы­коведы должны изучать различные возможности повседневной раз­говорной речи, параллельные конструкции которой возникают под воздействием своеобразных потребностей жизни (слова и выра­жения, в большей или меньшей степени эмоционально окрашенные).

По убеждению Балли, именно живая разговорная народная речь должна быть основным объектом всякого статического изуче­ния языка. Письменным памятникам исследователь придает мень­шее значение. Прибегая к образу, впоследствии использованному и другими авторами, Балли сравнивает народный разговорный язык с широкой и мощной рекой, ледяной покров которой представляет­ся ему письменностью, тогда как сама река — народной речью [7].

Ознакомившись с этими мыслями Балли, можно попытаться ответить теперь на вопрос, поставленный нами раньше: чем объяс­нить стремление автора, с одной стороны, «изучать язык в самом себе и для себя», а с другой — исследовать язык в связи с повсе­дневными запросами жизни, рассматривать речь как средство вы­ражения человеческих «дум и эмоций»?

Первое было обусловлено таким пониманием природы языка, согласно которому язык является «системой нематериальных зна­ков» (нематериальные же знаки изучаются Балли «в самих себе и для себя»). Второе — результат метода, примененного исследо­вателем: резко отделив, по крайней мере в теории, современное состояние языка от его истории и вместе с тем стремясь не только описать данное состояние языка, но и осмыслить его, Балли в по­исках импульсов, которые приводят к изменению системы языка, обращается не к запретной истории (диахрония исключается), а к жизни, к потребностям общения. По убеждению Балли, эти «потребности» и «нужды» и вызывают те самые языковые «тенден­ции», которые он описывает в своих книгах. Таким образом, если соссюрианское понимание природы языка вызывало у Балли жела­ние рассматривать язык как «автономную систему», то дальнейшее развитие идей Соссюра о статическом состоянии языка подрывало эту «автономную систему», выводило исследователя на широкую дорогу теоретических и практических разысканий как раз в той сфере, которая была теснейшим образом связана с языком как сред­ством выражения «мыслей и эмоций человека». Так, противоречие между идеалистическим пониманием природы языка и практиче­ским методом исследования языковых явлений обусловило извест­ную противоречивость утверждений Балли. Изолировав язык от носителей данного языка в одном плане, он попытался в другом плане тщательно изучить все функции и особенности языка в самой языковой среде. Отсюда противоречивые тезисы Балли и об авто­номности языковых фактов, и об их обусловленности потребно­стями общения («жизни»).

Подчеркивая, что язык является системой, Балли вместе с тем стремился показать, какие причины постоянно нарушают равнове­сие этой системы. Равновесие нарушается в процессе самой комму­никации. Говорящему обычно вовсе не безразлично то, о чем он говорит. Только в условно-абстрактном плане выражение «дважды два — четыре» может показаться совершенно нейтральным. Но ра­бочий, получивший днем за свой труд два франка и ожидающий получить столько же вечером, складывая эту сумму, вовсе не без­различно относится к цифре четыре, которая у него возникает. Поэтому для него «четыре» может передавать не только факт по­стоянного абстрактного соответствия (дважды два — четыре), но и нечто желаемое, важное, существенное. В процессе коммуникации нарушается «бесстрастное» соответствие слов, выражающих думы и чувства говорящего. По убеждению Балли, этот случай типичен для языка, когда последний рассматривается в процессе речи, т. е. в процессе реальной коммуникации [8]. Так намечалась иссле­дователем очень важная проблема: стилистическая окраска текста должна быть обнаружена не только тогда, когда текст насыщен всевозможными необычными словами или «оригинальными» по­строениями (в этом случае стилистическая окраска как бы сама дает о себе знать), но и в тех случаях, когда текст внешне кажется совсем нейтральным, а изнутри отмечен «взволнованным» отно­шением говорящего к самому смыслу высказывания.

Швейцарский лингвист задумал показать широкую сферу дей­ствия эмоционально-аффективных тенденций речи — в фонетике, в грамматике, в лексике, в ритмико-мелодическом рисунке предло­жения. Балли пристально изучал различные особенности слов и выражений, бытующих в разных языковых стилях. Одно и то же выражение — как. то может показаться поверхностному наблюда­телю— вовсе не оказывается одним и тем же. если, передавая логически единое понятие, оно облекается в разную языковую фор[9] му, причем различие этой последней воспринимается прежде всего в эмоционально-аффективном плане: e’en est fait de moi «я погиб» в «высоком» стиле речи, je suis perdu в том же значении, но в обычном разговорном языке, а затем, соответственно усиливая эмоциональ­ную окраску и «снижая» стили речи: je suis flambe (фамильярно), je suis fichu (еще более фамильярно), je suis foutu (арготическое сочетание) *.

