ФОРМАЛЬНЫЕ КЛАССЫ И ЛЕКСИКОН ЯЗЫКА

XVI. 1 Значимые явления языковой сигнализации бывают двух видов: лексические формы, которые состоят из фонем, и грамма­тические формы, которые состоят из таксем (признаков аранжиров­ки; см.

1) Наименьшая и не имеющая значения единица языковой сиг­нализации: фемема;

а) лексическая: фонема;

б) грамматическая: таксема,

2) Наименьшая единица языковой сигнализации, имеющая зна­чение: глоссема, значение глоссемы —ноэма;

а) лексическая: морфема, значение морфемы —семема;

б) грамматическая: тагмема; значение тагмемы —эписе­мема;

3) Значимая единица языковой сигнализации, наименьшая или комплексная: языковая форма; значение языковой формы —язы­ковое значение;

а) лексическая: лексическая форма; значение лексической формы — лексическое значение;

б) грамматическая: грамматическая форма; значение грам­матической формы —грамматическое значение.

Каждая лексическая форма связана с грамматическими фор­мами в двух направлениях. С одной стороны, лексическая форма, даже когда она взята сама по себе, абстрагированно, обнаружи­вает значимую грамматическую структуру. Если это комплексная форма, она обнаруживает определенную морфологическую или синтаксическую конструкцию (duchess, poor John); если же это морфема, она может характеризоваться теми или иными морфо­логическими признаками (будучи, например, модифицированной морфемой; ср. men «люди» или ran «бежал»; см. § XIII.7). В немо- дифицированной морфеме (man «человек», run «бежать») отсутствие грамматической конструкции может рассматриваться как положи­тельный ее признак.

Функции лексических форм представляют собой очень сложную систему. Некоторые функции, являясь общими для большого числа форм, характеризуют обширный формальный класс; так, в англий­ском языке функции, которые характеризуют формальный класс субстантивных выражений (служащих для образования такого типа предложений, как обращение; занимающих при глаголе позицию действующего лица, или прямого объекта, или же позицию об­стоятельства с предлогом; лежащих в основе притяжательных при­лагательных и т. п.), являются общими для практически неогра­ниченного количества слов и словосочетаний. На основе различных функций могут возникать частично совпадающие формальные классы. Так, выполнение функции действующего лица характерно для субстантивных выражений и для типично инфинитивных сло­восочетаний (to scold the boys would be foolish «бранить мальчиков было бы глупо»). Другие функции могут быть ограничены весьма немногочисленными лексическими формами или вообще только одной лексической формой; например, словосочетания, концент­рирующиеся вокруг существительного way «путь, способ», являют­ся, по-видимому, единственными субстантивными выражениями, которые функционируют как наречия образа действия и которым со­ответствует вопросительный субститут how? «как?» (this way «таким путем (образом, способом)», the way I do «так, как я делаю» и т.

Отдельные лексические формы могут вследствие попеременной принадлежности к разным формальным классам (см. § XII. 14)

ю* обнаруживать необычные сочетания функций. Так, egg «яйцо» является в английском языке исчисляемым существительным (the egg, an egg), но оно встречается также и как вещественное суще­ствительное (Не spilled egg on his necktie «Он запачкал яйцом гал­стук»). Salt «соль» —вещественное существительное и, соответст­венно, имеет множественное число только в специализированном значении «виды, разновидности соли». Однако, перейдя в дру­гой подкласс, существующий внутри данного класса, salt образует также и форму множественного числа salts «соли» (как в Epsom salts «сернокислый магний, английская соль») со значением «со­стоящий из частиц», и в этом смысле оно принадлежит к тому же подклассу, что oats «овес», grits «овсяная крупа» и т. п. Англий­ское слово man «человек» —это исчисляемое, личное существи­тельное мужского пола (a man, the man..., he), но, входя одно­временно в другой класс, оно может рассматриваться также и как имя собственное, как, например, в man wants but little «много ли человеку надо»; man is a mammal «человек — мле­копитающее животное». Слово one из-за сложности своих функ­ций принадлежит, собственно, к пяти разным формальным классам. В качестве детерминатива (см. § XII. 14) оно подчи­няется правилу, согласно которому всем исчисляемым сущест­вительным в единственном числе должен предшествовать опре­делитель из указанного класса (one house «один дом», one mile «одна миля»); в качестве обычного числительного one встречается вместе с определенными детерминативами (the one man «тот са­мый (один ) человек», this one book «эта одна книга», my one friend «мой один-единственный друг»); one замещает неопределенный ар­тикль а с анафорой существительного (см. § XV. 10), когда ника­кого другого определителя нет: Неге are some apples; take one «Вот несколько яблок; возьми себе одно»; оно употребляется в качестве независимого местоимения со значением «любой че­ловек вообще».

XVI. 2. Грамматика языка включает таким образом сложную систему правил (таксем селекции), согласно которым каждая лексическая форма используется только в определенных установ­ленных функциях; каждая лексическая форма закреплена всегда за обычными формальными классами. Для того чтобы описать грам­матический строй того или иного языка, нужно определить фор­мальные классы каждой лексической формы и выявить, какие при­знаки побуждают говорящих причислить ту или иную лексическую форму к определенному формальному классу.

Традиционный ответ на этот вопрос мы встречаем в школьных грамматиках, где делается попытка установить формальные клас­сы на основе общих значений того или другого класса — иными словами, исходя из значений, общих для всех лексических форм данного формального класса. В школьной грамматике говорится, например, что существительное—это «название лица, места или вещи». Такое определение предполагает наличие более обшир­ных философских и научных знаний, чем те, которыми обладает человечество, и подразумевает, далее, что формальные классы языка совпадают с классификациями, которые дал бы философ или ученый. Является ли, например, fire «огонь» вещью? На протя­жении более чем столетия физики полагали, что это скорее дей­ствие или процесс, чем какая-либо вещь. Исходя из этой точки зрения, глагол burn «гореть» здесь больше подходит, чем суще­ствительное fire. Наш язык обозначает прилагательным hot «горячий», существительным heat «жара» и глаголом to heat «нагревать» то, что физик считает движением частиц (молекул). Аналогичным же образом в школьной грамматике класс существи­тельных множественного числа определяется с помощью значения «более, чем одно (лицо, место, вещь)», но кто сможет на основании этого догадаться, что oats «овес» — это множественное число, тогда как wheat «пшеница» — это число единственное? Общие значения классов, подобно всем другим значениям, не поддаются опреде­лению в пределах лингвистики и в целом не совпадают со значе­ниями строго определенных специальных терминов.

