В. Скаличка О ГРАММАТИКЕ ВЕНГЕРСКОГО ЯЗЫКА

Грамматика.—128;Потенциальиость.—128—129; Структурализм.—129; Другие системы.—129; Форма и функция.—129; Морфология я синтаксис.— 130; «Типология».—130; «Характеристика».—134; Морфема и сема.—135; Одна сема или две?—138; Корреляция и реляция.—141; Нулевая морфе­ма.—141; «Meinung» и «Bedeutung».—143; Система падежей.—144; Описа­тельная грамматика.—148; Морфонология.—148; Соединение сем.—149; Омосемия.—150; Омонимия.—151; Факты и система.—152; Дифферен­циация.—153; Оппозиции в венгерском языке.—162; Оппозиции в фин­ском языке.—172; Оппозиции в чешском языке.

Под грамматикой я, следуя Р. Якобсону *, понимаю все {за исключением фонологии), что относится к сфере языка.

В грамматике стилистические варианты еще важнее, чем в фонологии. В данной работе нас будет интересовать лишь продуманный и отработанный стиль.

Но даже при таком ограничении грамматики ее содержание очень богато и сложно. Поэтому вопросы семантики затраги­ваются нами лишь в редких случаях. В первую очередь нас интересуют формативные элементы, то есть именно то, что обычно называют грамматикой.

Для правильного суждения о структуре венгерского языка необходима более или менее стройная грамматическая теория. Однако на первый взгляд грамматика представляет собой сплошной хаос. Как разобраться в этом хаосе? Здесь большую помощь может оказать работа Вилема Матезиуса о потенциаль­ности языковых явлений. Он первый указал на важное значе­ние потенциальности как в фонетике, так и в грамматике (в осо­бенности для решения проблемы слова). Значение этой работы трудно переоценить.

Идея потенциальности необходима каждому исследователю, изучающему грамматику с функциональной и структурной точек зрения. Эта точка зрения впервые была сформулирована Соссюром и Бодуэном де Куртенэ, но до сих пор чаще всего при­менялась в фонетике (в так называемой фонологии).

Структурная лингвистика учит, что все явления в языке существуют только в оппозициях (в противопоставлениях) другим явлениям. Эти оппозиции, конечно, нельзя обнару­жить непосредственно. Поэтому объективное доказательство некоторых утверждений бывает часто весьма затруднительным. Провести его можно различными способами:

1. В пределах одного языка. Если в двух или более фактах отражается одна и та же тенденция, то можно предположить, что такая тенденция существует. Так, например, можно сде­лать предположение о существовании различия между семан­темами и формальными элементами, поскольку об этом сви­детельствуют многие моменты: семантемы длиннее, редко имеют синонимы и омонимы; семантемы не могут выступать в функции формального элемента. Напротив, формальный элемент короче и очень часто имеет синонимы и омо­нимы.

2. При сопоставлении с другими языками. Например, истинное соотношение личных местоимений л, ты, мы, вы в европейских языках можно — и мы надеемся это доказать — правильно понять только при сопоставлении с другими язы­ками (в первую очередь с такими языками, в которых имеются так называемые эксклюзивные и инклюзивные формы). Поэто­му наряду с венгерским языком в данной работе рассматри­ваются и другие языки, в первую очередь финский, чешский и турецкий.

Логическим принципом в языке, о котором мы говорили выше, является выделение в грамматике формы и функции. Уже неоднократно указывалось на то, что форма и функция в грамматике тесно связаны, что их никак нельзя разделять. Однако при логическом анализе можно разграничить области значения и формы. Но, как мы уже говорили, нам необходимо найти объективное лингвистическое доказательство реального существования в языке противоположности между значением и формой. Мы попытаемся найти такое доказательство. Однако нам все же кажется, что любая попытка в этом направлений обречена на неудачу.