В разных своих исследованиях Балли много сделал для изуче­ния эмоциональной окраски слов, словосочетаний и целых предло­жений. Но Балли все же можно упрекнуть в том, что он не отли­чает эмоциональных оттенков, присущих некоторым словам (таким,, например, как «младость» или «рожа»), от тех эмоциойально-оце- ночных значений, которые возникают лишь в определенном кон­тексте и которые самим словам не свойственны. Так, желая зло посмеяться над человеком, который упал в грязь, можно восклик­нуть «ну и чистый!», хотя вне данного контекста слово «чистый» не может иметь значения «грязный». Эмоционально-оценочное значение, возникающее в этом контексте и ассоциируемое со сло­вом «чистый», соединяется с этим словом только временно и слу­чайно; поэтому оно не может характеризовать объективное значе­ние самого слова. Между тем Балли не замечает этих различных типов эмоционально-аффективной окраски.

Слишком расширяя сферу эмоционально-аффективного в языке и в слове, Балли не учитывал, что слова прежде всего имеют пред* метно-логическое значение. Разумеется, в человеческом сознании предметно-логические значения слов часто окружаются своеобраз­ным эмоциональным ореолом, подобно тому как переплетается в самой логике объективное с субъективным. «Законы логики,— писал В. И. Ленин,— суть отражения объективного в субъективном сознании человека»[10]. Следовательно, взаимодействие объективного- с субъективным определено самим характером человеческого по­знания. Вместе с тем существенно подчеркнуть и зависимость субъективного от объективного, решающее зна­чение объективного для понимания самого субъективного. Поэтому и в слове эмоциональное (субъективное) оказывается в зависимом положении от предметно-логического (объективного) [11].

Балли казалось, что Соссюр был слишком последовательным «интеллектуалистом». Для того чтобы «исправить» в этом отноше­нии концепцию своего учителя, Балли стал развивать «учение об интеллектуальном и эмоциональном в языке» как бы с другой сто­роны — со стороны эмоционального «начала». В результате воз­никла иная опасность, не менее реальная, чем опасность «чисто интеллектуалистического уклона» [12].

На основе разграничения логического и чувственного (эмоцио­нального) в языке Балли стремится обосновать и свое понимание стилистики. Он прежде всего подчеркивает, что стилистика как важнейший раздел языкознания не имеет ничего общего с изучением стиля отдельных писателей. По мысли Балли, это различие опре­деляется прежде всего тем, что стилистика изучает «аффективную значимость явлений самого языка»[13], тогда как стиль отдельного автора должен исследоваться с эстетической точки зрения в лите­ратуроведении. Соответственно и стилистика как часть науки о языке как бы располагается между двумя полюсами: между грам­матикой, анализирующей логику языка, и той областью литератур­но-художественного выражения, которая относится к эстетике и литературоведению [14]. Если последние области знания интере­суются лишь индивидуальными особенностями языка того или иного автора, то стилистика как языковедческая наука изучает общие «аффективные категории», свойственные нашей речи вообще.

Стремясь пояснить свое понимание задач изучения стилистики языка в отличие от изучения стиля писателя, Балли анализирует пример из пьесы Ожье, в которой один из персонажей восклицает: Etes-vous toujours furieux contre votre panier регсё de gendre? «По- прежнему ли вы негодуете на вашего расточительного зятя?» Устойчивое словосочетание panier регсё «мот» (буквально «дырявая корзинка»; ср. русск. «бездонная бочка»), употребленное здесь атрибутивно («мот зять»>«расточительный зять»), является своеоб­разной аффективной стилистико-синонимической параллелью к слову prodigue «расточительный». Аффективное различие между словосочетанием panier регсё и прилагательным prodigue обнару­живается «в самом языке» и поэтому должно изучаться в стилистике. Вопрос же о том, как использует это выражение Ожье для речевой характеристики своего персонажа, насколько помогает или пре­пятствует слово созданию данного образа, относится уже к вопро­сам эстетическим и поэтическим и выходит за пределы лингвисти­ческой стилистики [15].