Значения классов — это просто совокупность, или, другими словами, наиболее важные общие факторы грамматических зна­чений, которые сопутствуют формам. Сформулировать общее зна­чение класса — значит найти какую-то формулу, включающую все грамматические значения, в которых употребляются данные формы. В английском языке личные глагольные формы (runs «бе­жит», ran away «убежал», is very kind «очень добр», scolded the boys «бранил(а) мальчиков» и т. п.) встречаются только в одной позиции и только в одной конструкции, а именно как действие в конструкции «действующее лицо—действие» (John ran away «Джон убежал»). Даже тогда, когда они используются изолирован­но, они выступают только как завершающие предложение, которое, соответственно, предполагает какое-либо действующее лицо. Те­перь мы можем сформулировать значение конструкции «дейст­вующее лицо — действие» в очень приблизительном виде, как «А совершает В», где А — номинативное выражение (John), а В - выражение с личной глагольной формой (ran away). Такая форму­лировка определяет для нас значения двух указанных позиций: значение позиции действующего лица —«тот, кто совершает В», и значение позиции действия —«то, что совершает А». Следова­тельно, поскольку в английском языке выражения с личной гла­гольной формой встречаются всегда в этой и только в этой позиции, общее значение данного класса тождественно значению этой их единственной позиции, а именно — «совершено предметом». Если мы определим общее значение более крупного формаль­ного класса глаголов как «действие», тогда общим значением класса личных глагольных выражений в английском языке будет «(действие), совершенное действующим лицом».

В тех случаях, когда формальный класс характеризуется более чем одной функцией, общее значение класса определить труднее, но и здесь оно является не чем иным, как производным от грамма­тических значений, в которых данные формы употребляются.

Приведенных примеров вполне достаточно, чтобы показать, что общие значения классов не поддаются строгому и четкому оп­ределению и потому не могут служить основой для лингвистиче­ского исследования. Это лишь неясные ситуативные признаки, которые невозможно определить в терминах лингвистики. Люди, говорящие по-английски и употребляющие субстантивные выра­жения этого языка в рамках общепринятых функций, отнюдь не руководствуются при этом соображениями о том, обозначает ли каждая использованная ими лексическая форма предмет. Формаль­ные классы, подобно другим лингвистическим явлениям, могут быть определены не в терминах значения, но только в терминах лингвистических (то есть лексических или грамматических) при­знаков.

XVI. 3. Формальный класс той или иной лексической формы обусловлен для говорящего (а следовательно, и для адекватного описания данного языка) структурой и составом этой формы, на­личием в ней особого составляющего — показателя (marker) — или идентичностью самой формы.

1. Комплексная форма обычно причисляется к тому или иному формальному классу в зависимости от ее структуры и состав­ляющих. Такое эндоцентрическое словосочетание, как fresh milk «свежее молоко», принадлежит к тому же формальному классу, что и его главная часть или его центр (см. § XII. 10). В таком экзо- центрическом словосочетании, как in the house «в доме», содержится типичное составляющее (в нашем примере предлог in «в»), которое обусловливает его отнесение к совершенно определенному формаль­ному классу. Таким образом, формальный класс словосочетания обычно определяется, в сущности, по формальному классу одного или более включенных в него слов. По этой причине говорящему (и грамматисту) не приходится иметь дело с каждым словосочета­нием в отдельности. Формальный класс почти любого словосочета­ния известен, если известны синтаксические конструкции и фор­мальные классы слов. Формальные классы слов являются, следо­вательно, основными и для синтаксиса. Школьная грамматика признает это: она пытается, правда, при помощи ошибочных мето­дов, определить формальные классы слов, особенно наиболее об­ширные из этих формальных классов (части речи), и затем пока­зывает, как составляются словосочетания.

2. Иногда функция словосочетания обусловлена каким-либо осо­бым составляющим, показателем [маркером]. В английском языке, например, словосочетания, состоящие из предлога to и инфини­тивного выражения, относятся к особому формальному классу маркированных инфинитивных словосочетаний, функция которых отличается от функций немаркированных инфинитивных выраже­ний, поскольку первые выступают в качестве действующего лица (to scold the boys was foolish «бранить мальчиков было глупо»), а также определений к существительным, глаголам и прилагатель­ным (a chance to go «возможность пойти»; he hopes to go «он надеется пойти»; glad to go «рад пойти»). Определительные прилагательные образуют, соединяясь с существительными, словосочетания, кото­рые характеризуются известной закрытостью: this fresh milk «это свежее молоко» не может быть далее дополнено прилагатель­ными, что отличает его от fresh milk или milk (см. § XII.10). В тех случаях, когда какой-то небольшой по объему формальный класс обусловливает особую функцию в словосочетании, формы этого класса можно рассматривать как показатели. Так, например, английские определительные прилагательные, предлоги, сочини­тельные и подчинительные союзы можно считать такими показа­телями; они образуют небольшие формальные классы, и наличие в словосочетании какой-либо из форм этого класса в известном отношении обусловливает формальный класс данного словосочета­ния. Другими примерами подобных форм могут служить частицы в китайском и тагальском языках (см. § XII.13).