Отправным моментом для иной классификации является

слово. В этом случае грамматику делят на учение о единицах, меньших, чем слово, и на учение о единицах, более крупных, чем слово. Такова точка зрения грамматистов старой школы, которой придерживаются многие и в наше время. Необходима заметить, что она отнюдь не лишена основания. Бесспорно, что в различных языках слово оформляется по-разному. Из всех семем (предложение, слово, морфема и т. д.; термин «семема» мы употребляем в понимании Норейна, то есть как любое грам­матическое единство) слово выделяется наиболее отчетливо, во всяком случае, в европейских языках. Однако и это под­разделение является чисто механическим. Слово — очень важ­ная, может быть важнейшая, но не единственная семема. Само слово, например, состоит из морфем, но и морфема, как мы покажем ниже, состоит из еще более мелких единиц. В свою очередь из простых предложений создаются сложноподчинен­ные предложения и т. д. К тому же классификация слов часто бывает непоследовательной. Как рассматривать конструкции типа pater scribit и scribo, которые построены одинаковым образом? Следует ли отнести одну из них к морфологии, а дру­гую к синтаксису? Мы полагаем, что нет оснований делать подобное априорное разделение.

Другая грамматическая система построена на основе так называемой типологии. Об этой системе немало дискутировали в XIX в. Большое внимание уделялось при этом так называе­мым урало-алтайским языкам, в том числе венгерскому языку. Типология выходит за рамки отдельного языка и пытается дать общую характеристику одному языку в его отношении к дру­гим. Представители типологической школы исходят прежде всего из организации слов и предложений. Еще со времени братьев Шлегелей лингвисты наблюдали, что в одних языках, например в ряде индоевропейских, слова изменяются с помощью небольших формативов, или так называемых окончаний, в других языках используются одни и те же более или менее самостоятельные аффиксы, а в третьих слова не имеют никаких флексий и т.

1. Изолирующий (примером может служить китайский язык); так был назван нефлектирующий языковой тип, в кото­ром единственным морфологическим средством является соче­тание корнеслов.

2. Агглютинирующий (например, турецкий язык); _здесь формальными элементами являются аффиксы, свободно соеди­няемые с основой.

3. Полисинтетический (к нему относят языки американских индейцев); он характеризуется тем, что семантически важные элементы (например, прямое дополнение) выражаются слит­ными формами.

4. Флективный (индоевропейские и семитские языки); сюда относятся языки, в которых формальные элементы тесно соеди­няются с основой, а чередование звуков воспринимается также как формальный элемент или где формальные элементы выра­жаются одной или несколькими прочно связанными формами.

Некоторые авторы выделяют еще и другие хины языков, например аналитический тип языка, очень похожий на изоли­рующий языковой тип, затем основоизолирующий тип и т. д.

Преимущество такой трактовки грамматики состоит в том, что в этом случае оперируют весьма значительным количеством языков.

Вся языки созданы одним и тем же человеческим разумом. «Toute langue est une variation sur le grand theme humain du langage». («Любой язык — это вариация большой человеческой темы, языка вообще».— Delacroix, Anal. 10.) Все языки — даже самые непохожие — очень близки друг другу. Своеобра­зие каждого из них отчетливо проявляется только при сравне­нии с другими языками. Однако при тех методах, которыми пользовались представители типологической лингвистики, такое сопоставление скорее играло отрицательную роль. Какой- либо язык считался агглютинативным потому, что для него «характерна» агглютинация, то есть именно это явление отли­чает его от других языков.

Некоторые лингвисты-типологи, в первую очередь Г. Вин­клер, ошибочно полагали, что языковой тип является чем-то неизменным, и поэтому при одинаковом или сходном типе язы­ков генетическое родство языков считалось доказанным. Дейст­вительно, нельзя отрицать, что грамматической системе при­сущ известного рода консерватизм, однако можно найти также и примеры коренного изменения языковой системы (западно­европейские языки, китайский язык). Идея взаимосвязи между типологическими и генетическими фактами значительно поко­лебала престиж типологии. Поскольку, например, угро-финские языки в их совокупности считались агглютинирующими, скеп­тикам, указывавшим на существование в лапландском и неко­торых балто-финских языках внутренней флексии, удалось дискредитировать теорию в целом.

Главной причиной того, что типология не добилась сколько- нибудь значительных успехов, является отсутствие у нее проч­ной теоретической базы. Важнейшим моментом считалась организация слов и предложений, однако наряду с этим опира­лись и на некоторые иные бросающиеся в глаза признаки: моносиллабизм, инкорпорацию, внутреннюю флексию и т.