Хотя Балли несколько прямолинейно противопоставлял стили­стику и стиль, не учитывая, что не только общее существует в отдельном, но и отдельное проявляется через общее, однако в самом процессе разграничения стилистики и стиля Балли сделал много верных наблюдений. Стилистическая концепция Балли была полемически направлена против стилистической концепции Кроче и особенно Фосслера, которые отождествляли стиль и стилистику, либо сосредоточивая все свое внимание.на изучении особенностей языка отдельных писателей, либо, напротив, возводя эстетику в ранг «науки о выражении или общей лингвистики» [16]. Балли же стре­мился создать такую лингвистическую стилистику, которая имела бы значение для изучения всех сторон общенародного языка [17].

2

Более непосредственно к вопросам грамматики Балли подошел в своей последней большой работе — «Общей лингвистике и во­просах французского языка». По признанию самого автора, идеи этой книги вынашивались им в течение многих лет. Замысел иссле­дования возник в процессе преподавания французского языка нем­цам, в процессе чтения и истолкования французских текстов, в процессе их перевода на немецкий язык (как и обратно — немец­ких текстов на французский язык). Практические трудности, с которыми встречался автор, постоянно служили поводом для раз­мышлений о своеобразии грамматического строя каждого из изу­чаемых языков. Эти размышления, основанные на богатом опыте наблюдений, помогли автору сформулировать целый ряд своих собственных положений, хотя и относящихся к грамматическому строю прежде всего французского языка, но вместе с тем имеющих и более общее лингвистическое значение.

В упомянутой книге Балли исследует две большие проблемы: проблему выражения (la theorie de l’enonciation) и то, что вслед за Соссюром он называет техникой соотношения означающих и озна­чаемых знаков. Однако и то, и другое нужно Балли прежде всего для установления общих принципов синхронной теоретической грамматики языка.

Свое понимание грамматики Балли стремился сформулировать прежде всего негативно. Уже в 1928 г. на первом всемирном кон­грессе лингвистов в Гааге, выступая вместе с Сеше по вопросу о том, как следует строить «полную практическую грамматику ка­кого-либо языка», Балли выдвинул два негативных условия: 1) грам­матика не должна быть исторической, 2) она не должна быть и психо­логической. Настоящую грамматику следует строить на основе строгой разработки технических знаков, употребляемых в самой грамматике [18]. Позднее, переиздавая свою книгу «Язык и жизнь» и подчеркивая, что она является своеобразным введением в другое исследование — «Общую лингвистику и вопросы французского языка», — Балли писал, что последнее содержит в себе более спе­циальный и более «технический» анализ грамматики [19]. Мы уже знаем, как понимал Балли первое условие («грамматика должна быть не исторической, а синхронной»); присмотримся теперь к тому, как он истолковывал второе условие, переходящее в пози­тивное требование (технические знаки грамматики).

Для Балли характерно чрезвычайно широкое — неправомерно широкое — понимание грамматики. Если говорящий, рассуждал Балли, произносит «дайте» и при этом жестом указывает на пред­мет, который следует ему дать, то жест говорящего в этом случае выступает как своеобразный актуализатор, который как бы вклю­чается в цепь различных средств, в одинаковой степени служащих грамматике (§ 125). По мнению Балли, для грамматиста в равной мере существенно и то, в какую грамматическую форму облекается данный глагол («дайте»), и то, с какой интонацией он произносится, и то, каким жестом он сопровождается или не сопровождается в устной речи, и т. д. Как мы увидим ниже, все эти средства, сами по себе очень важные, ставятся Балли в один ряд, между ними не устанавливается качественного различия.

Балли разработал своеобразную теорию грамматических актуа- лизаторов. Согласно этой теории, в аналитических языках слова при передвижении из «языка» в «речь» всегда наделяются теми или иными актуализаторами. Следовательно, слово без того или иного актуализатора существует лишь в абстракции; в речевом же по­токе, в общении людей, слова всегда сопровождаются определен­ными актуализаторами. Так, слово arbre «дерево» в речи высту­пает то как ГагЬге (артикль 1е актуализирует существительное arbre), то как cet arbre (местоимение cet выполняет эту функцию), то как un grand arbre (актуализаторами являются неопределенный артикль un и прилагательное grand), то как arbre genealogique «ро­дословное дерево» (актуализатором служит только прилагательное genealogique), и т. д.

По мысли Балли, актуализаторы могут быть не только прямо выраженными (эксплицитными), но и подразумеваемыми (имплицит­ными). В предложении void votre soupe, mangez! «вот ваш суп, ешьте!» глагол mangez как бы подразумевает mangez la--mangez votre soupe «ешьте его=ешьте ваш суп». Актуализаторы в этом слу­чае хотя и не выражены прямо, но весьма существенны для пони­мания смысла предложения. Балли описал целую систему различ­ного рода актуализаторов, показав тонкие оттенки между ними.