3. Наконец, лексические формы могут.условно или нерегулярно относиться к какому-то формальному классу, на принадлежность к которому не указывает ни их структура, ни какой-либо показа­тель. Так, словосочетание in case «в случае, если» имеет структуру «предлог + существительное» и тем не менее употребляется как подчинительный союз: In case he isn’t there, don’t wait for him «В случае, если его там нет, не ждите его». Словосочетания this way «этим способом, так», that way «тем способом», the other way «иначе», the same way «так же» имеют субстантивную структуру, но используются они как глагольные определители особого под­класса (образа действия), и им соответствует вопросительный суб­ститут how? «как?». Аналогичным образом некоторые существи­тельные и словосочетания с существительными являются в англий­ском языке сами по себе или в словосочетаниях глагольными опре­делителями класса when? «когда?»: Sunday «в воскресенье», last winter «прошлой зимой», tomorrow morning «завтра утром». Фор­мальные классы английских слов в значительной степени услов­ны: ничто не указывает нам на то, что man «человек», boy «маль­чик», lad «парень», son «сын», father «отец» — существительные мужского пола, что run «бежать», bother «беспокоиться» — гла­голы, что sad «грустный», red «красный», green «зеленый» — при­лагательные и т. д. В высшей степени условно определяется фор­мальный класс морфем. При исчерпывающем описании того или иного языка должны быть зафиксированы все формы, функция ко­торых не обусловлена ни их структурой, ни тем или иным показа­телем. Описание должно, следовательно, включать лексикон, или список морфем, с указанием формального класса каждой морфемы, а также списки всех комплексных форм, функции которых в какой- то мере нерегулярны.

XV 1.4. Формальные классы не являются взаимоисключающими, но перекрещиваются и частично совпадают друг с другом, вклю­чаются один в другой и т. д. Так, в английском языке номинатив­ные выражения, выступающие в функции действующего лица, включают как субстантивные слова, так и маркированные инфини­тивы (to scold the boys would be foolish «бранить мальчиков было бы глупо»). С другой стороны, среди субстантивных слов мы нахо­дим некоторые местоименные формы, которые в силу своей сверх- дифференцированности не используются в качестве субъекта дей­ствия: те «меня, мне», us «нам, нас», him «его», her «ее», them «им, их», whom «кому, кого». Одна группа субстантивных слов —герун­дии (scolding — букв, «ругание») —принадлежит к тому же формальному классу, что и инфинитивы и другие глагольные фор­мы, поскольку герундии выступают в качестве главного члена для некоторых типов определителей, таких, как объект (scolding the boys «ругание мальчиков»). По этой причине систему частей речи в языках, подобных английскому, трудно описать удовлетвори­тельно: перечень частей речи будет зависеть от того, какие функ­ции мы сочтем наиболее важными.

Часто, однако, можно провести границу между обширными формальными классами, подобными упомянутым выше, и мелкими классами — такими, как класс существительных типа foot «нога», goose «гусь», tooth «зуб» или ох «бык» (с неправильными формами множественного числа). Крупные формальные классы, которые делят без остатка либо весь лексикон, либо тот или иной важный формальный класс на формальные классы, приблизительно равные по величине, называются категориями. Так, части речи английско­го языка (существительное, глагол, прилагательное и т. д.) являют­ся категориями этого языка. Категориями следует считать и суще­ствительные единственного и множественного числа, поскольку эти два формальных класса, приблизительно равных по величине, являются подразделениями, полностью охватывающими весь фор­мальный класс существительных. В целом формы словоизменения, которые встречаются соответственно в каждой парадигме, также представляют категории, например различные формы глагольной парадигмы, включая формы согласования личных глаголов (am : is : are или was : were) и пересекающиеся с ними формы времени и наклонения личных глаголов (he is : he was : he were).

He все категории, однако, являются словоизменительными. Выбор местоимения he «он» или she «она» влечет за собой деление всех английских существительных (одушевленных) на категории мужского и женского пола, но вместе с тем для их различения не существует ни особого окончания, ни регулярного словопроиз­водства. В этих целях лишь спорадически используются те или иные показатели (count «граф»: countess «графиня», Paul «Поль» : Pauline «Полина», Albert «Альберт» : Alberta «Альберта»), со­вершенно нерегулярное словопроизводство (duck «утка» : drake «селезень», goose «гусыня» : gander «гусак»), словосложение (he-goat «козел», billy-goat «козел», bull-buffallo «буйвол»), супплетивные образования (son «сын» : daughter «дочь», ram «ба­ран» : ewe «овца») или просто переход из одного класса в другой (a teacher... he «учитель ... он»: a teacher ... she «учительница ... она»; Francis «Франциск» : Frances «Франческа»).

Далее, некоторые категории являются синтаксическими и выступают не в словоизменении, а в словосочетаниях. Таковы категории определенности и неопределенности существительных (a book «какая-то книга» : the book «известная, определенная кни­га»), или, в английском языке, категория аспекта (wrote : was writing), завершенности действия (wrote : had written)[42], или за* лога (wrote : was written «писал : был написан»).

Категории языка, особенно те, которые затрагивают морфо­логию (book «книга» : books «книги»; he «он» : she «она»), настолько всепроникающи, что любой человек, стоит ему только начать изу­чать свой язык, обязательно заметит их. В обычном случае этот человек, зная только свой родной язык или еще какие-либо дру­гие, ему близкородственные, может ошибочно принять категории своего языка за универсальные формы речи, или «человеческого мышления», или даже самого мироздания. Поэтому значительная доля того, что считается «логикой» или «метафизикой», представ­ляет собой не что иное, как неумело перефразированные основные категории языка, родного для того или иного философа. Задача лингвистов будущего — сравнение категорий различных языков и выяснение того, какие из них представляют собой явления уни­версальные или по крайней мере широко распространенные. Так, формальный класс, соответствующий английским субстантивным выражениям с общим значением класса «предмет», существует, по-видимому, повсеместно, хотя во многих языках это отнюдь не условный класс, подобно английским существительным, но класс, обусловленный в значительной степени наличием показателей, как в малайском или китайском языках (см. § XII.13).