Действительно, в языках обнаруживаются некоторые соот­ветствия этим старым типам; эти последние все еще могут быть использованы для поверхностного описания какого-либо язы­ка. Бесспорно и то, что краткость флексий создает благоприят­ную почву для их омонимии и синонимии; справедливо и то, что альтернация, если она часто встречается, также может использоваться функционально («внутренняя флексия»). Не подлежит также сомнению, что в соответствии с этими и сход­ными с ними структурными закономерностями, вероятно, можно выделить несколько языковых типов. Однако это уже последний вопрос при исследовании грамматической структуры.

Без изучения отдельных грамматических фактов и, кроме того, без учета структурных закономерностей «морфологическая клас­сификация» языков является субъективной и преждевременной. Об этом свидетельствует совершенно бесплодная полемика между лингвистами-типологами о количестве «языковых типов» и их структурных особенностях.

В XX столетии типологическая теория пошла по ложному пути. О типах языкового строя можно прочитать прежде всего в различных курсах «Введения в языкознание». Этот вопрос излагается в них всегда одинаково или с незначительными отклонениями и очень часто в полуироническом тоне (ср., напри­мер, Б л^у м ф и л д, стр. 209; X о р г е р, стр. ИЗ и сл.; О б е р- пфальцер, стр. 66; С е т э л е, стр. 33 и сл.). Интересную попытку поставить типологию на твердую почву сделал Сепир. Он правильно отмечает (стр. 127 и сл.), что языковые системы весьма многообразны, а различия между ними — лишь коли­чественного характера. Однако и Сепир в своей теории слишком подчеркивает различия между языками, не учитывая в доста­точной степени самостоятельности системы отдельного языка. То же самое следует сказать и о разделении Ф. Н. Финком язы­ков на сочиняющие (anreihende) и подчиняющие (unterordnende) (а, стр. 244 и сл.).

Современная лингвистическая теория чаще всего решитель­но отвергает типологию в целом. Однако нельзя отрицать, что на практике типология иногда оказывается полезной. Любой лингвист, который хотя бы даже поверхностно изучает различ­ные языки, не может отделаться от весьма субъективного впе­чатления, что, скажем, у так называемых агглютинирующих языков очень много общих черт, отличающих их от языков «флектирующих».

Даже авторы, отрицающие типологию, прибегают к ней при описании отдельных языков. Так, например, А. Мейе во введении к сборнику «Les langues du monde» на стр. 1 пишет: «La trop fameuse classification en langues isolantes, agglutinan- tes et flexionelles ne se laisse pas poursuivre exactement, et pour autant qu’elle se laisse formuler, elle n’a ni portee scientifique ni utilite pratique. La seule classification linguistique, qui ait une valeur et une utilite, est la classification genealogique» («Широко известную классификацию языков на изолирующие, агглютинирующие и флектирующие нельзя провести с доста­точной точностью, и в том виде, в каком ее можно сформулиро­вать, она не представляет научной ценности и практически бесполезна. Единственная лингвистическая классификация, которая ценна и полезна,— это генеалогическая классифика­ция»). Но в той же самой работе (стр. 344) он замечает: «...1е caucasique meridional est intermediate entre le type flexionel indoeuropeen et le type turc ou finno-ougrien a caracteres toutes autonomes» («...южнокавказские языки по своему совершенно автономному характеру относятся к типу, занимающему про­межуточное положение между флективными индоевропейскими языками и тюркским или финно-угорским типом»). Но и лингви­сты, критикующие типологию, отнюдь не безупречны. Очень часто они (например, Хоргер, стр. 114) высказывают мысль о том, что в связи с многообразием различий между языковыми системами каждый язык имеет свой «тип», другими словами, что количество различных языковых типов бесконечно. В совре­менном языкознании вся проблема трактуется иначе. Здесь можно провести известную параллель с фонологией. В фоноло­гии представлено множество различных систем. Вполне вероят­но, что каждый язык имеет свою оригинальную систему. Однако, разумеется, существуют и определенные пределы. Так, мы знаем, что некоторые системы невозможны или, во всяком слу­чае, встречаются очень редко. Следовательно, количество веро­ятных систем велико, но не бесконечно. Комбинации, в которых объединяются определенные структурные возможности, можно назвать фонологическими типами. С этих позиций была посту­лирована фонологическая типология. Вероятно, нечто подобное характерно и для грамматики. Здесь также следует различать систему и тип. Грамматические системы отдельных языков так­же несколько отличаются друг от друга. Но и в этом случае возможность вариаций ограничена благодаря наличию опре­деленных закономерностей, что мы и надеемся доказать в даль­нейшем. Следовательно, в грамматике также можно наметить определенные типы, хотя, конечно, и не в таком примитив­ном виде, как это представляла себе старая типологическая школа.