По мнению швейцарского лингвиста, во флективных языках слово меньше нуждается в опоре на внешний актуализатор, так как сама флексия слова служит своеобразным актуализатором. Вследствие этого и в аналитических языках части речи, в большей степени сохранившие свои флексии (например, глагол), меньше зависят от актуализаторов, чем те части речи, которые не сохранили или почти не сохранили флексий (например, имя существительное) и поэтому вынуждены постоянно взаимодействовать с анализа­торами (§ 121). С исторической точки зрения, речь (parole)^ пред­шествует языку (lanpue), тогда как в плане синхронной грамматики Балли устанавливает обратную последовательность: сама «речь» актуализирует слово и тем самым переводит его из «языка» в «речь». В этом случае речь как бы оказывается вторичным фактором (§ 120).

Можно утверждать, что учение Балли об актуализаторах при­вело его к отрицанию самостоятельности отдельного слова, точно так же как предположение о несамостоятельности отдельного слова в аналитических языках неизбежно влекло ученого к заключению, что слово как реальная языковая единица не существует вне опре­деленного актуализатора, без опоры на тот или иной актуализатор. Arbre само по себе обычно не встречается в языке, поэтому оно и не существует как слово* но Г arbre, опирающееся на актуализатор (артикль), уже перестает быть словом в собственном смысле слова; оно выступает как более сложное целое, как «синтаксическая моле­кула» (§ 468). Основываясь на подобных доводах и примерах, Балли стремится показать не только несамостоятельность имен существи­тельных, но и несамостоятельность глаголов (их зависимость от окончаний и местоимений; § 491 и сл.), прилагательных (их зави­симость от существительных и глаголов; § 484 и сл.), наречий (их зависимость от глаголов и прилагательных; § 488 и сл.) и т. д. При этом одни части речи выступают в функции своеобразных ак­туализаторов других частей речи.

Нельзя согласиться с Балли, когда он отрицает, реальность существования отдельного слова. Сложность членения «речевого потока» вовсе не означает еще, что отдельные слова не существуют. Балли показывает взаимодействие слов в речевом потоке, нр само это взаимодействие было бы невозможно, если оно не основыва­лось на взаимодействии реальных языковых единиц — слов. Ко­нечно, наряду со словами в жыке имеются столь же реальные и другие языковые единицы — словосочетания и предложения, — но само наличие этих более сложных языковых единиц или единств не может и не должно привести к отрица­нию реальности существования отдельного

слова. Как мы увидим ниже, Балли, отрицая наличие в языке отдельных слов, все же не соглашается с Брюно, который по-своему оказывается более последовательным и берет под сомнение реаль­ность существования не только слов, но и отдельных частей речи в аналитических языках. Так, теоретические и практические труд­ности разграничения слов приводят к ошибочному отрицанию реальности самих этих слов [20].

Отрицание реальности отдельного слова у Балли вовсе не слу­чайно. В конечном счете оно было обусловлено общеметодологи­ческой концепцией автора, о которой речь шла выше и согласно которой язык, а вместе с ним и отдельные слова являются системой «нематериальных знаков».

К учению Балли об актуализаторах самым тесным образом примыкают и другие разделы его книги, повествующие "О трамма- тической транспозиции (§ 179 и сл.), о виртуальных знаках (§ 110 и сл.), о гипостазе (§ 257 и сл.), о линейности (§ 215 и сл.), о поли­семии (§ 299 и сл.) и т. д. Во всех этих случаях нельзя не обнару­жить стремления автора расширить границы собственно грамма­тических явлений, обратить внимание на то, чего часто не заме­чают традиционные грамматические описания, подчеркнуть значе­ние сложной проблемы взаимодействия грамматики и контекста высказывания, грамматики и интонации, грамматики и фонологии.

Вместе с тем, изучая все эти трамматические явления, Балли продолжает развивать свою старую заветную идею, согласно кото­рой в языке постоянно борются тенденции к «экспрессивности» с тенденцией к «стандартизации языковых средств и категорий». Транспозиция и все связанные с нею процессы, обусловливая по­стоянное движение внутри частей речи, неизменно поддерживают языковую Экспрессивность.