XVI. 5. Наши знания об окружающем мире свидетельствуют о том, что некоторые языковые категории соотносятся с классами реальных предметов. Так, можно допустить, что наш неязыковой мир действительно состоит из предметов, действий, качеств, свойств и отношений, которые сопоставимы с существительными, глаго­лами, прилагательными, наречиями и предлогами английского языка. Тем не менее и в этом случае оказывается, что во многих других языках перечисленные классы предметов не находят отра­жения в соответствующих системах частей речи. Более того, нам все равно пришлось бы определять части речи английского языка не по их соотношению с различными явлениями реального мира, но лишь по их функциям в синтаксическом строе английского языка.

Это отчетливо проявляется в том обстоятельстве, что языки с разветвленной системой частей речи всегда содержат абстрактные формы, в них существуют параллельные формы с одинаковым лек­сическим значением, которые используются в различных синтак­сических позициях. Так, глагол типа run «бежать» или прилага­тельное smooth «гладкий, ровный» не могут выполнять роль дей­ствующего лица, но для выполнения этой функции имеются формы абстрактных существительных типа run «бег» (как в The run will warm you up «Бег согреет вас») и smoothness «гладкость, уравно­вешенность». Было бы ошибкой полагать, что подобные абстракт­ные формы встречаются только в языках культурных народов; они встречаются во всех языках, которые закрепляют различные формальные классы за различными синтаксическими пози­циями.

Категории языка, следовательно, нельзя определять в терми­нах философии; определяя их по формальным признакам, мы можем столкнуться с большими трудностями при попытках описания их значений. Чтобы показать это, достаточно обратиться к некоторым из наиболее известных категорий.

Число, как оно выступает в противопоставлении единственного и множественного числа в английском языке, приближается, по- видимому, к какой-то универсальной категории человеческой реак­ции. Тем не менее случаи, подобные oats «овес» наряду с wheat «пшеница», или Epsom salts «английская соль» наряду с table salt «столовая соль», за пределами языка, очевидно, никакого оправда­ния не имеют.

Категория рода в английском языке сближается с внеязы- ковым различением личности и пола, но даже здесь некоторые жи­вотные (the bull «(определенный) бык» ... he или it) и другие пред­меты (the good ship «(определенное) хорошее судно» ... she или it) трактуются по-разному. Категории рода в большинстве индоевро­пейских языков— типа двучленной системы во французском языке или трехчленной системы в немецком (см. § XI 1.7) — не соответ­ствуют ничему реальному в мире, и это справедливо в отношении большинства таких классов. В алгонкинских языках все люди и жи­вотные относятся к одной категории — «одушевленному» роду, но к нему относятся также и некоторые предметы, например: «мали­на», «чайник» и «колено». Все остальные предметы, в том числе и «земляника», «чаша», «локоть», относятся к другому, «неодушев­ленному» роду. В некоторых языках банту число подобных клас­сов доходит до двадцати, причем классификация по числу наслаи­вается здесь на классификацию по роду.

Категория падежа —число падежей колеблется от двух, как в английском (he «он» : him «его»), до двадцати или около этого, как в финском языке,— напоминает различные ситуации реаль­ного мира, но при этом в их соотношении никакой последователь­ности уловить нельзя. Так, в немецком языке объект действия при глаголе стоит в винительном падеже, как вег bat mich[e:r'ba:t mix] «он попросил меня», но некоторые глаголы требуют объекта в да­тельном падеже, как в ег danktemir [е:г 'dagktemi:r] «он поблаго­дарил меня»; ср. также примеры из латинского языка, приведен­ные в § XI 1.8.

Категория времени на первый взгляд представляется рациональ­ной, особенно в языках типа латинского, где различается на­стоящее (cantat «он поет»), прошедшее (cantSvit «он пел») и будущее (cantabit «он споет») время, но даже и здесь можно обнаружить, что эта категория не соответствует нашему внеязыковому опыту: для передачи прошлых событий в латыни, как и в английском языке, используется «историческое настоящее», и значения латин­ских временных форм в целом включают указания не только на относительное время.

В английском языке категория аспекта различает действие «точечное» (некоторые грамматисты называют его перфективным или совершенным), рассматриваемое как бы в целом (Не wrote the letter «Он написал письмо»), и «длительное» (durative) (некоторые называют его имперфективным, несовершенным), которое продол­жается какой-то известный период времени и на протяжении которого может произойти еще что-то другое (Не was writing the letter «Он писал письмо»). Для практических ситуаций это значе­ние трудно уловимо, и в английском языке наблюдаются явные случаи изменения указанного соотношения:, так, некоторые гла­голы постоянно выступают в «точечных» временах (I think he is there «Думаю, что он там»; Не is funny «Он смешон») и бывают дли­тельными только в определенных конструкциях или значениях (I am thinking of him «Я (все время) думаю о нем»; Не is being funny «Он смешит»). В русском языке, где виды во многом сходны с английскими, некоторые глаголы, такие, как «есть» или «пить», постоянно выступают в дуративной форме.

Распространенной глагольной категорией, отсутствующей в английском языке, является итеративность действия, в соответ­ствии с которой различаются действие однократное и действие пов­торное, как в русском языке Он бежал домой (как-то однажды) и Он бегал домой (неоднократно, например каждый день) ^г.

Категория завершенности, или перфективности, противопостав­ляет имперфективное, незавершенное действие действию перфек­тивному, завершенному, результаты которого сказываются и в настоящем: ср. Не writes «Он пишет» и Не has written «Он напи­сал» (перфект.); Не is writing «Он пишет» (длит.) и Не has been writing «Он писал» (длит., перфект.); Не wrote «Он написал» и Не had written «Он написал» (перфект.); Не was writing «Он писал» (длит.) и Не had been writing «Он написал» (длит., перфект.). Раз­личие между этими формами едва ли можно определить в терми­нах практической ситуации, и в разных языках обнаруживается неодинаковая дистрибуция подобных форм.