Для структурного изучения отдельного языка важны работы также и другого направления, а именно работы, посвященные характеристике определенного языка. Правда, они в большей или меньшей степени лишены теоретической основы! Их авто­ры подвергаются двоякой опасности впасть в ошибку: во-пер­вых, потому, что они стараются обнаружить все характерное для данного языка й пренебрегают важнейшими чертами язы­кового строя, считая их менее «характерными» и принимая их за стилистические курьезы; и, во-вторых, потому, что из-за отсутствия определенной теории они исходят из какого-нибудь одного языка (скажем, немецкого), считая, что все, что чуждо немецкому языку, является «характерным» для другого языка.

Для венгерского языка наибольшее значение с этой точки зрения имеет капитальный труд Шимони. Обширный и весьма поучительный материал приведен также в статье Э. Леви. Обе работы широко использованы нами, но специальных ссылок на них мы в дальнейшем давать не будем.

Если грамматика представляет собой систему, то необходи­мо найти мельчайшие единицы, из которых образована эта система. Такой мельчайшей единицей считается морфема.

Согласно определению, данному Бодуэном де Куртенэ в «Проекте стандартной фонологической терминологии» («Projet du terminologie phonologique standardisee») на стр. 321, мор­фемой считается «unite morphologique non susceptible d’etre divisee en unites morphologiques plus petites» («морфологи­ческая единица, не поддающаяся разложению на более мелкие морфологические единицы»). Этот термин, созданный с фоно­логических позиций, оказался весьма продуктивным именно в фонологии. Почти всегда языковой текст можно разложить на ряд морфем. Большую пользу фонологии принес также термин «стык морфем», без него фонология была бы немыслима. Существование морфем в языке общепризнанно.

Однако полезно еще раз рассмотреть природу этого понятия. В указанной выше работе в определении морфемы есть одно слово с неясным смыслом: морфология. В своем обычном зна­чении морфология — это раздел грамматики, в котором рас­сматривается все то, что меньше слова. В этом случае под морфологией, видимо, понимают учение о форме (в противо­положность учению о значении). Однако, как мы уже говорили, до сих пор еще не доказано, что в языке действительно суще­ствует противопоставление формы и значения. Пока это не сделано, мы вправе искать не морфологический, а грамматиче- окий элемент.

Для грамматики морфема не может считаться неделимым целым.

Это подтверждается, например, следующими случаями:

1. У английских слов foot — feet, tooth — teeth явно две функции: во-первых, функция семантемы —«нога», «зуб», во- вторых, функция числа — единственное и множественное. Тако­му разделению в других примерах соответствуют две различ­ные «морфемы»: hand|0 «рука»— hand|s «руки». В связи с этим мы имеем право сказать: в грамматике существуют мельчайшие неделимые единицы, которые можно назвать семами. (По сооб­ражениям аналогичного характера, правда, с «морфологичес­кой» точки зрения, проф. Трнка говорил о «морфологических экспонентах», стр. 57.) Сема большей частью, хотя и не всегда, выражается непрерывной последовательностью фонем, то есть она обычно является тем, что принято называть «морфе­мой». Граница между семами очень часто четко выражена,

в связи с чем можно говорить о стыке сем, а не о морфемном стыке.

2. Если все же считать морфему основным элементом, то еще труднее объяснить случаи, когда одна и та же функция выра­жается двумя морфемами: в финском языке иллатив, генитив, партитив и номинатив звучат следующим образом: sanaan, sanan, sanaa, sana (основа sana- «слово»). В этих случаях функция выражена, во-первых, с помощью внутренней флексии и, во-вто­рых, с помощью суффикса или с помощью «нулевой морфемы». Как же можно считать в этом случае морфему основным грамма­тическим элементом?

3. Рассмотрим еще пример: чешек. йеп|а «жена, женщина», syn|a «сына», mSst|a «города». Здесь налицо две морфемы: мор­фема корня и морфема окончания. Однако мы вынуждены зафиксировать и функциональные элементы (семы) падежа и чис­ла, которые содержатся отчасти в окончании, отчасти в корне; другими словами, мы вынуждены выйти за пределы морфемы. Поэтому мы вправе утверждать, что мельчайшей грамматиче­ской единицей является сема.