Изучая «технику языковых знаков», Балли то и дело обращается к старой своей теме «язык и жизнь» и стремится показать влияние «жизненной ситуации» и особенностей «речевого общения» на кон­струкцию тех или иных грамматических оборотов. В восклицании Mattre! «Господин»! по аналогии с восклицанием Monsieur Dupon! «Господин Дюпон»! отсутствие актуализирующего артикля как бы компенсируется ситуацией и интонацией, которые сами выступают в роли актуализаторов. То, что представляется особым случаем для слов данного типа (maitre!), выступает как обычное явление, например, в императиве viens! «приди!», в котором отсутствие личного местоимения закономерно. Особый характер актуализа- торы приобретают в письменном языковом стиле, в котором назва-

ния типа Traite de chimie актуализируются контекстом примерно так: «это химический трактат», «перед вами книга по химии» (§ 477). Оказывается, что «технике языковых знаков» вовсе не безразличны те условия, в которых функционирует язык. Так, тезис «язык и жизнь» вновь и вновь опровергал тезис о полной «автономности техники языковых знаков».

Наряду с проблемой актуализаторов Балли столь же широко разработал и проблему грамматической транспозиции (§ 179 и сл.). Так называл Балли случаи самых различных функциональных переходов одних частей речи и одних предложений в другие части речи и другие предложения в языках аналитического строя [21]. В отличие, однако, от Брюно, который в своей книге «Мысль и язык» на основе сходных наблюдений пришел к отрицанию частей речи в аналитических языках, Балли настаивает на другом тезисе: он убежден, что сама транспозиция доказывает существование частей речи (§ 196)[22], и, хотя грамматические границы между ча­стями речи в аналитических языках очень подвижны, задача линг­виста заключается в том, чтобы тщательно описать и проанализи­ровать основные типы взаимоотношений между частями речи. Балли и попытался это сделать, основывая свои наблюдения прежде всего на данных устной разговорной речи.

В своих интересных и тонких конкретных наблюдениях над языком аналитического строя Балли, как мы уже подчеркивали, слишком расширил объем и сферу грамматики языка. Часто то, что определяется ситуацией, столь важной в разговорной, особен­но диалогической речи, Балли относит к грамматике, не отличая собственно грамматические явления от факторов, которые способ­ны влиять на грамматику, но которые к грамматике в собственном смысле этого слова не относятся. Так, Балли часто включает в грамматику таких спутников^ устной речи, как жесты или инто­нацию, и хотя проблема взаимоотношения грамматики и интона­ции очень существенна, все же нельзя согласиться с Балли, когда он ставит в один ряд все эти различные категории (мы уже не го­ворим о жестах, не имеющих отношения к грамматике, хотя и мо­гущих оказывать влияние на те или иные грамматические построе­ния устной речи).

Следует подчеркнуть одну общую, очень типичную черту, ха­рактерную для всех грамматических рассуждений Балли, для его грамматического метода: швейцарский лингвист обычно гораздо острее видит то, что сближает разные грамматические явления и категории в системе языка, чем то, что их разъединяет, что составляет специфику каждого явления и каждой категории, несмотря на все их внешнее сходство. Данную особенность грамма­тического метода Балли можно было бы проиллюстрировать мно­жеством примеров. Приведем лишь два примера, из которых один относится к истории французского языка, а другой — к его совре­менному состоянию.

В нескольких местах своей книги Балли в разных связях воз­вращается к вопросу о том, что латинское склонение имен суще­ствительных типа lupus, lupo, lupi, luporum грамматически как бы соответствует французскому аналитическому беспадежному типу le loup, au loup, du loup, des loups, в котором артикль или сочета­ние артикля с предлогом выполняют «ту же функцию», какую не­когда были призваны осуществлять латинские именные флексии, не сохранившиеся в романских языках (§ 412, 471 и др.). Балли тонко показывает то, что сближает аналитические средства французского языка с флективными возможностями латыни, но при этом он почти не замечает того, чем те и другие грамматические категории отличаются друг от друга. Между тем эти отличия в чисто грамматическом отношении не менее существенны, чем сход­ства. Балли же акцентирует в аналогичных случаях прежде всего сходства. Не имея возможности осветить в настоящих строках под­нятую здесь большую проблему, подчеркнем лишь простейшие факты, хорошо известные и самому Балли: лат. lupus одновременно соответствует и фр. le loup. и фр. un loup, не говоря уже о более общем вопросе — о различии' границ отдельного слова в двух названных языках. Следовательно, латинские флексии не только напоминают французские предлоги и фран­цузский артикль (как думал Балли), но и отличаются от по­следних.