В английском языке существует много наклонений, переда­ющих разное отношение действия к его реальному протеканию. Морфологически в английском языке дифференцируются «реальное» (Не is Ьеге«Он здесь») и «нереальное» действие (If he were here «Если бы он был здесь»), но синтаксически здесь выделяется целый ряд форм, которые характеризуются своеобразным употреблением не­которых нерегулярных («вспомогательных») глаголов, за которыми следует инфинитив без частицы to: Не will write «Он хочет напи­сать»; shall write «должен написать»; can write «может написать»; must write «должен написать»; may write «возможно, напишет». Следует отметить, что в этих сочетаниях инфинитив довольно часто является точечным и только изредка дуративным[длительным] (I shall be writing «Я буду писать» (длит.)); в русском же языке в будущем времени, которое довольно точно соответствует англий­ским сочетаниям с shall или will, вид различается ничуть не менее последовательно, чем в настоящем или прошедшем времени. Ис­пользование различных наклонений связано во многих языках с различиями в синтаксической позиции и согласовании. В англий­ском языке, например, нереальность выступает только в придаточ­ных предложениях, вводимых с помощью if «если» или though «хотя», или в сочетании с формами наклонения, выраженными сло­восочетаниями: Не would help us «Он помог бы нам» выражает не­реальность по сравнению с Не will help us «Он поможет нам». Аналогичные осложнения обнаруживаются при использовании различных наклонений и в других языках, например во француз­ском; ср. Je pense qu’il vient [za paⁿs k і vje^ri] «Думаю, что он при­дет», где глагол придаточного предложения стоит в изъявительном (реальном) наклонении, но Jene pense pas qu’il vienne [za n paⁿs

день» не отличаются от Не played a set of tennis (точечн.) «Он сыграл партию в теннис» и Не was playing a set of tennis (длит.) «Он играл партию в теннис». В латинском, французском и новогреческом повторное действие и длительное действие слились в один класс: франц. II ecrivait [il ecrive] значит «Он писал» (однажды, или многократно, или обычно). В русском языке повторные дей­ствия рассматриваются как длительные, но в пределах дуративного класса они отличаются, по крайней мере для некоторых глаголов, от однократных ра к і vjen] «Я не думаю, чтобы он пришел», где глагол придаточ­ного предложения употреблен в сослагательном (возможном) наклонении.

XVI. 6. Как мы видели в § XVI.3, функция некоторых форм обусловлена их составляющими или их структурой. Если какая- либо функция обусловлена именно таким образом, говорят, что она регулярна; если же функция не обусловлена подобным образом, то она считается нерегулярной. Так, если известно, что слова fox «лиса» и ох «бык» представляют собой нарицательные существитель­ные единственного числа, которые колеблются между неличным (средним) и личным мужским родом, то мы можем сказать, что слову fox присуща регулярная функция сочетания с суффиксом множественного числа [-ez] в форме foxes «лисы» (поскольку эта функция наблюдается у бесчисленного множества существитель­ных единственного числа), но что ох характеризуется нерегулярной функцией, поскольку оно сочетается с суффиксом множественного числа [-п]. Лингвисты обычно применяют термины регулярный и нерегулярный к самой форме и говорят, например, что fox -—это «регулярное» существительное, а ох — «нерегулярное»; следует, разумеется, специально указать ту функцию, по отношению к которой употребление этих терминов справедливо, так как в остальных своих функциях существительные fox и ох совершенно сходны. Расширительно лингвисты употребляют эти термины так­же по отношению к результирующим формам, в которых данные функции проявляются, и говорят, например, что форма множест­венного числа foxes является регулярной, а форма множествен­ного числа oxen —• нерегулярной.

Говорящий может использовать форму в той или иной регуляр­ной функции даже в том случае, если он никогда эту форму не слышал: он, возможно, произнесет форму foxes, даже если никогда раньше этой конкретной формы множественного числа не встречал. Однако употребить ту или иную форму в нерегулярной функции он может, только если когда-либо слышал, как ее используют в данной функции: oxen «быки» произнесут только те говорящие, которые слышали эту форму от других говорящих. Таким образом, при описании языка регулярные функции можно сформулировать для всего формального класса в целом; можно, например, сформу­лировать правила регулярного образования множественного числа английских существительных, не прибегая к перечислению всех существительных этого языка. Напротив, при нерегулярности функций мы вынуждены перечислять все формы данного класса: мы должны выделить существительное ох, к которому во мно­жественном числе присоединяется -еп, а также существительные foot «нога», tooth «зуб», goose «гусь», которые образуют множест­венное число с помощью субститута [ij] и т. п.

Если принять такое различие, то можно сказать, что любая форма, которую говорящий способен произнести, не встречая ее до этого, является регулярной по своим непосредственно составля­ющим и отражает регулярные функции своих составляющих, а любая форма, которую говорящий может произнести лишь после того, как он ее слышал от других говорящих, является нерегуляр­ной. Строго говоря, следовательно, каждая морфема языка пред­ставляет собой нерегулярность, поскольку говорящий может ис­пользовать ее, только услыхав, как ее употребляют другие, а тот, кто знакомится с описанием какого-либо языка, узнает о существовании той или иной морфемы лишь в том случае, если она была зарегистрирована в этом описании специально. Лексикон по существу представляет собой приложение к грамматике — это список основных нерегулярных форм. Это становится еще более очевидным, если принять во внимание значения, по­скольку значение каждой морфемы принадлежит ей лишь в силу условной традиции. В таком языке, как английский, где каждая морфема условно причисляется к какому-либо грамматическому классу, эта особенность должна быть рассмотрена как нерегуляр­ность: говорящий должен убедиться на опыте, а лингвист, описы­вающий язык, особо зафиксировать тот факт, что pin «булавка» является существительным, spin «прясть» —глаголом, thin «тон­кий» — прилагательным, in «в» — предлогом и т. д. Эту задачу обычно также оставляют за лексиконом; грамматика фиксирует только те виды нерегулярностей, которые присущи не всем мор­фемам данного языка, а термины регулярный и нерегулярный при­меняются только по отношению к тем признакам, которые прояв­ляются в грамматике.