Если мы признаем основным грамматическим элементом сему, то тогда возникает еще один вопрос: действительно ли существует в грамматике морфема?

В некоторых языках сема всегда или почти всегда выра­жается особой «морфемой». Например, в турецком языке, как мы увидим ниже, имеется только одна «морфема» с двумя функ­циями — это окончание 1-го лица множественного числа у гла­гола. Поэтому в грамматике турецкого языка морфема играет весьма скромную роль.

В других языках ситуация иная. Так, например, в чешском языке две семы очень часто образуют только один фонемный ряд. Это явление наблюдается лишь в окончаниях. В чешском языке — мы покажем это ниже — действует правило, согласно которому имена существительные и прилагательные, а также глаголы оканчиваются фонемным рядом, состоящим из двух или трех сем, то есть они должны иметь двухсемную морфему окончания, отличающуюся от других односемных морфем. Другими словами, в грамматике чешского языка морфема играет важную и самостоятельную роль, и в системе морфем возникают новые важные противопоставления.

Теперь вернемся к старому вопросу о форме и функ­ции. Можно было бы предположить, что в противопоста­влении семы и морфемы выражается противопоставление формы и функции. Для этого как будто бы имеются все основа­ния. Действительно, язык можно разложить на ряд акустико­моторных единиц, которые характеризуются непрерывным

фонемным рядом и весьма часто к тому же «стыком морфем». Концептуальная сторона языка также поддается расчленению на ряд единиц; одна морфема выражает одну или несколько таких единиц. Но как установить идентичность морфем? Как рассматривать омонимичные и синонимичные морфемы? Допус­тим, например, что в чешском языке окончание -а в форме родительного падежа единственного числа для слова mest|a «города» идентично окончанию -а именительного падежа множе­ственного числа — mest [ а «города»; напротив, окончание -а в форме именительного падежа единственного числа zen|a «жена» и т. д., по-видимому, не имеет ничего общего с оконча­нием -у, -е и т. д. родительного падежа единственного числа в zen|y, dus|e, kost | і и т. п. Можно было бы также предполо­жить, что и в немецком языке морфема Bauer в значениях der Bauer «крестьянин» и das Bauer «клетка для птиц» идентична. Но существование таких единиц в языке маловероятно. Во вся­ком случае, оно доказывается с трудом. Конечно, можно было бы возразить, что различие между омонимичными морфе­мами состоит в том, что они сочетаются с разными морфемами. Однако в чем же заключается это различие? С фонологической точки зрения форма der отличается как от des, так и от den. Это означает, что разницу между der Bauer и das Bauer мы обнаруживаем только по концептуальным различиям между артиклями мужского и среднего рода. Следовательно, и раз­личие между обеими морфемами Bauer носит концептуальный характер.

Нечто подобное можно наблюдать и в явлениях, которые обычно именуются синонимией. Однако синонимия является специальным понятием семантики. Синонимичными считаются семантемы, семиологически настолько близкие, что их можно признать равнозначными. Хотя уже было доказано, что в дей­ствительности такие семантемы не равнозначны однако старое название можно сохранить. Здесь же мы рассмотрим иной случай. Например, морфемы родительного падежа единствен­ного числа zen|y «жень'і», dus | е «души», kost | і «кости» и т. д. в чешском языке или латинские bon | us «хороший», mel | ior «лучше», opt|imus «самый лучший» явно взаимосвязаны. В различных сочетаниях используется либо одна, либо другая морфема. Следовательно, они представляют собой комбина­торные варианты одной и той же морфемы. В конкретном примере можно догадаться (так же, как в случае фонологиче­ских комбинаторных вариантов), с какой семой сочетается данный вариант, однако его функция всегда остается неизмен­ной. Назовем это явление омосемией. Если, таким образом, омосемичные морфемы считать вариантами одной и той же морфемы, то при определении морфемы необходимо учитывать и концептуальную сторону.

То же следует сказать и о «морфемном стыке». Он очень редко выражается фонологически. Например, фонология ничего не говорит нам о морфемном составе венгерских слов аг|а ч