Метод сближения разных грамматических явлений широко применяется Балли и в синхронной системе языка. Таковы, на­пример, его сближения сложных слов и словосочетаний (§ 414), функции суффиксов с функцией прилагательных (§ 372) или функ­ции артикля с различными другими детерминативами — местоиме­ниями, прилагательными (§ 373) и т. д. Балли сближает и функцио­нально отождествляет un certain bourgeois «некий буржуа» и un bourgeois «какой-то буржуа, некий буржуа», le present arrete «дан­ное постановление» и cet arrete «это постановление» и т. д. (§ 373). Несмотря на смысловую близость каждой такой «пары», граммати­чески они совсем не тождественны. Однако грамматиче­ское различие между ними — хотя бы в плане неоднород- пости самой грамматической детерминации — у Балли остается невыясненным и неописанным.

Между тем для глубокого изучения синхронной системы языка одинаково важно видеть как то, что функционально сближает раз­ные грамматические явления, так и то, что их разделяет. На наш взгляд, следует признать неправомерным и противоположный лингвистический метод исследования, который основывается лишь на анализе языковых дистинкций, не учитывая того, что объеди­няет хотя и разные, но соприкасающиеся между собой граммати­ческие явления. Для того чтобы правильно представить себе грам­матическую систему любого языка, следует подвергнуть одинаково тщательному исследованию как «функциональные схождения» раз­ных грамматических категорий, так и специфику каждой отдельной такой категории в ее взаимодействии с другими категориями в системе языка. Все это очень существенно для проблемы грамма­тического метода исследования. Балли же интересуется почти ис­ключительно «функциональными схождениями», оставляя в сто­роне вопрос о различии между грамматическими средствами, иногда лишь внешне напоминающими друг друга [23].

Очень содержательны те разделы книги, в которых Балли уда­лось показать противоборство разных тенденций в системе совре­менного французского и.зыка. Несмотря на преобладание тенденции к прямому порядку слов («прогрессивная последовательность» по Балли), исследователь обнаруживает, что в структуре отдельных словосочетаний и особенно в структуре слова порядок последова­тельности морфем может быть иным (prevoir «предвидеть» — общая категория, выраженная префиксом, предшествует значению про­стого глагола voir «видеть»; следовательно, наблюдается явление антиципации, противоречащее прямой последовательности слов в предложении; § 319). Как ни старается Балли ограничить борьбу этих тенденций в языке рамками современной эпохи, ему постоянно приходится обращаться к истории (§ 354, 402 и мн. др.), для того чтобы выяснить происхождение и характер самих языковых тен­денций. Тем самым Балли практически показывает несостоятель­ность тезиса («независимость синхронии от истории языка»), кото­рый он все же упорно продолжает защищать теоретически.

Следует особо отметить очень интересные соображения Балли о трех видах связи слов в предложении (вместо обычных двух — сочинительных и подчинительных; § 61 и сл.). Новыми и смелыми, хотя и спорными, являются рассеянные по всей книге отдельные опыты установления связи между грамматической структурой фран­цузского языка и особенностями его фонологии. Своеобразно по­казано, какими способами язык выходит из затруднений в случаях, когда аналитические построения, пришедшие на смену флектив­ным, сами оказываются порой двусмысленными (§ 427 и сл.).

Значительно менее оригинален Балли там, где он рассуждает об общих закономерностях развития языка, о природе языкового знака. Принимая положение Соссюра о том, что язык является «системой нематериальных и немотивированных знаков», Балли стремится лишь несколько ограничить сферу немотивированных знаков за счет расширения сферы мотивированных слов (§ 200 и сл.). Эту сложную проблему Балли сводит, однако, к звукоподражатель­ным словам, наивно предполагая, что звукоподражательные слова суживают область немотивированных знаков. Балли не понял, что соотношение мотивированного и немотивированного в языке не сводится в действительности к соотношению физиологического (звукоподражательно-мотивированного) и социального,, что в са­мом языке как явлении всецело общественном следует искать причины того, почему одни элементы языка представляются нам мотивированными, тогда как другие — немотивирован­ными. Только история языка, которую отвергает Балли для по­строения своей синхронной грамматики, может помочь осветить эту сложнейшую лингвистическую проблему. Что касается частных наблюдений Балли о соотношении «произвольного знака» и тен­денции французского языка к простому слову (§ 566 и сл.), то они весьма поучительны.