Если допустить такое ограничение, то окажется, что большин­ство языковых форм регулярно в том смысле, что говорящий, ко­торому известны их составляющие и грамматическая модель, мо­жет произнести их, никогда не слыхав раньше; более того, иссле­дователь не может надеяться перечислить их все, поскольку воз­можности сочетания практически бесконечны. Так, например, в английском языке классы номинативных выражений и личных глагольных выражений настолько обширны, что многие вполне ве­роятные конструкции «действующее лицо—действие», как, скажем, A red-headed plumber bought five oranges «Рыжий водопроводчик купил пять апельсинов», быть может, никогда раньше не были про­изнесены. Однако никогда нельзя быть уверенным, что подобное утверждение справедливо по отношению к тому или иному конкрет­ному сочетанию, которое нам случится услышать. Грамматическая модель (тип предложения, конструкция или субституция) часто называется аналогией. Регулярная аналогия позволяет говорящему произносить языковые формы, которых он раньше не слышал; мы говорим, что он произносит их по аналогии со сходными формами, которые уже встречал.

Напротив, нерегулярная аналогия может охватывать ряд форм, но говорящий редко произносит новую форму по аналогии с теми, которые он слышал. Например, словосочетания at least «по край­ней мере», at most «самое большее», at best «в лучшем случае», at worst «в худшем случае», at first «сначала», at last «наконец» построены по одинаковой модели (at + прилагательное на -st), но аналогия ограничена только очень небольшим количеством форм. В at all «совсем» (где прилагательное не кончается на -st и наблюдается нерегулярное сандхи) и в don’t «не надо» мы стал­киваемся с уникальной аналогией. Когда в быт вошел автомобиль, любой говорящий мог с равным успехом образовать сложные слова automobile-driver «водитель автомобиля» по аналогии с cab-driver «извозчик» (букв, «водитель кэба»), truck-driver «водитель грузови­ка» и т. д.; напротив, такое сложное слово, как cranberry «клюква», с уникальным первым членом, произносится лишь теми говорящими, которые его уже слышали. Если мы примем во внимание значения, мы сможем сказать то же самое о говорящем, который называет словом blackbird «дрозд» определенную разновидность птиц, потому что данное сложное слово приобрело это значение в силу условной традиции. Такая форма, как charlestoner «тот, кто тан­цует чарльстон», образована по регулярной аналогии с dancer «тот, кто танцует», waltzer «тот, кто танцует вальс», two-stepper «тот, кто танцует тустеп» и т. п., но такая форма, как duchess «герцогиня», уникальна (см. § Х.6). Промежуточными между ними являются случаи, подобные словам женского рода на -ess, которые в общем и целом не выходят за пределы традиционных форм: мы говорим poetess «поэтесса», sculptress «женщина-скульптор», но не *раіпЬе88«художнесса». Иногда, правда, говорящий может продол­жить эту аналогию, образуя такие формы, как, скажем, profitee* ress «спекулянтка», swindleress «мошенница». Даже английские корнеобразующие морфемы (см. § XIV.9) характеризуются извест­ной гибкостью. Услыхав такую форму, как squunch, со значением «шагать по мокрой земле, хлюпая и увязая», мы не можем опре­делить, слышал ли ее говорящий раньше или он использует анало­гию: [skw-І, как в squirt «разбрызгивать», squash «раздавливать, расплющивать», и [-oncl, как в crunch «хрустеть, скрипеть под ногами».

Регулярные аналогии языка —это не что иное, как навыки субституции. Предположим, например, что говорящий никогда не слышал конструкции Give Annie the orange «Дай Анни апельсин», но что он слышал и произносил ряд форм, подобных следующим:

Baby is hungry. Poor Baby! Baby’s orange. Give Baby the

orange!

«Ребенок голо- «Бедный ребе- «Апельсин ре- «Дай ребенку

ден». нок!» бенка». апельсин!»

Papa is hungry. Poor Papa! Papa’s orange. Give Papa the

orange!

«Папа голоден». «Бедный папа!». «Папин апель- «Дай папе апель­син». сині»

Bill is hungry. Poor Bill! Bill’s orange. Give Bill the

orange!

«Билл голоден». «Бедный Билл!» «Апельсин Бил- «Дай Биллу

ла». апельсин!»

Annie is hung- Poor Annie! Annie’s orange...........................................

ry-

«Анин голодна». «Бедная Анни!» «Апельсин Ан­ин».

Кроме этого, у говорящего уже выработался навык — ана­логия, в соответствии с которой он использует Annie в тех же позициях, что и Baby, Papa, Bill, и потому в соответствующей ситуации он произнесет новую форму Give Annie the orange! «Дай Анни апельсин!». Когда говорящий произносит комплексную фор­му, мы в большинстве случаев не в состоянии установить, слышал ли он ее прежде или образовал ее сам по аналогии с другими форма­ми. Образование какой-то формы по аналогии с другими формами напоминает решение пропорционального уравнения, в котором с левой стороны будет неопределенно большой ряд отношений:

Baby is hungry: Annie is hungry >

Poor Baby: Poor Annie *> = Give Baby the orange : x

Baby’s orange : Annie’s orange I

или:

dog : dogs «собака : собаки» ч

pickle: pickles «пикули» (ед. ч.): «пикули» (мн. ч.) I = radio : х

potato : potatoes «картофелина : картофелины» j «приемник»

piano : pianos «рояль : рояли» )

XVI. 7. Сила и богатство языка заключается в морфемах и тагмемах (типах предложений, конструкциях, субституциях). Ко­личество морфем и тагмем любого языка исчисляется тысячами. К тому же в каждом языке существуют еще многочисленные ком­плексные формы со специализированными значениями, которые не могут фигурировать в чисто лингвистическом описании, но которые играют важную роль на практике. Лингвист может, на­пример, установить, что английские сложные слова типа blackbird «дрозд», bluebird «синица», whitefish «сиг» или словосочетания типа give out «выдавать», fall out «выпадать», throw up «извергать» не­сут специализированные значения, но он не в состоянии опреде­лить точно эти значения, хотя в практической жизни они столь же необходимы и полезны, как и любые другие семемы.