В ряде общих вопросов истории и теории языка Балли зани­мает позицию скептика. Он сомневается, можно ли говорить о прогрессе в развитии языка, хотя и оговаривается, что трудности, приводящие к невозможности утвердительно ответить на этот во­прос, определяются не столько тем, что прогресса действительно не существует, сколько «несовершенством наших методов» иссле­дования языка [24].

Мало убедительным оказывается Балли в тех случаях, когда рассуждает о так называемом столкновении в новых европейских языках «тенденции к коммуникации» и «тенденции к экспрессивно­сти» выражения. Первая тенденция, по мнению Балли, всегда при­водит к языковым «упрощениям», вторая — к языковым «осложне­ниям», к языковому «разнообразию» [25]. Об этой «стандартизации языка» Балли пишет и в предлагаемой вниманию читателя книге (§ 595 и сл.). У Балли получается так, будто бы «логическая функ­ция» языка все время упрощает, схематизирует язык и только его «аффективная функция» время от времени вновь оживляет нашу речь. В действительности, богатое мышление человека требует

для своего выражения не менее сложного и разнообразного языка, чем наши чувства; поэтому намерение Балли связать выразитель­ные возможности речи только «с нашими чувствами» никак не может быть признано удачным.

Несостоятельность теории «экономии человеческих усилий» в свое время была прекрасно показана марксистами. Между тем Балли именно с помощью этой теории стремится объяснить «упро­щения языковых форм» в процессе развития языка (§ 595). Попытка связать «языковые упрощения» с рационализацией в современной! промышленности оказалась настолько натянутой и вульгарной, что сам Балли, вступая в противоречие с самим собой, в конце книги (§ 597 и сл.) пришел к отрицанию этой мнимой связи: «упрощаясь» в одном, язык непрерывно и постоянно осложняется в другом.

Наконец, нельзя согласиться еще с одной схемой Балли, со­гласно которой французский язык «стремится к ясности и абстракт­ности», а немецкий — к «конкретности» и «точности» (§ 593 и сл.). В конце книги данное заключение звучит тем более странно, что в начале своего исследования (§ 6) сам автор зло высмеивает тех лин­гвистов, которые в одном языке усматривают большую логичность или большую ясность, чем в другом. Всякий язык по-своему стре­мится к ясности и точности, и было бы странно предполагать обратное. Для того чтобы обосновать свой тезис, Балли пришлось прибегнуть к таким надуманным соображениям, согласно которым французский язык будто бы выражает «покой» («отсюда» — sic! — абстрактность), а немецкий язык передает «движение» («отсюда» точ­ность). К счастью для автора, эти рассуждения лишь минимально повлияли на общее грамматическое построение его книги*.

Как мы видим, книга Балли — работа неровная. В ней не все освещается ясно и убедительно. Ряд теоретических положений Балли для нас неприемлем. И все же анализ языкового материала в этой монографии дан хотя иногда и спорно, но очень остро и интересно. Уменье всесторонне, глубоко и тонко исследовать кон­кретные языковые явления, связывать, казалось бы, разрозненные языковые факты в единое и стройное целое, замечать такие «дви­жения языка», мимо которых равнодушно проходят менее одарен­ные авторы,— все эти качества присущи труду выдающегося швей­царского лингвиста. Работа Шарля Балли занимает одно из самых видных мест среди зарубежных исследований по теоретической грамматике последних двух десятилетий **.

____________ Р. Будагов.

* Впрочем, эти рассуждения Балли имели воздействие на многих совре­менных структуралистов. См., например, работу V. Br0_Lndal, Le frangais— langue abstraite, Copenhague, 1936.

** Написанная весьма своеобразно, книга Балли представила немало труд­ностей для переводчиков и редактора: очень большое количество новых и не при­нятых в других лингвистических трудах терминов, необычные сравнения и неожи­данные отступления — все это осложняло работу.

Настоящая книга целиком является плодом моей преподаватель-' ской деятельности в университете; но то, что послужило ее от­правной точкой, было весьма скромно. В процессе объяснения слу- шателям-иностранцам французских текстов и совместного с ними перевода немецких мне, естественно, приходилось заставлять их размышлять над трудностями, с которыми они сталкивались, и над различиями, которые они устанавливали между обоими языками. Постепенно эти разрозненные наблюдения приняли форму общих впечатлений, а последние, в свою очередь, позволили нам разгля­деть глубоко коренящиеся и совершенно отличные друг от друга тенденции французского и немецкого языков. После этого объяс­нение текстов и перевод их перестали быть самоцелью и превра­тились в практическое средство уточнения общих взглядов.