Согласно общераспространенной точке зрения, богатство языка зависит будто бы от числа используемых в нем различных слов, но это число не поддается определению, поскольку слова свободно создаются по аналогии с различными морфологическими конструк­циями. Например, после того как мы приняли за отдельные слова play «играть», player «игрок» и dance «танцевать», следует ли нам выделить в качестве отдельного, четвертого слова dancer «танцор», если оно не содержит никакой дополнительной глоссемы? Если следует, тогда количество слов в каждом языке оказывается прак­тически бесконечным. Когда нам говорят, что Шекспир в своих произведениях использовал 20 тысяч различных слов, а Мильтон в своих поэмах — около 8 тысяч, то мы делаем отсюда ошибочный вывод, что менее красноречивые говорящие используют гораздо меньше слов. То, что Шекспир употребил так много различных слов при таком сравнительно небольшом объеме текста, который за­ключен в его сочинениях, свидетельствует о гениальности Шек­спира; однако этот объем текста невелик по сравнению с объемом речевых высказываний, которые в течение года произнесет даже неразговорчивый человек. Мифы о крестьянах, рабочих или дика­рях, которые используют будто бы лишь несколько сотен слов, ни на чем не основаны. Насколько возможно подсчитать (не при­нимая, скажем, во внимание словоизменительные формы языка, подобного английскому), каждый взрослый говорящий употреб­ляет примерно от 20 тысяч до 30 тысяч слов; если же он получил образование, то есть если он знаком с какой-либо профессиональ­ной лексикой и книжными словами, то его словарный запас ока­жется еще богаче. Более того, каждый человек понимает больше слов, чем сам использует.

Относительную частотность различных лексических и граммати­ческих единиц (морфем и тагмем) в том или ином языке можно изучить в том случае, когда в нашем распоряжении имеются много­численные записи обычных высказываний. В последующих главах мы покажем, что отсутствие таких записей — одно из препятствий для исторического изучения языка, поскольку колебания в час­тотности глоссем играют важную роль в изменениях, происходящих во всех языках.

Частотность большинства лексических форм, несомненно, под­вержена значительным колебаниям, зависящим от различных прак­тических обстоятельств. Такие слова, как, например, thimble «наперсток» или stove «печка», возможно, вообще не встретятся даже в длинных отрезках речи; тем не менее подобные формы будут употреблены любым говорящим, как только в них возникнет необ­ходимость. С другой стороны, наиболее часто встречающиеся фор­мы как лексические, так и грамматические, постоянно навязывают­ся говорящему структурой языка. Все произведенные до сих пор подсчеты имели в качестве объектов только слова. Установлено, что наиболее распространенные слова (the «определенный артикль», to «к», is «есть» и т. д.) неизменно составляют высокий процент того, что говорится.

XV 1.8. Практический вопрос о том, что можно сказать на раз­ных языках, часто смешивается с проблемами значения слов и их категорий. В одном языке словосочетание используется там, где в другом языке используется одно слово, а в третьем — связанная форма. Значение, которое является категориальным в одном язы­ке (как, например, множественность предметов в английском), в другом языке может выступать только при наличии определенного практического стимула. Что же касается денотации, то все, что можно сказать на одном языке, вне всякого сомнения, можно сказать и на другом. Различия будут касаться только структуры форм и их коннотаций, то есть оттенков значения. То, для выра­жения чего в одном языке достаточно одной морфемы, может в другом языке потребовать длинного словосочетания; то, для чего в одном языке достаточно одного слова, может в другом языке быть выражено в виде словосочетания или даже аффикса. Эле­менты значения, представленные в одном языке, поскольку они в этом языке относятся к какой-то категории, даже если они нереле­вантны для практической ситуации, будут отсутствовать в другом языке. По-английски говорят Pike’s Peak is high «Пик Пайка высок», употребляя глагол настоящего времени; по-китайски или по-русски в аналогичном высказывании какой-либо элемент настоя­щего времени отсутствует.

Поразителен тот факт, что наименьшие единицы сигнализа­ции — глоссемы—в различных языках существенно различаются по своей реальной значимости. Это справедливо даже по от­ношению к близкородственным языкам. Там, где англичане говорят ride, немцы скажут reiten ['rajten], если речь идет о поездке вер­хом на лошади, но fahren l'fa:ren], если имеются в виду другие способы передвижения — в автомобиле, трамвае, поезде и т. п. Там, где англичанин употребит предлог on «на», немец скажет auf, если сила тяготения способствует контакту (например, on the table, но auf dem Tisch «на столе»), но в других случаях немец употребит предлог ап (например, on the wall, но an der Wand «на стене»). Английскому morning «утро» соответствует французское matin [mateⁿ], за исключением тех случаев, когда утро рассматри­вается как отрезок времени, в течение которого могло произойти какое-то событие; ср. I slept all morning «Я спал все утро» или during the morning «в течение утра»; в этом случае во француз­ском языке используется производное matinee [matine]. Даже явления, которые легко поддаются определению и классифика­ции, совершенно по-разному трактуются в разных языках. Нет ничего более определенного, чем термины для обозначения про­стого биологического родства между людьми. И тем не менее, кро­ме слов, соответствующих английским brother «брат» и sister «сестра», в немецком языке существует множественное число Geschwister [ge'svister], включающее оба пола, как в Wieviele Geschwister haben Sie? [vi: 'fi:le ge'svister 'harben zi:?] «Сколько у вас братьев и / или сестер?» В некоторых языках здесь исполь­зуется одно слово независимо от пола,-как в тагальском языке; ср. [kapa'tid]. Английскому brother в тагальском языке соответ­ствует словосочетание [kapa'tid па la'la:ki], где последнее слово значит «мужчина», а английскому слову sister «сестра» — [kapa'tid па ba'barji], с определением «женщина». С другой стороны, в неко­торых языках в терминологии родства учитывается относительный возраст: в китайском языке ['ко¹ ко¹] «старший брат», ['cjurj¹ ti⁴] «младший брат», ['cje³ cje³] «старшая сестра», ['mej⁴ mej⁴] «млад­шая сестра». С еще более сложной терминологией мы сталкиваемся в языке меномини. Лучше всего объяснить ее, используя англий­ское слово sibling, которое значит «брат или сестра». В меномини имеются следующие термины: [ne?neh] «мой старший брат», [neme:h] «моя старшая сестра», [nehse:h] «мой младший брат или сестра», [neko:?semaw] «мой брат», если говорит женщина, и «моя сестра», если говорит мужчина, [ne:hkah] «мой брат» (говоря­щий— мужчина), [ne:tskeh] «моя сестра» (говорящий—жен­щина). Общее название—термин [ni:tesjanak] «мои братья и сестры»—ср. англ. my siblings—используется во множест­венном числе, если речь идет о родственниках обоего пола и не все братья и сестры моложе говорящего.