Но это не все: следуя правилу, что всякое различие предпола­гает существование общих свойств, нужно было исследовать разли­чия между французским и немецким языками в свете основ всей речевой деятельности. Поэтому мне пришлось прибегнуть в своих лекциях к положениям общего языкознания, которые я излагал в других курсах. Наконец, этот чисто экспериментальный и индук­тивный метод, от которого я никогда не отказывался, потребовал приведения всего в более строгий порядок: результатом этого и явился настоящий труд. При этом в силу вещей основные поло­жения проблемы здесь переместились: вначале идут общие основы и проблемы метода, которые затем распространяются на более частный предмет настоящей книги. Впрочем, общие положения, содержащиеся в первой ее части, не претендуют на создание за­вершенной системы: я предпочел разработать более подробно две основные темы, из которых фактически вытекает все остальное: теорию высказывания и технику материальных знаков (или означающих) в их соотношении со значениями (или озна­чаемыми). Однако эти общие положения ни на один момент не заставляли меня терять из виду конечную цель, а именно характе­ристику современного французского языка: поэтому-то француз­ский язык и используется мной неуклонно для иллюстрации об­щих правил. Вот почему данная работа, вопреки первому впечат­лению, представляет собой единое целое, и я прилагал все усилия к тому, чтобы у читателя сохранилось связное представление при всем разнообразии отдельных деталей книги.

Настоящее издание, задержавшееся из-за известных событий, выходит лишь спустя несколько лет после того, как разошлось первое. Однако нет худа без добра: вместо того чтобы ограничиться исправлением отдельных деталей, я получил возможность целиком переработать важнейшие части книги и сделать из нее, со многих точек зрения, новую книгу. Следы переработки можно увидеть почти всюду; вряд ли найдется хоть одна страница, куда не было бы внесено то или иное изменение или добавление. Основы системы, конечно, остались неприкосновенными, руководящие мысли не изменили своего направления, и переработка не дезориентирует читателя, знакомого с книгой в ее первом издании; возможно, ему даже будет приятно заметить большую связность изложения и спаянность частей. Это объясняется тем, что план книги был пере­строен, так как характеристику французского языка хотелось больше оттенить на фоне картины основ общей лингвистики; в ре­зультате некоторые замечания, ранее включенные в описание фран­цузского языка, после переноса их в первую часть приобрели свое подлинное значение. Эти общелингвистические положения, с по­мощью которых была сделана попытка осмыслить французский язык, теперь систематизированы и дополнены несколькими новыми выводами. В результате объем книги увеличился на одну четверть. И хотя вследствие этого точка равновесия между общими положе­ниями и специальным исследованием слегка сместилась, но само равновесие не нарушилось.

Исследование, как и раньше, строилось с расчетом создать единое целое, отдельные элементы которого были бы связаны между собой, и многочисленные ссылки, служащие комментариями к специальным выводам, преследуют цель уплотнить сеть, стянув как можно больше ее петли. Конечно, это может показаться утоми­тельным тому, кто пожелал бы прочитать книгу сразу, за один присест, но зато оправдывается стремлением дать книгу, способ­ствующую изучению отдельных вопросов.

Состояние моего зрения, которое уже несколько лет лишает меня возможности выполнять работу, связанную с чтением и пись­мом, не позволило бы переиздать книгу, если бы мои преданные друзья, к числу которых я отношу в первую очередь моего дорогого ученика Адольфа Риби, а также Якова Юда и Леопольда Готье, не попытались найти выход из затруднительного положения. Их

усилия не пропали даром: благодаря их успешным заботам я полу­чил возможность обратиться к сотрудничеству молодого выдающе­гося языковеда, бывшего недавно моим учеником, Жана Маньена, который помог мне в перестройке плана и в редактировании, про­явив при этом терпение, такт и компетенцию, заслуживающие вся­ческих похвал. Кроме того, он совместно с Готье и Риби правил всю корректуру. Весьма ценной поддержкой был для меня и тот дру­жеский интерес, который всегда проявлял к переизданию моей работы Вальтер Вартбург. Наконец, щедрая субсидия общества «Pro Helvetia» и бескорыстное отношение издательства А. О. А. Франке обеспечили выход этой работы в свет, несмотря на труд­ности, связанные с текущими событиями.

Прошу всех тех, кто помогал мне в работе, принять изъявления моей глубочайшей признательности.

Ш. Балли.

Женева, 12 сентября 1944 г.