Интересно, что термины родства не только варьируются, как в вышеприведенных примерах, но и используются в ситуациях, которые невозможно определить. В языке меномини названия бра­та и сестры употребляются также в отношении двоюродных братьев и сестер при условии, если родители кузенов (кузин) того же самого пола, что и говорящий: мужчина говорит [ne:hkah] о сыне брата своего отца и т. д. Более того, эти и некоторые другие тер­мины передаются по наследству: сын сына брата отца называется тоже [ne:hkah]. Именно поэтому значение по существу зависит от того, насколько прочно подобные родственные связи сохраняются в памяти и признаются.

Аналогичным образом и названия растений ни в одном языке не соответствуют, например, той классификации, которая сущест­вует в ботанике, не говоря уже о таких расплывчатых терминах, как tree «дерево», shrub «куст, кустарник», bush «куст, кустарник», herb «трава как лекарственное растение», reed «тростник», grass «трава».

Даже в такой сфере, как числительные, обнаруживается немало своеобразного. Английская десятеричная система (twenty-two «двадцать два», thirty-five «тридцать пять» и т. д.) сохраняет следы двенадцатеричной системы, или системы исчисления по дюжинам (eleven «одиннадцать», twelve «двенадцать» вместо *one-teen, *two-teen). Другие нерегулярности являются чисто формальными; ср. two : twenty : second : half «два : двадцать : второй : половина» или three : thirteen : thirty : third «три : три­надцать : тридцать : третий». Далее, коннотации некоторых чис­лительных, таких, как three «три», seven«ceMb», іЬігіееп«тринад- цать», или таких дополнительных терминов, как dozen «дюжина», score «два десятка», gross «гросс» (двенадцать дюжин), математичес­ки не могут быть определены. В датском языке существуют остатки двадцатеричной системы или системы исчисления по двадцати. Во французском языке от шестидесяти до семидесяти девяти счи­тают без специального слова для промежуточной цифры — семи­десяти: «семьдесят» — это soixante-dix [swasaⁿt-dis], букв, «шесть- десят-десять»; «семьдесят один» - soixante et onze [swasaⁿt e oⁿz] «шестьдесят и одиннадцать» и т. д.; «восемьдесят» — quatre-vingt [katra veⁿ] «четыре по двадцать»; и затем прибавляют по единице вплоть до ста; таким образом, «девяносто два» по-французски будет звучать: quatre-vingt douze [katra veⁿ du:z] «четыре раза по двад­цать и двенадцать». У народов, которым редко приходится исполь­зовать большие числа, существует очень мало и соответствующих числительных: говорят, что бушмены хэм считают простыми чис­лительными только до трех, а для обозначения цифры четыре употребляют сочетание «два и два» и т. п.

И в других сферах, которые доступны научному анализу, мы не всегда тем не менее можем получить критерий для языко­вой классификации. Так, цвет, например, зависит от частоты пре­ломленных или отраженных световых волн. Видимый спектр пред­ставляет собой непрерывную шкалу частот. В разных язы­ках, однако, для различных частей этой шкалы используются разные названия (ср. такие английские названия цветов, как red «красный», orange «оранжевый», yellow «желтый», green «зеле­ный», blue «синий», violet «фиолетовый»; см. § IX. 1). Нам пришлось бы поломать себе голову, решая, в каких точках цветовой шкалы фактически начинается и кончается область каждого термина цвета в английском языке. Если показывать людям цвета, постепенно пе­реходящие один в другой, то мы скоро обнаружим, что между ча­стотами, которые называются последовательно, скажем, как «жел­тый» или «зеленый», располагается пограничная зона, где обозна* чения цветов колеблются. Если бы мы вышли за пределы европей­ской цивилизации, мы бы обнаружили совершенно иное распре­деление наименований цвета.

Для большинства значений у нас отсутствует даже такое при­ближение к внеязыковым фактам. Термины, относящиеся к со­циальному поведению, такие, как love «любовь», friend «друг», kind «добрый», hate «ненавидеть», можно было бы определить в терминах этнографии, фольклора и социологии, при условии если бы эти науки достигли такого совершенства и точности, о которых сейчас приходится лишь мечтать.

Значения слов, обозначающих состояние говорящего, ощущае­мое только самим говорящим, например queasy «испытывающий тошноту», qualmish «чувствующий приступ тошноты», sad «печаль­ный», gay «веселый», glad «радостный», happy «счастливый», можно было бы определить, только если бы мы обладали детальными све­дениями о том, что происходит в теле живого человека. Но даже всего этого было бы недостаточно для определения языковых зна­чений, меньше связанных с практическим опытом, как, например, категории рода у существительных или категории вида у глаголов. Нет, по-видимому, никакого реального критерия, с помощью кото­рого можно было бы определить род существительного в немецком, французском или латинском языках: охарактеризовать значение эписемемы «мужской род» в подобных языках — значило бы просто перечислить показатели существительных мужского рода, а также существительных, условно относящихся к этому классу, и ска­зать, что то общее в реальных практических ситуациях, что при­суще всем этим предметам, и есть «значение» категории мужского рода. То же относится и к глагольным видам в английском языке: различие между wrote «написал, писал» и was writing «писал» настолько трудно уловимо, настолько неодинаково у разных гла­голов и в различных словосочетаниях, что тот, кто пытается опре­делить это значение, не сможет сделать ничего лучшего, как при­бегнуть после изложения основных принципов к иллюстрации ска­занного с помощью примеров.